Зал. Небольшой, мест на сто. Нет никаких украшений - все обыденно; нет музыки, шума, шепота зрителей. Зал пуст. Во всяком случае моему взгляду открывается лишь первые пять рядов и они не обременены весом зрителей. Не знаю, может есть кто-то еще, но по мертвецкой тишине делаю вывод, то никого нет. В первом ряду, по середине, сидит человек, лица не разобрать. Одет в черное, коротко стрижен. Руки в черных перчатках педантично лежат на коленях, спина чрезвычайно пряма. Правая нога, образуя нечто крестообразное, закинута на левую. Мой взгляд медленно движется в сторону сцены. Свет не погашен, стало быть, спектакль еще не начался. По мере того, как мне открывается крупный план сцены, свет гаснет. Спустя некоторый промежуток времени, я вижу человека в черном, но уже со сцены. Лица по-прежнему нет. Снова те же пять рядов, что я видел до этого - больше моему взору недоступно. Это первый раз, когда я действительно могу утверждать, что вижу я. Я - актер. Мне нужно играть в спектакле, сценария которого, как мне показалось сперва, я не читал и в глаза никогда не видел. Нервные узлы в моем мозгу не содержат следов реплик спектакля. Однако, я не испытываю эмоций: страх, озадаченность, волнение - во мне ничего такого нет. Я даже не слишком хочу знать кто этот человек, почему он один и - что куда более важно! - почему я на сцене. Ощущение такое, словно у меня нет языка или, по крайней мере, я нем, а от тишины кажется, что еще и глух. Так продолжается некоторое время. Все та же тишина. На мгновение пролетела мысль, что человеку в первом ряду абсолютно все равно начну ли я когда-нибудь играть роль. Прошло еще немного времени. Вот тут, внезапно, ко мне приходит осознание, что тот человек, с педантично сложенными руками и актер на сцене одно лицо. Передача информации не нуждается в том, чтобы голосовые связки содрогали воздух - у нас мысленная, телепатическая связь. Даже отпала потребность в этом немом моноспектакле. Ведь все что знает актер, то (как неожиданно) знает и одинокий зритель. Голос извне диктует сцены, которые должны разыгрываться, но ничего не происходит. Все статично, динамика умерла в этих стенах. Я не смог увидеть прошлого, настоящего, будущего, не смог почувствовать чувств, воскресить лица людей, к которым когда-то питал самые нежные чувств. Темнота, она сожрала нас. И мы покатились по ее пищевому тракту в бездну. Этот черный фон сжимается в маленький серый клубок, как если бы кто-то скомкал газету руками и появляется одна из улиц Нью-Йорка, где человек с портфелем в руках выбрасывает скомканную газету в урну. Затем он ловит такси, исчезает в нем и удаляется, движимый газами сгоревшего бензина, вдоль по улице к высотным зданиям. Я открываю глаза...