ОККУПАЦИЯ СЕВАСТОПОЛЯ В ВОСПОМИНАНИЯХ РЕБЕНКА ВОЕННЫХ ЛЕТ

Снова бомбежка. 1941. Фото Б.Ярославцева

Грозное крыло Великой Отечественной войны тяжело пронеслось над Севастополем – о героике тех лет написаны горы литературы. В газетах и журналах опубликованы мемуары сотен ветеранов, защищавших и освобождавших этот город. И все точки, казалось бы, расставлены.

Но среди подобного рода публицистики нет воспоминаний тех, кто жил в то нелегкое время в осажденном городе или, как говорили в войну, «под немцем». О подпольщиках – да, есть материалы, и их немало. Но обычные, рядовые, неприметные в своей жизни севастопольцы – как они пережили оккупацию? Что видели они на разрушенных улицах, как ждали они освобождения, ютясь в задымленных развалинах? И, наконец, что они сами могут рассказать о наших врагах тех лет – о захватчиках в форме Вермахта?

Время безжалостно. Покидают нас свидетели, которые могли во всех деталях описать ужас жизни «под немцем». Остаются те, кто в 42-ом, 43-ем и 44-ом были юнцами. Что ж – им слово.

Своими воспоминаниями об оккупации Севастополя в годы Великой Отечественной войны делится житель нашего города Анатолий Георгиевич Марсанов.

– Рассказать об оккупации Севастополя? Расскажу. Правда, было мне тогда всего пять лет – что сам помню, а что и по рассказам родителей знаю. Жил я с матерью, отцом и бабушкой на окраине города, на улице Керченской. Маленький такой домишко, дворик – не разгуляешься. Уличные друзья, беготня по соседским садам, где мы тырили абрикосы, – вот и всё детство. Родители мои работали на «Мехстройзаводе», что на берегу Артиллерийской бухты, отец был шофером, мать – на строительстве военных объектов пропадала. А бабушка за мной приглядывала, чтобы я нигде не шкодил.

Первые дни войны почти не помню. Единственно, что осталось в памяти: ночью 22 июня в небе появились парашюты. Светло стало, помню, весь город освещен, все бегут, радостные такие... Кричат: «Парашютисты! Парашютисты!» Думают, что по случаю возвращения кораблей в бухту (после военных учений, – Б.Б.) свои же летчики прыгнули. Не знают, что это мины. А они как ахнули – одна в бухте, другая – ниже нас по улице, столько людей поубивало! (Улица, где жил с родителями Анатолий Георгиевич, была неподалеку от той самой ул. Подгорной, где упала и взорвалась донная мина, сброшенная немецкими самолетами, – Б.Б.)

Как немцы наступали на город, помню. Отец вырыл во дворе блиндаж, и советчиком ему в таком занятии служила мама. Мама тогда сама укрепобъекты строила и разбиралась, как лучше строить укрытие. И получился у нас классный блиндаж, как и полагается, с накатом, с несколькими выходами, чтоб не завалило. Потом он нам, ох, как пригодился...

Помню, началась бомбежка, и к нам соседи прибежали, в блиндаже не протолкнуться. Где-то рядом грохнуло – всё затряслось, карбидки погасли, взрослые спичками чиркают. Пыли нанесло – не продохнуть. Улетел немец, вылезли все из блиндажа – а дома нашего и нет! Исчез дом, одни развалины вокруг воронки. «Мама! – закричал я. – Где же мы теперь жить будем?», – и тут же голоса лишился. До сих пор заикаюсь после той проклятой ночи...

...Помню, город огнем занялся, люди друг друга водой обливали – так жарко было. Посмотришь на центральный холм – везде костры, костры... Так весь город и сгорел.

Еще помню немецкие «зажигалки». Маленькие такие – воткнется в землю и не взрывается, а из хвоста – искры вроде фейерверка. Все заливали зажигалку водой и пацанов отталкивали – им-то интересно...

А еще помню, как мать ушла рыть противотанковые рвы, а мы с бабушкой одни остались. Налетел немец, а я во дворе. И только бабушка оттолкнула меня, так прямо на то место, где я стоял, бомба упала. Попала она в выгребную яму, и все дерьмо вверх полетело...

Началась эвакуация. Отца на Большую Землю не забирают – шоферы на вес золота, мама «Там, где муж, там и я», говорит, а бабушка старенькая – куда ее? Так и остались мы в Севастополе.

Отец иногда приезжал домой на машине – то с оторванным кузовом, то кабина, как решето. Вот интересно, а? Многие его товарищи погибли, а он – ничего, везучим был. Иногда выпивал прямо за рулем – иначе, говорил, нельзя было. А возил он то боеприпасы, то шампанское – воды недоставало, так вино из Инкерманских штолен на питье пустили. Даже малышам кашу варили на шампанском.

В июле отец пригнал машину на «Мехстройзавод» и сжег ее там. Рабочие уродовали всё, что можно: рубили топором кабели, взрывали станки, цеха, электростанцию... Решили немцам ничего не оставлять.

И вот они пришли, немцы.

К тому времени мы перебрались жить на другую улицу – Солдатская называлась (в настоящее время ул. Рябова, – Б.Б.). Нашли там брошенный дом, обустроились. Отец вырыл яму и залез в нее, спрятался, не хотел идти к немцам на работу.

На мысе Херсонес еще гремело, а в городе уже тихо. На улицу выходили мы, пацаны. И было это так: высовываемся, смотрим – никого. Развалины вокруг, дымится всё. И вот, вдали – немцы. Они всегда по двое ходили. Приближаются – автоматы наизготовку. Мимо нашего дома прошли, на меня зыркнули. Я калитку прикрыл — и домой. Страшно.

В первые дни оккупации в городе началось: мародерство – не мародерство, а так – все шарили по развалкам, что целое лежит, то и брали. Не пропадать же. Немцы поймали троих и повесили. После этого до самой победы, считай, да и после нее первые годы мы не знали, что такое замки...

Мы, пацаны, с новой жизнью сладились быстро – пошли у нас «жмурки», «в отмерного», «в конового». Увидим немцев, кричим: «Атас!», и врассыпную. Отец сразу же в свою яму бежит. Но потом его все-таки сцапали, прямо на улице взяли. Тогда облавы шли, забирали всех взрослых и гнали в концлагерь, что на Куликовом поле. И отца туда же, за колючую проволоку. А там беда: какому-то фрицу показалось, что отец мой еврей. Загнал его в воронку от взрыва и давай затвор передергивать... Тут проходит какой-то мужик и кричит: «Юде – нихт!» Показывает на отца и втолковывает фрицу – «Русишь! Русишь!» Немец подумал-подумал, потом махнул рукой, винтовку за спину и пошел себе. Отец потом рассказывал: руки и ноги у него тряслись после этого... А что касается евреев, так их в первые же дни расстреляли. Всех.

Начали мы жить «под немцем». Да какая это жизнь? Ели кошек, крыс, на довоенных свалках дрянь всякую ковыряли – картофельные ошметки искали, жрать-то надо было! Так и жили, хоронясь от татар, что в полицаи к немцам пошли. Кстати, в том концлагере они надсмотрщиками служили – ты возьми это на заметку, газетчик.

Жизнь идет. Везде понаклеены листовки: всем нужно было идти на биржу и отмечаться – немцы искали специалистов, рабов. Мама сходила на биржу, отметилась. Но ни в инженеры, ни в секретари не пошла, прикинулась неграмотной – не хотела на немцев работать. Но кормиться-то надо! Так она устроилась в хлебопекарню, мешки из-под муки стирала. Что-то там насыпали ей в ладони, из этого она и пекла нам коржи.

С комендатурой, помню, случай был. Как-то заболел я, и мама пошла туда со мной, чтобы паек на меня получить. Ведет меня и учит: «Ты ж смотри, сынка, чихай и кашляй там». А я как зашел в комендатуру, как увидел коменданта – кстати, до сих пор помню его морду! – так все наказы мамины и забыл. Так ничего от коменданта мама не добилась, мне же еще и попало – в сердцах отлупила меня, за то, что не кашлял, как просила...

Какие были немцы? Разные. В самом начале оккупации – как звери, любого могли пристрелить за просто так. Зайдет, бывало, во двор: «Мамка! Курка! Яйки!» Увидит курицу, выгребет из под нее яйцо – и что ты ему сделаешь? Попробуй только рот открыть, так он тебя из автомата! Некоторые были такие злюки, попадешься ему не вовремя – сапогом в зад получишь.

Но были и другие. Как-то вечером пришел к нам один, уселся и давай трепаться с мамой. Некоторые из них, кстати, хоть на ломаном, но все-таки могли по-русски разговаривать. Так вот, то ли он выпивши был, не знаю, но, чуть не плача, показывает фотографии своих детей и лопочет что-то, лопочет... Мне конфету дал. Видно, не нужна была ему эта война...

Немцы все-таки наладили какие-то работы, появились у них заводики, мастерские. Отец мой по-прежнему прятался, а мама пошла работать на «Мехстройзавод» – немцы его «Вулканом» назвали. Там была небольшая казарма, где мама полы мыла. Иногда меня с собой брала. На том заводе ремонтировалась какая-то техника, помню, пушки стояли, прицепы, тележки...

Так вот насчет разных немцев. На том заводе был один главный, фельдфебелем его все называли. Что-то вроде старшего мастера. Так он такой: появится начальство, носится, как угорелый, орет на всех, подзатыльники раздает... Но только начальство уедет, ведет рабочих в столовую и кормит обедом. «Всё, – говорит, – отдыхайте...». А как-то мы пришли с мамой на завод, и ее сразу в казарму. Глядим – кровищи на полу! Рассказали нам, что фельдфебель застрелился. То ли война ему поперек стала, то ли еще что – не знаю…

…Очень хорошо помню, как взорвались на вокзале вагоны с боеприпасами. Ночь, а в небе – огни рассыпаются, огни. У всех – радость! Люди и не знали, что это работа подпольщиков, но все равно понимали: то, что взорвалось, – немецкое. Пусть хоть у них будут неприятности, говорили друг другу.

Оказывается, это все-таки подпольщики действовали. Один из них – я об этом уже после войны узнал – жил напротив нашего дома. Мы об этом даже и не знали – во как они засекретили себя! Люди из этого дома ходили по улице и просили еду – они, оказывается, ее для подпольщика того собирали.

...Подпольщики расклеивали на улицах листовки – от них и узнавали мы новости про наших. Но возле листовок не очень-то постоишь: опасно, полицаи застукают – смерть...

Мы с нашими соседями выживали, как могли: помогали друг другу, последним куском делились. Ведь одна опасность над всеми висела, никто не знал, что будет завтра. В любой момент могли попасть в облаву и оказаться в вагоне, который увезет в Германию. Как стадо баранов, людей туда загоняли... И никаких пирушек у нас не было, ни дней рождений, ни свадеб. Всё замерло.

...Среди наших тоже были разные. Были такие бабы, которых называли «немецкими подстилками». Помню, выйдет офицер из ее дома, а она быстро так прикрывает дверь, и на улицу – ни-ни. Прячется, сука...

Внизу, прямо под нашей улицей шумел рынок (на месте нынешней ул. Гоголя, возле СевНТУ, – Б.Б.). Торговали там всякой всячиной. Что находили дома, то и несли обменивать на еду. Рынок был чем-то вроде клуба: там делились новостями – всё, что узнавали о наших, тут же и рассказывал: где они сейчас, скоро ли придут.

Торговали всем: ржавыми гвоздями, рваными калошами... А отец мой вытащил как-то из кладовки патефон и – туда же. Стоим, ждем покупателей. Чтобы показать товар лицом, крутим пластинку. Подходит наш знакомый. «Ты чего это поставил? – шепчет отцу. – Смерти своей хочешь?» А с пластинки звучит вот что: «Нас не трогай, мы не тронем, а затронешь – спуску не дадим...», а заканчивается так: «С нами Сталин наш родной и железною рукой к победе ведет Ворошилов!» – песня такая раньше была. Отец опешил – действительно, как это он ее завёл! Мигом сорвал пластинку и прочь с базара! Прибежали домой – трясемся...

Но что интересно, тут же рядом по рынку ходили татары-полицаи и ничего, вроде, не слышали. Видно, патефон трещал очень. А может, и слышали, да выдавать не стали – наши к тому времени уже близко были...

Весной 44-го над городом появились наши самолеты. Это я уже хорошо помню: делают они круги в небе, а рядом – немецкие самолеты, и строчат друг в друга из пулеметов. У людей – сразу же настроение, просто неописуемое, радости столько! Чуть ли не целую неделю потом рассказывали друг другу про эти самолеты.

Потом самолеты стали появляться чаще, наши подошли к городу... По немцам это сразу было видно – какими-то они другими стали, более уважительными, что ли. Не было уже той жестокости у них, не было злых взглядов. Поняли, что в мышеловку попали.

Наши на подступе к городу – люди давай прятаться. Потому что всех, кого можно, ловили и сгоняли на баржи. Немцы драпали морем и для прикрытия своих кораблей, своей техники, которую грузили на баржи, загоняли прямо на палубы женщин и детей. Мы же с отцом и матерью вовсе ушли с улицы Солдатской, пристроились в больнице – санитары, мол, мы. А санитаров в больнице не трогали, в вагоны не загоняли. Так при больнице и жили мы в каком-то подвале.

А рядом с больницей была тюрьма, и однажды заключенные устроили побег. К нам в подвал заскочили солдаты, наши же красноармейцы, пленные. Что делать с ними, как спасать? Врачи мигом забинтовали их, словно они больные, некоторых даже порезали немного, чтобы кровь шла. Утром появились немцы, прошерстили всё, но пленных не нашли. Врачи ходили бледные, как смерть: если бы нашли заключенных, всё, расстрела не миновать.

...Те немецкие баржи, которые ушли, не знаю, бомбили их или нет, но некоторые попали под бомбы там же, в порту. Помню, примчалась в больницу машина, груженная окровавленными телами – одни куски мяса... До сих пор помню: мечется по больничному двору какая-то женщина, видно, обезумела от горя, показывает всем тюбетейку – всё, что осталось от ее сына...

Наши начали город брать, и как-то привезли к нам в больницу офицера. Глядим – а это наш, красноармеец! Но почему-то с погонами – нам это в диковинку. Мы-то провожали их без погон, а тут – на тебе, погоны! Все сбежались, обнимают этого мальчишку, плачут от радости, а потом давай качать его! Он раненный, его лечить нужно, перевязывать, может быть, даже операцию делать, а мы его подбрасываем и подбрасываем! Насилу врач уговорил медсестер отнести офицера в палату...

...Освободили город, и жизнь начала потихоньку налаживаться. Пошли мы в школу. В первом классе – кому семь, кому десять лет... И вот идем однажды с ребятами по улице Крейзера (Это в районе нынешнего рынка «Чайка», – Б.Б.). Слева, в низине – нагромождение немецкой техники, раздолбанная вся стоит. Хочешь – спускайся и ищи там пистолеты, автоматы, набирай, сколько хочешь, патронов. Справа – город, весь, как на ладони, одни закопченные обломки. И вдруг видим – в бухту входят корабли Черноморского флота! Медленно так входят, флагами полощут, буруны белые разгребают. Что тут началось в городе! Все на берег бегут, спотыкаются, кричат что-то. А вышли на обрыв – и ну плакать, глаз от кораблей оторвать не могут... http://kr-eho.info

http://gurzuf.crimea.ua/o-kryme/okkupatsiya-sevast...niyah-rebenka-voennyh-let.html