Путешествие на край России. «Поездка в Крым» В.А. Жуковского

Дорожные записки выдающегося поэта, автора знаменитых баллад, переводов, члена Петербургской Академии Художеств, который пользовался любовью в кругах русского образованного общества в начале XIX века, современному читателю почти незнакомы.

«Поездка в Крым» первого русского романтика — фрагмент из позднейшей серии его «Дневников».
Это короткое путешествие в сентябре 1837 года, которое совершалось в рамках обширного путешествия Его Императорского Высочества по России со 2 мая до декабря. Василий Андреевич Жуковский, состоявший в свите Наследника (будущего императора Александра II), придавал большое значение этому событию.

В письме к императрице Александре Федоровне 10 мая 1837 года из Ярославля он говорил: «Наше путешествие можно сравнить с чтением книги, в которой теперь великий князь прочтет одно только оглавление, дабы получить общее понятие о ея содержании. После начнет он читать каждую главу особенно. Эта книга Россия; но книга одушевленная, которая сама будет узнавать своего читателя, и это-то узнание есть главная цель теперяшняго путешествия»

. В статье «Путешествие по России Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича» в первом номере «Современника» за 1838 год Жуковский назовет его самой «радостной неожиданностью» 1837 года, достопамятного «многими происшествиями». «Мое любопытное путешествие»3, — скажет о нем наследник престола в письме к Николаю I.

1830-е годы в России без преувеличения могут быть названы годами путевых записок. В каждом номере «Северной пчелы» помещались отрывки из путешествий русских или иностранных авторов. П.А. Плетнев сетовал, что Жуковский не публикует свое описание поездки в Крым, где пребывал на службе. Он угадал, написав в 1838 году в «Современнике» следующие строки о «Путешествии В.А. Жуковского по России»:

В. Жуковский. Портрет работы К. Брюллова (1837)

«Эти прекрасные страницы истории, в свое время не вышедшие в свет, будут считать отложенным капиталом литературы». Мы уже, вероятно, никогда не узнаем, не захотел или не нашел времени напечатать свои дорожные записи наставник Александра Николаевича. Всё это «обстоятельства», о которых Плетнев тогда же сказал, что они «кажется, оставят надолго нашего поэта в долгу перед отечеством и всеми почитателями его таланта». Только в 1901 году в Приложении к «Русской старине» были впервые опубликованы «Дневники» Жуковского благодаря подвижничеству ученого-археографа и библиографа Ивана Афанасьевича Бычкова.

Именно он имел дело с бумагами знаменитого поэта, пожертвованными его сыном Павлом Васильевичем Жуковским в 1884 году в Императорскую Публичную Библиотеку, между которыми находились несколько дневников. На «весьма важное» их значение для биографии Жуковского Бычков обратил внимание еще в составленном им в 1887 году описании этих бумаг. Он не только в полном виде напечатал «Дневники» Жуковского, но и «счел не бесполезным сопроводить их некоторыми, лишь самыми необходимыми, объяснительными примечаниями».

Научный подвиг Ивана Афанасьевича Бычкова очевиден. Если учесть пробелы в серии дневников поэта, краткость, зачастую однословность заметок, неразборчивость почерка, карандашные строки (записная книжка, озаглавленная «Поездка в Крым» 31 августа-сентября 1837 г., «писана большей частью карандашом»), то стремление Хранителя Отделения рукописей Публичной Библиотеки определить логику развития дневниковых записей, установить их даты заслуживает безусловного уважения, примечания — доверия. Мы убедились в этом после просмотра «Северной пчелы» за 1837 год, на страницах которой подробно освещалось Русское путешествие Наследника, мартовского тома «Современника» за 1838 год, «Описания пребывания императорской фамилии в Крыму в сентябре 1837 года» С.В. Сафонова (Одесса, 1840), дорожных писем С.А. Юрьевича, состоявшего при цесаревиче флигель-адъютантом: разночтений с записями Жуковского почти нет.

В «Путеуказателе по России», составленном зимой 1836/ 37 годов В.А. Жуковским и К.И. Арсеньевым, среди «примечательностей» на пути Его Высочества важнейшими были города, селения, лица Юга.

Заметим:/b> маршрут был определен очень быстрый, и впечатления были мимолетными. Не случайно в письме к графине Л.К. Виельгорской из Вятки 18 мая 1837 года прозвучало: «наша скачка» . Интересно сопоставить письма Жуковского и Юрьевича. Из Казани 22 июня 1837 года Жуковский обращается к императрице с всеподданейшею просьбой: «чтобы по прибытии в Вознесенск не оставаться в Вознесенске, а прямо ехать вместе с Арсеньевым в Крым:

«Я желаю иметь более времени и свободы для обозрения нашей Италии, которую, вероятно, после не удастся увидеть».

Путешествие наставника великого князя Александра Николаевича на край Империи «по собственному желанию» и полувековой этап присоединения Крыма к России совпали. К этому добавилась и смерть Пушкина в день рождения великого поэта-романтика, что можно рассматривать как знак, что он хотел что-то сказать Пушкину на Юге, а возможно, и нам. Во всяком случае не взглянуть на четко обозначенные в дневнике 1837 года «Пребывание в Одессе с 27—30 августа» и «Поездку в Крым» было бы большим упущением.
Жуковский искал на берегах Черного моря друга, Поэта, ученика, хотел побыть с ним вместе. На это указывают многие отметки его «крымского» дневника. «Выехали 31 в ½ 7 после обеда, отобедав с Николаем Раевским, который много говорил о Пушкине». Это ему Пушкин посвятил поэму «Кавказский пленник». «9 сентября, четверг. Бахчисарай. Путешествие пешком. Городничий. Дворец. Осмотр горниц ночью. Двор. Пушкин<а> фонтан... 11, суббота. Чтение Бахчисарайского Фонтана».

С Бахчисараем и Южным берегом связаны наиболее яркие эпизоды путешествия Жуковского по Крыму. Нет сомнений, что человек, путешествующий в темноте до Бахчисарая, спешащий при свете месяца в ханский дворец к воспетому Пушкиным Фонтану слез и слушающий или(и) читающий гениальные строки поэта, переживает его ранний уход как глубокую творческую и человеческую трагедию.

И вот: «20. Прогулка вместе с графинею Воронцовой» после разговоров во время обедов, вечеров с прибывшим 17 сентября в Алупку Раевским, и, наконец: «21, вторник. Приезд ночью в Орианду. Прерванная любезная сцена. Фикельмон. Интересный разговор о политике, Пушкине, драме, романах, В. Скотте, Шатобриане, Тургеневе, истории». Слова «политика, Пушкин, история» не потерялись в обрамлении переезда из Алупки в Ореанду, встреч с людьми блестящего круга, прогулок, завтраков, галантных сцен, рисования. Их предваряет единственное суждение, имеющее в отрывистых записях Жуковского характер прямой речи: «Вы, граф, в Крыму точно на конгрессе». Это о Нессельроде, которого он увидел во время посещения князя С.И. Мещерского из свиты императора. Нельзя забывать о совете Плетнева вслушиваться в суждения Жуковского, разобрать его слова, заметить самый образ его мыслей. Никто уже и никогда не прольет свет на то, какой смысл вкладывал в слово «конгресс», обратясь к Нессельроде, и о чем думал и что вспоминал во время «интересного разговора» с австрийским посланником Жуковский, для которого воспоминание было синонимом нравственности. Могли ли Жуковский и Фикельмон не знать, что имя Господина Вице-Канцлера (так весной 1837 года называла Нессельроде «Северная пчела») дойдет до потомков, помимо всего прочего, в связи с весьма любопытным обстоятельством: выездом 31 марта до м. Таурогена Нидерландского Посланника Барона Геккерена с подарком от Николая Первого стоимостью в 12 тысяч рублей.

Документальные материалы Архива внешней политики Российской империи свидетельствуют, что Нидерландский Посланник увозил с собой золотую, украшенную бриллиантами табакерку с портретом Его Императорского Величества». В газетах, и прежде всего в «Северной пчеле», такое событие не отмечено. И это при том, что обо всех пожалованных императором грамотах, бриллиантовых перстнях и фермуарах обязательно сообщалось в первых строках «внутренних известий». Черновики двух писем, в которых фигурируют три лица, открывающие галерею русских вельмож второй четверти XIX века: Государь Император, господин Вице-Канцлер и светлейший князь П.М. Волконский, министр Императорского Двора и Уделов, в какой-то мере устраняют препятствия, стоящие на пути более полного освещения и раскрытия нашего исторического прошлого. Можно высказать мнение: «политика, Пушкин, история» не случайно переплелись в ночном разговоре в Ореанде двух близких ко двору людей. Похоже, гуманистические спасители при дворе никого не спасали.
Все, что произошло с Пушкиным, не случайная авария 1837 года. Это сама эпоха. И тяжело переживающий трагедию России Жуковский искал следы Пушкина в ее Южном Доме.

Полуостров узнал в 1820 году Ученика, назвавшего его «златым пределом», «мирною страной, где все для сердца мило», через 17 лет пришел черед учителя. Он переезжал через пажити, где холод и зима», спускался по зигзагу во время путешествия в Бахчисарай, не побоялся отъехать в дождь до Каралеса через «разорванные утесы и волдыри утесов», проезжал густым лесом до Мердвена, спустился по Чертовой лестнице с помощью палки (!) по пути из Байдар в Алупку и молчал тогда, когда другие с «невольным трепетом» говорили о Крымском Чертовом Мосте

. Сколько их, таких спусков и взъездов по крутизне при ярком свете и темными ночами, преодолел Жуковский! Не забудем: ему было 54 года, у него болела нога, его мучила простуда, он не раз падал с лошади, испытывал на себе ошибки проводников, попадал в обвалы. Но, как видно из текста путевого дневника изломанного усталостью писателя, он по-прежнему жаждал полноты жизни, стремился в те уголки полуострова, где, возможно, не однажды бывал юный Пушкин.

Как здесь не вспомнить строки из письма В.А. Жуковского к С.Л. Пушкину 15 февраля 1837 года: «...еще по привычке продолжаешь искать его...»

Внимание Жуковского к Пушкину в Крыму можно рассматривать не только как прощальный жест старого русского друга, художника, учителя (учителя одновременно и другого лица русской славы: будущего Царя-Освободителя). Пушкин — часть Крыма, русской общественно-культурной жизни, той самой, на которую в сентябре 1837 года обращен пристальный взгляд Жуковского: он — ее участник и свидетель. Поиски им следов Пушкина означают, что в идее братства людей, в идее солидарности ученика и учителя он видел естественное проявление человеческого сознания, состояния души. Дневники позволяют отметить, что этот компонент не только присутствует в их «крымском» фрагменте, но и в самой истории его жизни и творчества. С тех пор как появился Пушкин, в поэзии мысль эта оказывала все более глубокое влияние на Жуковского. Она пронизала ночи и дни и отдельные творческие мгновения осени 1837 года на Черноморском побережье.

Не пропуская с первых шагов Русского путешествия ни одной достопримечательности, Жуковский и на юге глубоко воспринял все прекрасное и величественное не только в лицах, но и в природе. Он не был первым или единственным, кто писал о ней. Крымская осень дала жизнь путевой прозе и письмам Жуковского, Демидова, Григорьева, Муравьева-Апостола, Измайлова, как весна — воспоминаниям Всеволожского. Жуковский считал: «...надо изучать природу и с покорностью принимать то, что она даст, и будешь богат» (из письма Г.Ф. Рейтерну).

В момент, когда новые журналисты задумали преобразовать отечественный язык, искажая его, звучали голос здравого смысла и чистый русский язык в «Поездке в Крым». Описывая переезд из Алупки в Бахчисарай или из Байдар в Алупку, он использовал слова в точном значении, сгущал образ природы. 9 сентября. Утро, Ай-Петри, сосновый и дубовый лес, «прелестные места с просветами на реку и утесы при ярком освещении», потом тихая езда в темноте по долине среди тополей и утесов — все сливается: солнечный свет со светом месяца, взъезды по крутизне и спуск по зигзагу, утесы над рощами и речкой и вид на долину вниз с путешествием по равнине, или 15 сентября. Туман, утро, солнце, лес, игра лучей в лесу, разнообразные деревья, кустарник, камни — вновь возникает образ осеннего Крыма одновременно реальный и зримый и внутренне изменчивый. То, что Жуковский увидел в природе полуденного края, под кровлей живописной татарской хижины в Бинж-Ламбате или в домах местных помещиков, особенно в день приезда императрицы в Бахчисарай — 11 сентября — в одеждах, нравах, обычаях, рукоделии татар и караимов, оставило у него приятное впечатление: «Прекрасный вид собравшегося народа» (и, может быть, странный?) Его любознательность, интерес к окружающему миру и людям отмечали все современники.

Море, блеск воды, зелень (желтая ночью на ровной степи в начале сентября и багряная с яхонтовыми «пунктами» при ярком общем свете и красном свете сквозь облака в Байдарской долине вечером в середине месяца), «синие вершины» вдали и «фиолетовые на зеленом поле» вблизи, белые одежды татарских женщин, красный камзол и зеленое платье караима в белой чалме — цвет у Жуковского становится одним из главных средств построения дневниковых записей о Крыме, акцентирования наиболее существенного в них. И не случайно его биограф Плетнев скажет: «Он каждое чувство и каждое действие, изображаемое им, обставляет живыми картинами природы, списанными со всей художническою точностию. Сколько новых богатств в этом отношении открыли ему области, прилежащие к обеим сторонам Урала, на всем протяжении хребта его! Не говорим уже о Крыме и Южном его береге, который поэт изучил во всех отношениях».

Таврида, о которой В. Пассек в «Очерках России» напишет как об «опасной сопернице Италии и Швейцарии», имея в виду «ее пленительные долины и Чатырдаг», кажется, более всего удивила Жуковского своими небесами и садами.

Переполненный впечатлениями после обозрения Ришельевского лицея, Института благородных девиц, Ришельевского музея и библиотеки, посещения театра, где слушали оперу молодого Беллини, Жуковский через пять дней пребывания в Одессе покидает этот город, о котором не говорит ничего в отличие от Николаева («Город красивый», «Прекрасный чистый город»).

И вдруг — «Перекоп». Вслед за этой записью в «Дневнике» появляются слова, звучащие как название картины: «Лунная ночь с облаками». Не похоже на прежние записи о Юге. Как будто что-то изменилось вокруг настолько, что главным становится вот это впечатление художника от природной красоты. Тут же автор «Поездки в Крым», говоря о «дороге совершенною степью» (через 35 лет Евгений Марков в «Очерках Крыма» подчеркнет: «русскою степью»), отметит: «Подернутое небо», все то же небо, покрытое легким слоем облаков, как бы пеленой. Заметки немногословные, но в них уже читаются художественные описания виденного поэтом в ночь с 1 на 2 сентября в степном Крыму. Красота, рожденная от союза луны с облаками, вероятно, индуцирует появление путевых строк «Вид на горы», «Облака над ними» и «Прекрасное восхождение луны»: тема первых крымских записей продолжается. В ночь на 3 сентября уже в Симферополе Жуковский напишет: «Яркость луны» и «Горы как дым». Именно так: не в плане сравнения, а образа (облика) — «как дым». Любопытно, что и Ю.Н. Бартенев летом 1842 года сделает следующую запись в своем «крымском» дневнике: «...Здешние горы дымятся облаками или свинцовым туманом, их закрывающим»21. Завершается же «Поездка в Крым» тогда, когда путник скажет 30 сентября: «Перекоп». Однако раньше, 24 сентября, появится строка, как бы замыкающая сюиту картин, созданную Жуковским: «Переезд ночью в Алушту при лунном и звездном сиянии». Какое живописное изображение ночи и жизни! В Германии зимой 1821 года он отметил в «Дневнике»: «Жизнь наша есть ночь под звездным небом; наша душа в лучшие минуты бытия открывает сии звезды, которые не дают и не должны давать полного света, но, украшая наше небо, знакомя с ним, служат в то же время и путеводителями на земле»

. Чуть раньше там же, в Германии: «Мир существует только для души человеческой. Бог и душа вот два существа, все прочее — печатное объявление, приклеенное на минуту». Человека, для которого неясность и отдаленность всегда имели смысл, открытое небо, южные звезды в союзе с лунным светом могли смирять. Не о том ли «Подробный отчет о луне», представленный поэтом Государыне Императрице Марии Федоровне 18 июня 1820 года в Павловске? Лунное и звездное сияние обозначает и время. Судьба созерцающего его Жуковского отражалась в нем. Глядя в осеннее звездное небо, Жуковский в который раз постигал природу человеческого сердца. Весь его путь по Крыму — это яркий нескончаемый поток, не разделенный на дни, а скорее состоящий из них как мозаика. Было много переездов и много путешественников, но все обгоняло время, которое поэт считал «самым верным, сильным, но медленным создателем лучшего», — утро, день, вечер, ночь. Время всё помнит и всех. И всё и всех сохраняет: и ореховое дерево принца де Линя, и церкви, и монастыри на утесах и в прекрасных долинах, и «Пушкина фонтан», и его стихи, и его самого — вечного спутника Жуковского, и «Силу. Ея характер» при упоминании о Севастополе и Крыме, а ведь им еще только предстояло войти в мировую историю. Именно потому, что время возможно определить только через его соответствие дождю, осени, звездному свету, образ Крыма становится важным для понимания психологического облика художника и его творчества: без обращения к Южному слову Жуковского немыслимо издание полного собрания его сочинений.

Вероятно, прав В. Измайлов: «крымское чудо» — это сады. К слову Жуковского устремлен Никитский сад. К языку садов поэт устремлен давно. В 1805 году он считал садоводство «отдохновением вместе с чтением» (из «Журнала»). Для него, видевшего много знаменитых европейских садов, Никитский сад — один из нескольких заповедников России, источник, обогащающий плодами жителей Крыма и лечащий «всеми прелестями лучших климатов на воздухе» всех, в том числе и путешественников. В записной книжке не сказано, что Россия нашла «свою Италию» (об этом, как уже говорилось, речь в одном из писем императрице), но сравнение одной из крымских рек с швейцарскою Лучиной с «ее бурной стремительностью» оставляет ощущение райского места для отдыха, лечения и удовольствий.

Составители двухтомника «Крым в русской литературе» В.Н. Злобин и Е.В. Петухов говорили о Крыме начала XIX века: «Лопата русского сапера только еще пробивала первые дороги на Южном берегу, и были еще молоды первые парки, и в них еще не было ни мимоз, ни пальм, ни редких субтропических растений»

При всей молодости юных парков они имели и лавровые рощи, и корковый дуб, и редкую виноградную лозу. Какие блестящие имена звучат на страницах «Дневника» Жуковского: Ришелье, Румянцев, Стевен, Гартвис, Воронцов... — учредители и усовершенствователи русских садов! До Жуковского в 1823 году И.М. Муравьев-Апостол писал: «Я думал, что какой-нибудь волшебник занес меня в дремучий лес, на берега Амазоны: но дикость исчезла; передо мною Никитский сад, устроенный уступами на мысе... Я видел здесь мирт, кипарис, каковых лучше не видал в Андалуси и Тоскане; одним словом, здесь растут на открытом воздухе все деревья и кусты, коими гордятся южные края Европы...». «Драгоценный сад» — так назовут Никитский сад участники ученой экспедиции Анатолия Демидова в Южную Россию и Крым в октябре 1837 года. Ранее, в 1815 году, «романтическая природа Никитского сада с лучшей стороны» предстала В. Броневскому.

И вновь о саде пишет Жуковский, когда прибывает в Алупку. Только теперь речь о верхнем саде, охранявшем околодворцовое пространство Воронцовых: «из равняемых скал, между коими чудные растения, водопады, аллеи, пещеры». Это что-то наподобие висячих садов Семирамиды. И сегодня поражают своей изысканной красотой нижний и верхний пейзажные парки Алупкинского дворца со свободно изогнутыми аллеями, «хаосом» — естественным нагромождением диабазовых глыб. Эти сады с их светлым, как во времена Жуковского, началом соотносятся с Небом. До Жуковского П. Сумароков был убежден, что «Алупкинские сады превосходят все прочие».

В «Очерках Швеции» во время путешествия наследника по Европе поэт, сравнивая лабиринт скал в «гранитном царстве» с подобным в Алупкинском саду в Крыму, напишет: «...здесь камни голы, зеленый плющ их не одевает, и между ними не пробиваются лавры, а вместо живописных деревьев юга, обвитых плющом и виноградом, торчат на их голых вершинах и боках однообразные ели и сосны и изредка березы, которых корни сквозь трещины гранита проникают в землю и, переплетаясь на поверхности камня, составляют для него какое-то чудное, кружевное покрывало». Недаром в 1843 году Жуковский даст совет почтдиректору по Москве А.Я. Булгакову ехать в Крым, а не за границу.

Назначение путевых записок поэта и педагога свидетельствует, на наш взгляд, о том, что их автор мог ожидать встретить в читателе слушателя истории своих путешествий и созерцателя живописного пространства. И не удивительно, что Жуковский увозил из Крыма не только путевой дневник, приближающийся, по справедливому замечанию А.С. Янушкевича, к популярному в то время типу журнала-записок, но и альбом рисунков.

Он давно открыл в себе художника, а 13 октября 1830 года стал «почетным вольным общником Академии Художеств». В рукописи Ю.Ф. Виппера «История училища Живописи, ваяния и зодчества» отмечается, что 5 декабря 1843 года среди лиц, поступивших в Московское Художественное Общество до издания Устава, был признан Действительным Членом, не подвергаясь баллотировке, Василий Андреевич Жуковский. П.И. Нерадовский в Список художников с указанием дат рождения и смерти внес имя Жуковского. В архиве Государственного музея изобразительных искусств им. Пушкина имя В.А. Жуковского есть в издании «Русские граверы и их произведения с 1764 г.».

Верно, что из драгоценного художественного наследия поэта изданы в настоящее время «ничтожно малые крохи». Это касается и «крымского альбома». Благодаря публикации А.И. Коробочко в журнале «Юность» (1964), читатели узнали о существовании в Библиотеке Зимнего дворца зеленой папки с 93 рисунками Жуковского, подаренными им будущему императору Александру II.

Это их он назвал в записи от 18 сентября 1837 года: «Мои рисунки». Наверно, их имел в виду и Плетнев, когда говорил о работе Жуковского карандашом в помощь воображению и убежденно подчеркивал: «До какой степени он живописец не только с пером в руке, но и с карандашом. Это занятие он "столько же почти любит, как и поэзию"»32. Фотокопии с оригиналов четырех рисунков были помещены в «Юности»: «Саблы. Вид на Бешуй», «Шума. Ключ Кутузова», «Переход от Мердвена к Симеизу» и в «Науке и жизни» (1983, № 12): «Георгиевский монастырь в Крыму»33.

Недавно в отделе редкой книги Российской государственной библиотеки нами в ОРК РГБ обнаружено издание «Рисунки: Альбом» В.А. Жуковского34 из частного собрания Евграфа Евграфовича Рейтерна, сенатора, известного знатока изящных искусств, сына живописца Г. Рейтерна, друга и тестя В. Жуковского. Переплет сделан из белого муара на крышках и корешке. Это работа Э. Рау (конец XIX — начало XX в.).
Наше внимание привлекли две редкие литографии по рисункам В.А. Жуковского «Мисхор» и «Вид Симеиза из Алупки», исполненные в Германии и рисованные на камне И.-А.Лазинским. Они были опубликованы впервые в иллюстрированном вестнике для собирателей книг и гравюр «Русский библиофил» в № 7—8 за 1912 год, посвященном В.А. Жуковскому, затем в альбоме «Рисунки русских писателей XVII — начала XX века» (1988). Вероятно, первый рисунок поэт сделал 8 или 19 сентября, второй — 16-го. С.А. Юрьевич, восхищаясь Алупкинским дворцом, в письме к жене 20 сентября 1837 года не забыл отметить: «Жуковский наш снял очерк его». За полтора года до Юрьевича путешествовавший по «стране, необходимой для России», «завороженный Алупкой» Н.С. Всеволожский воскликнул: «Приятно было бы иметь табакерку из гринштейна, а здесь из него целый дворец!»

Вид Симеиза из Алупки. Литография И.-А. Лазинского по рисунку В.А. Жуковского (из быв. собрания Е.Е. Рейтерна). Отдел редкой книги Российской государственной библиотеки

Известно, что альбомы видов России 1837 года принадлежали также И.М. Виельгорскому, воспитаннику В.А. Жуковского3, и археологу Г.И. Спасскому. Рисунки Жуковского не только «говорят» об его уникальной способности к эстетическому восприятию Крыма»; они поддерживают в нас мысль, что ни для кого из тех, кто в том далеком сентябре побывал на юге, крымская тема не была столь существенной, как для него. Крым стал не просто темой писателя и художника, но исключительно важным личным переживанием. По дневниковой прозе Жуковского можно судить, каким был Крым в 1837 году, соединивший его в одно и то же время года на несколько недель с Пушкиным. Глядя на литографии по его крымским рисункам, видишь то Небо, по которому мчался великий князь, и оно действительно «прекрасно, широко и светло: это наша родная Россия». «Весь 1837 год прошел у него под знаком именно России — не в творчестве, а в жизни, — подчеркнул в беллетризованной биографии Жуковского Борис Зайцев. — В эти месяцы ему была показана Россия в разных видах, и обширно, и глубоко, и величественно».

Мисхор. Литография И.-А. Лазинского по рисунку В.А. Жуковского (из быв. собрания Е.Е. Рейтерна). Отдел редкой книги Российской государственной библиотеки

Для большинства читающей публики остается неизвестным и принципиальное существование видов Крыма в альбоме императрицы Александры Федоровны, адресата Жуковского в Русском путешествии. В альбоме среди прочих есть виды Бахчисарая, Ай-Петри, интерьеров Воронцовского дворца, сделанные 12—19 сентября 1837 года.

Дневниковое и изобразительное наследие В.А. Жуковского в его Отечестве оценено в гораздо меньшей мере, чем его поэзия. Что знали современники о его «Поездке в Крым»? Почти ничего. Неизвестными остались и его «Черты истории государства Российского» — плод деятельности как наставника цесаревича Александра Николаевича. А ведь он надеялся осенью 1837 года познакомить с ними русское общество. Однако «Черты истории...» были изданы в ограниченном числе экземпляров и лишь в 1880 году переизданы в 30-м томе «Сборника Императорского Русского Исторического Общества», посвященном годам учения наследника цесаревича (из сообщения И. Бычкова в «Русском вестнике»).

Только однажды, 3 мая 1902 года, записи Жуковского в дневнике его о пребывании в Крыму, напечатанные в «Русской Старине», покажутся «так обстоятельны и интересны» членам Таврической Ученой Архивной Комиссии, что они позволят себе привести в «Известиях» ТУАК эту часть дневника целиком и дополнить примечания к тексту дневника, сделанные Бычковым, в некоторых местах своими. Очевидно, что и Б.Л. Модзалевский, редактор и составитель примечаний к «Архиву Раевских» (СПб., 1908), хорошо знал «записи Жуковского», опубликованные И.А. Бычковым.

В последние годы дневники Жуковского становятся предметом внимания исследователей и все же продолжают оставаться лакуной, препятствующей осознанию его творческой и духовной эволюции, общественно-культурной жизни России первой половины XIX века прежде всего потому, что сто лет не переиздавались. В 20-томном собрании сочинений классика нашей литературы, издающемся ныне, «Дневникам» отведены 13 и 14 тома (в 1999-м вышел первый том, в 2000-м — второй). В «Литпамятниках», куда А.С. Янушкевич давно отдал тексты «Дневников», их издание не осуществлено. До сих пор не издан «крымский альбом» и не сбылась мечта автора статьи в «Юности» А.И. Коробочко: о систематической публикации графического наследия Жуковского: превосходные рисунки, по-своему комментирующие его литературное творчество, для большинства читателей остаются неизвестными.

Возврат забытых страниц нашей истории — и каких! — повысит интерес к прошлому. Сентябрьский дневник, равно как и рисунки Василия Андреевича Жуковского, — источники русской «биографии» Крыма — должны занять в национальной культуре место, соответствующее их подлинному значению.
Перспективы поисков и исследований этих пластов творчества великого русского романтика по-прежнему открыты. Они и в целом дневник Русского путешествия, и «полный живописный маршрут промелькнувшего перед глазами» необходимы для познания внутреннего мира и нравственных запросов человека нескольких эпох, для будущей Истории Русской Словесности и Искусства. «Московский наблюдатель» так отозвался о сочинениях Пушкина: «Всякий образованный Русский должен иметь у себя всего Пушкина: иначе он и не образованный и не Русский» (1838, кн. 1, апрель). Сказанное в полной мере относится к Жуковскому.
алентина Науменко. http://www.krimoved-library.ru/books/krimskiy-albom-2001-5.html