«Теперь я мертв. Я стал строками книги в твоих руках...»

В июле 1932 года к Волошину заехал Николай Чуковский (сын Корнея Чуковского). За несколько дней до этого у Волошина случился удар (что-то вроде инсульта).

М. Волошин скончался 11 августа в 11 часов утра на 56-м году жизни . 12 августа. Погребен на горе Кучук-Енишары (впоследствии получившей название Волошинской).
"Макс, необычайно толстый, расползшийся, сидел в соломенном кресле,- вспоминает Н. Чуковский.- Дышал он громко. Он заговорил со мной, но слов его я не понял - после удара он стал говорить невнятно. Одна только Марья Степановна (жена Волошина) понимала его и в течение всей нашей беседы служила нам как бы переводчиком.



При всем том он был в полном сознании. Когда я сказал ему, что стихи его пойдут в "Новом мире", лицо его порозовело от радости. Снова и снова почти нечленораздельными звуками просил он меня повторять привезенную мною новость. Через несколько дней у него был второй удар, и он умер.

Он лежал в саду перед своим домом в раскрытом гробу. Гроб казался почти квадратным - так широк и толст был Макс. Лицо у него было спокойное и доброе - седая борода прикрывала грудь. Мы узнали, что он завещал похоронить себя на высоком холме над морем, откуда открывался вид на всю коктебельскую долину. Гроб поставили на телегу, и маленькая процессия потянулась через накаленную солнцем степь. До подножия холма было километра три, но мы сделали гораздо больший путь, так как обогнули холм кругом - с той стороны на холм подъем был легче. И все же лошадь на холм подняться не могла, и метров двести вверх нам пришлось нести гроб на руках.

Это оказалось очень трудным делом. Макс в гробу был удивительно тяжел, а мужчин среди провожающих оказалось только пятеро... Солнце жгло немилосердно, и, добравшись до вершины, мы были еле живы от усталости. Отсюда мы увидели голубовато-лиловые горы и мысы, окаймленные белой пеной прибоя, и всю просторную, налитую воздухом впадину коктебельской долины и далекий дом Волошиных с деревянной башенкой, и даже дельфинов, движущихся цепочкой через бухту. Знойный воздух звенел от треска цикад в сухой траве. Могильщики уже вырыли яму, гроб закрыли крышкой и опустили в светло-рыжую сухую глину. Чтец Артоболевский, высокий, худой, в черном городском пиджачном костюме, прочел над могилой стихотворенье Баратынского "На смерть Гете":

Предстала, и старец великий смежил
Орлиные очи в покое;
Почил безмятежно, затем совершил
В пределе земном все земное!
Над дивной могилой не плачь, не жалей,
Что гения череп - наследье червей...

И мы поплелись вниз с холма".
- - - - - - - - - - - - - - - - -

«Теперь я мертв.
Я стал строками книги
В твоих руках...»

Теперь ты мертв. Но не книгой стихов, не только книгой остался ты в мире, отошедший брат, милый спутник, мудрый друг: остался всем своим образом, единственным и неповторимым, живым образом, не тускнеющим в нашей памяти. Ты остался в неуловимых излучениях развоплощенной воли, в голосах стихий, в той особенной тишине, которая цветет на высокой твоей могиле. Над прахом твоим шелестят сухие травы, веет вольный ветер пустыни, мохнатые звезды дрожат в глубокой синеве киммерийских ночей. О вечном возврате твердят бессонные волны Понта Евксинского, омывая берег твоей земли: набегают, отступают и вновь возвращаются волны.

Пусть маятник времени для тебя остановился, пусть навсегда замкнулся круг твоих прозрачных и протяжных коктебельских дней. Но если существует, вопреки твоей смерти, огромный и древний мир, тобою познанный, изжитый и снова воплощенный; если он все так же многоцветен и многозвучен; если в этом мире существует, наперекор твоей смерти, упоительная невероятность познания и любви; если мы, оставшиеся, встречаясь друг с другом, произносим твое имя и каждый читает в глазах другого повесть о тебе, как о сущем,— не нужно нам ни догадок, ни доводов, ни знамений для того, чтобы знать и верить — с такою же силой, с какою знал и верил ты — что смерть принадлежит жизни, как и рождение: так дыхание распадается на вдох и выдох, так прилив сменяется отливом, так сжимается и расширяется сердце, так замирает ямб на женской рифме, чтобы воспрянуть в рифме мужской.

...Мы не судим, не мерим, не взвешиваем,— мы только помним: всегда верный самому себе, неутомимый в творчестве, ненасытный в познании, щедрый в дружбе, бережно хранящий «закон святого ремесла»,— ты шел путем неустанного восхождения над временным и тленным.

Эрих Голлербах.
«Памяти Максимилиана Волошина». Август 1932 г.
http://tsvetayevs.org/company/voloshin_h42.htm