Чрез врата изгнания. Крым в судьбе и творчестве Ирины Кнорринг

Но с тех пор суеверно храним мы
Всю тоску этих призрачных дней —
Очертания смутного Крыма,
Силуэты ночных кораблей.

И. Кнорринг, 1935, Париж
Нет, не победа и не слава
Сияла на пути...
В броню закопанный дредноут
Нac жадно поглотил.
И люди шли.
Их было много.
Ползли издалека.
И к ночи ширилась тревога
И ширилась тоска.
Открылись сумрачные люки.
Как будто в глубь могил.
Дрожа, не находили руки
Канатов и перил.
Пугливо озирались в трюмах
Зрачки незрячих глаз.
Спустилась ночь, страшна, угрюма.
Такая - в первый раз.
Раздался взрыв: тяжелый, смелый.
Взорвался и упал.
На темном берегу чернела
Ревущая толпа.
Все были, как в чаду угара,
Стоял над бухтой стон.
Кровавым заревом пожара
Был город озарен.
Был жалок взгляд непониманья.
Стучала кровь сильней.
Несвязно что-то о восстанье
Твердили в стороне.

Одно хотелось: поскорее
И нам уйти туда.
Куда ушли, во мгле чернея.
Военные суда.
И мы ушли. И было страшно
Среди ревущей тьмы.
Три ночи над четвертой башней.
Как псы, ютились мы.
А после в кубрик опускались
Отвесным трапом вниз.
Где крики женщин раздавались
И визг детей и крыс.
Там часто возникали споры:
Что — вечер или день?
И поглощали коридоры
Испуганную тень.
Впотьмах ощупывали руки
И звякали шаги.
Открытые зияли люки
У дрогнувшей ноги.
Зияли жутко, словно бездны
Неистовой судьбы.
И неизбежно трап отвесный
Вел в душные гробы.
Все было точно бред: просторы
Чужих морей и стран,
И очертания Босфора
Сквозь утренний туман.
По вечерам - напевы горна.
Торжественный обряд.
И взгляд без слов: уже покорный.
Недумающий взгляд.
И спящие вповалку люди,
И черная вода.
И дула боевых орудий,
Умолкших навсегда.
Ирина Кнорринг - поэтесса-«парижанка», представительница «незамеченного поколения» русского зарубежья.

Об изгнании и изгнанниках

История этой семьи заставила меня еще раз пережить трагедию великого исхода, трагедию русской революции. Николай Николаевич Кнорринг принадлежал к старинному обрусевшему роду. В «Российской Родовой Книге, издаваемой князем Петром Долгоруковым», основателем фамилии Кнорринг называют Эгольфа фон Кнорринга — рыцаря XIII века. А вот авторы «Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона» отмечают, что этот род восходит к Генриху Кноррингу, владевшему поместьями в Курляндии в середине XVI века.

Николай Николаевич Кнорринг, выпускник Московского университета, был автором многочисленных научных работ по истории и педагогике. Он являлся директором Харьковской гимназии, вел большую просветительскую работу. Кнорринг был председателем педагогического отдела историко-филологического общества при Харьковском университете, членом редакции журнала «Наука и школа». В его гимназии работали литературно-музыкальный, театральный, философско-эстетический кружки, издавались рукописные журналы. Николай Николаевич сам руководил струнным оркестром.

Примечательно, что выдающийся композитор Исаак Осипович Дунаевский был его воспитанником. Признанный мастер «легкой музыки» с искренней теплотой вспоминал о своем наставнике. Писал Кноррингу в Париж: «Конечно, я не забыл Вас и не мог забыть чудесных воспоминаний моей гимназической юности и наших музыкальных вечеров, путешествий к Вам на Карповку, Вашу милую, хорошую семью, Вас, дорогой Николай Николаевич, нашего директора и воспитателя, чью подпись я любил подделывать...»

Николай Николаевич Кнорринг вместе с женой Марией Владимировной и четырнадцатилетней дочерью Ириной после мучительных скитаний покинут Россию. Вначале путь их будет лежать в Африку (Тунис). А затем — во Францию. Здесь будут изданы сборники стихов Ирины.

Но именно в России сформировался поэтический талант И. Кнорринг, ставшей в изгнании, по выражению Г. Струве, «самой скорбящей» и «камерной» поэтессой «незамеченного поколения». Книги «Стихи о себе» (1931), «Окна на север» (1939), «После всего» (1949, посмертное издание) вписали ее имя в историю литературы русского зарубежья.

Но в 1918 году семья Кноррингов еще в России. Вчитываясь в записи дневника Ирины, понимаешь, каким «страшным кошмаром» были для нее военные и революционные события тех лет. В послеоктябрьское время («уже при большевизме») был реквизирован дом директора гимназии, семье пришлось искать новое жилье. Сменилось несколько квартир...

Дневник сохранил запись о захвате Харькова немцами в апреле 1918-го: «И страшно подумать, что всё это немецкое. Мы за границей». Ирина восприняла эти события с болью, искренне и глубоко переживая их: «ужасные сцены арестов, обысков, расстрелов, увода арестованных, разруха всюду — на железной дороге и по улицам, холод в квартирах и темнота...» И уже тогда эта «атмосфера человеческой вражды» порождала в произведениях начинающей поэтессы «налет безнадежной обреченности».

Поистине трагическими для Кноррингов, как и для многих тысяч россиян, стали дни скитаний. Размышляя о причинах покинуть Харьков (»...нужно ли было мне уезжать в эти зарубежные дали, где я проблуждал более тридцати лет, или нужно было остаться на родине?»), Н. Кнорринг писал: «По своему положению в городе и в педагогическом мире, по своим резким и непримиримым выступлениям против тогдашнего большевизма мне было бы, вероятно, необыкновенно трудно, почти невозможно, удержаться на поверхности обыкновенной жизни, и я, если бы не погиб в условиях политической неразберихи, в дальнейшем, по академической линии, в лучшем случае очутился бы в ссылке». До последних дней жизни изгнанника тревожил вопрос: «Но нужно ли было и Ирину подвергать этой участи?» Строки русской парижанки, написанные в 1933 году, содержали укор-вызов близким, родине, судьбе, «больно били в сердце» отца:

Зачем меня девочкой глупой
От страшной родимой земли,
От голода, тюрем и трупов
В двадцатом году увезли!

В «Книге о моей дочери» Николай Николаевич с трагической горечью размышлял: «Тут нас с Ириной, кажется, один Бог рассудит...». За строчками стихов стоит мучительный протест против фатальной обреченности и глубокое осознание необходимости изгнания как единственного спасительного шага. Разум осознавал эту неизбежность, а душа гневалась и бунтовала. Художественно это выражено не только эпитетами, которые образуют в слиянии оксюморон — соединение несоединимого («от страшной родимой земли...»), скрепленным начальным повтором и усиленным звукописью (сТРашной — Родимой — ТюРем — ТРупов).

Захваченные агонией беженства, Кнорринги оказались у врат изгнания — в Крыму. Отсюда открывался путь на чужбину. Последние месяцы, проведенные юной беженкой на родной земле, и мгновения расставания с севастопольским берегом врезались в память и врывались в ее поэтическое творчество сфаятских и парижских лет.

От Харькова до Севастополя

Роковыми оказались ноябрьские дни 1919 года. В Харькове распространилась весть о взятии красными Белгорода. Николай Николаевич всегда отличался радикальными взглядами, а если вспомнить, что он был дворянином, действительным статским советником, членом кадетской партии, то можно понять, что у него были серьезные основания покинуть город.

Ирина так описывала торопливые сборы перед отъездом, подметив детали душевной смуты: «А в доме в это время царил полный беспорядок. Посредине комнаты стояли раскрытые чемоданы, корзины и картонки, на кроватях и стульях лежало вынутое из комода белье и платье, на стол сваливалось серебро, стаканы, вазы и т. д. Тут же, на полу, валялись веревки, ремни для подушек, книги и разные мелочи. <...> Мне было грустно видеть этот беспорядок <...>. Мамочка нервничала, на глазах ее блестели слезы, а я ходила из комнаты в комнату, во всё совалась, всем мешала. <...> В последнюю минуту я складывала в необъятные карманы моей шубы всё, что попадалось под руку».

В конце марта 1920 года Николай Николаевич (как хранитель архива Харьковского учебного округа) вместе с семьей отправились в Керчь. Добирались на транспортном судне «Дооб». Здесь они провели Страстную неделю. В своих мемуарах Н.Н. Кнорринг отмечает изменение настроения дочери: «Переезд через пролив, археологические экскурсии, посещение музея, новые люди (семья художника, где мы жили) и проч<ее> подняли ее жизненный тонус и как бы вернули от бесплодных мечтаний и тоски к действительной жизни, шумной и интересной».

На Пасху семья переехала в Симферополь, где некоторое время жила на вокзале, расположившись на диване и даже на столе. Затем было найдено жилье — «что-то вроде курятника, где можно было хоть как-нибудь устроиться». Вскоре временно поселились на квартире профессора А.Н. Деревицкого, уехавшего на дачу.

Вспоминая об этих крымских днях, Николай Николаевич писал: «Симферополь, стоявший сравнительно далеко от центра революционной борьбы, имел вид нормального города, в котором еще не угасла культурная жизнь. Здесь были газеты, в которых я вскоре начал сотрудничать, действовали театры, функционировал университет. Всё это нами было использовано полностью. Лично для меня существование большой университетской библиотеки, в которой, между прочим, находился интереснейший Тавельский Архив В.С. Попова (сподвижника Потемкина), и наличие академической жизни вообще явилось сущим духовным отдыхом. Я был избран членом Исторического Общества при университете, где прочел доклад на тему об Екатерининской Комиссии 1767 г., а затем я написал несколько исторических работ».

Последний для Кноррингов железнодорожный вокзал былой империи. Сюда из Симферополя семья прибыла осенью 1920 г. Уже вскоре путь лежал «за море с Врангелем». Открытка нам. XX в. из коллекции Д. Лосева. Изд. Т-ва К.П. Фототипия Отто Ренар (Москва)

Осенью 1920 года Николаю Николаевичу предложили место преподавателя истории в Морском Корпусе в Севастополе. В книге «Сфаят» он так опишет это время: «Превосходное здание Морского Корпуса было уже отделано. Приготовлены для занятий и жилья классы и помещения. Как было там хорошо! Особенно были великолепны аудитории, огромные, светлые. В некоторых из них был настлан паркет, развешаны картины из русской истории».

Николай Николаевич Кнорринг с дочерью Ириной. Харьков, около 1917

Севастопольская гимназия для Ирины была пятой после отъезда из Харькова. С Северной стороны на учебу ей приходилось добираться на катере. В классах сидели в шубах. Николай Николаевич в мемуарах отмечал: «До теплых дней в Севастополе нам дожить не удалось... Отсюда мы начали наш новый скорбный путь и, главное, — покинули Россию...»

«Юного сердца порывы мятежные...»

По дороге из Харькова в Севастополь Ирина Кнорринг написала около сорока стихотворений, большая часть которых связана с Крымом. Здесь каждое слово звучит искренне, безыскусно, пронзительно. И передает трагедию, постигшую людей, страну. Эмоциональность стихов создается контрастами: далекое противопоставляется близкому, прошлое — настоящему, земное — небесному...

В произведения 1919—1920 годов входит экзотическая («небывалая», «чудная») южная природа. Здесь «бурный простор» моря (с «пеной косматой, кудрями небрежными», с чайками и пароходами), «полукруг туманных гор», «солнцем выжженная степь». Однако в «тени угрюмого изгнанья» тускнеет «блеск красоты». Еще сильнее ощущается отчужденность и одиночество. И просыпается тоска по покинутым родным местам («мне милей та дикая природа»). В стихотворении «Север»23, написанном в Симферополе 15 августа 1920 года, чужая теплая сторона хранит «зловещий покой» и вызывает страшные думы:

А южная ночь безучастно молчит,
Холодною веет тоскою.
И темное небо огнями горит
И чуждой глядит красотою.
Метафорическое противопоставление севера (родины) и юга (изгнания) с художественной полнотой будет реализовано Ириной Николаевной в творчестве эмигрантского периода. Примечательно, что ее вторая книга стихотворений, изданная в Париже почти через двадцать лет после отъезда из Крыма, названа «Окна на север».

«Очертания смутного Крыма»: о «звериной пошлости эвакуации" и прощании с родиной

Весть об отъезде из Севастополя в Кадетском морском корпусе была получена 28 октября. Предполагалось, что русская эскадра направится в Тулон. Приказ идти в Африку был получен уже из Константинополя. Отец поэтессы в книге «Сфаят» писал: «Когда я с похолодевшим сердцем сообщил об этом решении своим, Ирина залилась слезами. Всё внутри переворачивалось — так хотелось, наконец, отдохнуть, а тут вновь впереди ужас и тяготы эвакуации...»

Графская пристань Севастополя в дни эвакуации. Фото кон. октября 1920 г

Как и в период отъезда из Харькова, педагог-историк пытался осмыслить мотивы, побудившие его переступить роковую черту: «Политическому противнику большевиков, выступавшему против них всегда активно, начиная с Харькова, связанному теперь с военными организациями, остаться в незнакомом городе в полном смысле слова на произвол судьбы, встретиться с ними в качестве проигравшего игру, пойманного беженца, было страшно и казалось немыслимо... А тут — Франция, культура, предстоящий поход на большом военном корабле и, наконец, отдых в смысле установленного порядка, без случайностей и жестоких навыков гражданской войны. <...> И еще одно. Сознание непрекращенной борьбы, вера в скорый возврат, безотчетная, безоговорочная...»

Дредноут «Генерал Алексеев». Фото кон. 1910-х. Из книги Н. Кнорринг «Сфаят»: «Корабль, переменивший на своем коротком веку несколько названий, возвышался над водой как огромная гора. Вступивши под защиту его брони, я почувствовал себя как-то особенно прочно, неуязвимо: казалось, это самое надежное убежище»

В первых главах книги «Сфаят» мемуарист описал подготовку к отъезду, погрузку на дредноут «Генерал Алексеев», переживания беженцев и южный город, охваченный агонией. Это — жизненная атмосфера, в которой рождались поэтические образы Ирины.

«Погрузка шла день и ночь. Огромная барка погружалась в воду, оседала. Ночью все окна жилых корпусов были освещены, двери долго не затворялись. Шла упаковка и увязка вещей; но в общем всё делалось планомерно, а во многих квартирах даже не спеша. <...> Ночь на 29 октября (старого стиля) мы провели в темной квартире — электрическая станция была снята. Это было жутко. Подходил час покинуть «пристань», в будущее не заглядывалось, а только тревожилось и сжималось сердце. Над Севастополем колыхалось зарево, доносился беспрестанный шум, гудки, какие-то удары, и в душе нарастало щемящее чувство чего-то надвигающегося, апокалипсического, против которого нет защиты... Плакать бы! Негде, некогда плакать, да и слез нет...»

Скромный летописец «великого исхода» сквозь усталость и суету — «звериную пошлость эвакуации» — стремился разглядеть вехи-знаки, судьбоносные для семьи, хлынувшего потока беженцев и всего многострадального народа; «Самая эвакуация Морского Корпуса не была обставлена сколько-нибудь торжественно в соответствии с моментом, и я об этом жалею: повидимому, будничная сторона гражданской войны притупила чувства, и многие картинные стороны нашей жизни поблекли, осталась привычная проза беженской суеты,

Ирина Кнорринг, Виктор Мамченко, Юрий Бек-Софиев. Франция, 1930-е. Фото из альбома, составленного Ю.Б. Бек-Софиевым. Личный архив И.Ю. Софиева (Алма-Ата). Публикуется впервые

звериная пошлость эвакуации... Я предложил о. Николаю, сидевшему в канцелярии среди груды всяких узлов и вещей — отслужить молебен. «Всё уже уложено», отвечал он, как будто для этого нужны были кресты или иконы. И только один момент мне врезался в память. Когда совсем рассвело, кап<итан> 1-го ранга В.В. Берг, командир кадетской роты, привел своих воспитанников в строю под маршевые звуки горна. Звуки трубы резали воздух, точно отсчитывали какие-то сигнальные знаки судьбы...»

Отъезд из Крыма — одна из основных тем поэзии Ирины Кнорринг. Воспоминания об этом трагическом событии наплывали и в Тунисе, и во Франции: «Помнишь ты осень глухую, ненастную...», «Брожу по палубе пустынной...», «Я помню — это было в год ужасный...», «Стучались волны в корабли глухие...», «Я девочкой уехала оттуда...» Страшные мгновения памяти отражены даже в «Колыбельной», которую парижская поэтесса напевала сыну:

Баю, баюшки, баю...
Как в далеком краю
От веселой земли
Уплывают корабли.

«На рассвете мы покинули родную землю и перешли на барку. Суета погрузки, незнакомые лица кругом; осенний ветер с утренним холодом пронизывал и заставлял думать не о высоком и сложном, чего требовала душа в этот момент, а о самом простом, будничном, сером, принижающем. <...> Люди суетились, занимались чем-то насущным, необходимым, неотложным... Кое-где у борта стояли группы сосредоточенные, молчаливые... Море светилось, блестело... Бросали лаг... Мы уходили... Моя жена смотрела вдаль на последние огни Севастополя и неутешно, тихо плакала...»


В стихах Ирины Кнорринг беженцы, покидавшие Севастополь, осознавали греховность своих помыслов и поступков: «В этот час не звучало над нами // Легендарное имя Христа». Они признавали себя «предателями-Иудами». Это была вина перед оставшимися на берегу и перед всеми несущими крест страдания на родине. Расплатой за вынужденный разрыв явилось брошенное вслед беглецам проклятие, которое клеймом врезалось в память:

Я все могу забыть: и боль стыда,
И эти годы темных бездорожий,
Но страшных слов: «Да потопи их, Боже!» —
Я в жизни не забуду никогда.

Негодование оставшихся на севастопольской пристани несчастных и разъяренных людей описано в воспоминаниях Николая Николаевича. Строки отца раскрывают истоки творчества дочери: «Когда, поднявшись с барки на «Алексеева», я взглянул на город — остолбенел. Бульвары, все пристани были запружены народом. Тысячи глаз смотрели на бухту, где готовились к эвакуации суда. Внизу, на пристанях, был ад. Лодки брались с боя, вероятно, заламывались сумасшедшие цены, дрались, вещи сбрасывали в воду... Было жутко думать, признаваться, размышлять. «Вот я стою на неприступной крепости и спасаю свою жизнь. Но почему у меня на это больше права, чем у тех, кто с жадностью, завистью, с мольбой смотрит с берега на уходящие корабли?» Были ли с берега благословения — я не знаю, но проклятия были. И теперь, когда прошло несколько лет <...>, — я испытываю какую-то неловкость перед этим черным от людей родным берегом, который я покинул, словно чувствую эти взгляды на себе».

Незадолго до смерти — в 1940 году — парижская поэтесса, возвращаясь памятью к далекому роковому пределу, стремилась выразить ощущения человека, оторванного от родины: «...Будто выброшенные из мира // На потерянном корабле».

Жизнь на чужбине меняла взгляды, разрушала идейные схемы и стереотипы. Если в ранней поэзии Ирины Кнорринг все те, кто остался за кормой уходящего корабля, казались охваченными злобой и гневом («Вслед раздавались проклятья и крики врагов...»), то позже появилось не только чувство вины перед ними, но и искреннее смирение: «Я поклонюсь вчерашнему врагу...»

...В конце мая 1925 года Кнорринги переехали из Туниса во Францию. Жизнь в центре русской эмиграции, с одной стороны, давала богатые творческие возможности (участие поэтессы в работе Союза молодых русских поэтов и писателей, публикации в авторитетных изданиях: «Русские записки», «Последние новости», «Студенческие годы», «Своими путями», «Перезвоны», «Якорь»). Однако в Париже обострялись материальные проблемы, связанные с образованием и работой, наваливалась непроходящая тоска по утраченной родине. Страшным последствием скитаний явилась неизлечимая болезнь (диабет).

Замкнутость жизни и осознание своей обреченности во многом определяли темы и мотивы позднего творчества Ирины Кнорринг. Как отмечали многие критики, поэзия была тем единственным, что давало ей силы жить. В Париже она издала два поэтических сборника. Поэтесса выступала и как критик: под псевдонимом И. Бек она опубликовала ряд литературно-критических статей в чикагской газете «Рассвет».

Ирине Кнорринг, помнившей ужасы Гражданской войны в России, пережить вторую мировую катастрофу было не суждено: она умерла в оккупированном немцами Париже. Мечту поэтессы «вернуться в Россию стихами» осуществили ее близкие.
Россия! Печальное слово,
Потерянное навсегда
В скитаньях напрасно суровых,
В пустых и ненужных годах.
Туда — никогда не поеду,
А жить без нее не могу.
И снова настойчивым бредом
Сверлит в разъяренном мозгу:
— Зачем меня девочкой глупой
От страшной, родимой земли,
От голода, тюрем и трупов
В двадцатом году увезли!
Париж, 1933

http://www.krimoved-library.ru/books/krimskiy-albom-2003-10.html
Ирина Кнорринг ДНЕВНИК 26 августа 1917–14 сентября 1926.Читать: http://coollib.com/b/253711/read