Церковь на фотографии Проскудина-Горского (1905г.)  17 августа 1890г. в Артиллерийской слободке, на ул. Артиллерийской  освящена церковь во имя Трех Святителей( Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста), построенная на средства потомственного почетного гражданина Василия Феолого. Строительство и убранство церкви обошлось в 75 тыс. рублей.

*Огромным событием для греков Севастополя стало открытие 11 декабря 1884 года Греческой общественной школы. Казначей и попечитель с первых дней основанияЮ Николай Петрович Грипари купец 1 гильдии , греческий вице-консул в Севастополе . Семья Грипари была известна в Севастополе благотворительными вечерами.. он был дружен с Василием Ивановичем Феолого, вместе они участвовали в строительстве и открытии 17 июля 1890 года церкви во имя Трех Святителей, Св. Василия Великого, Св . Григория Богослова, и Св. Иоана Златоуста... Феолого пожертвовал 75000 рублей , в ней был уже 16 ноября 1890 года был похоронен "под полом Греческой церкви , с правой стороне при входе в нее" Есть прекрасная книга "Греки в истории Севастополя" автор Игорь Валентинович Мосхури, где этой семья уделено не мало строк... Фотография сделана со второго этажа Греческого училища, которое в 1890г. переместилось из дома Феолого на улице Екатерининской в новое двухэтажное здание на улице Артиллерийской напротив новой греческой церкви Трех Святителей (теперь на этом месте стоит часть здания современного «Пассажа» Центрального рынка). В первом этаже училища располагались вместительный актовый зал и две классные комнаты. Еще пять классных комнат, библиотека, приемная и кабинет заведующего училищем находились на втором этаже. Две жилые комнаты первого этажа, имевшие отдельный вход со двора, занимали священник греческой церкви и постоянно находившийся при училище сторож.

Теперь об Аверченко. Детство «короля смеха» было не слишком то веселым. В его рассказах то и дело проскальзывают полунамеки-полужалобы на одиночество, ненужность, непонятость… А в особо грустные минуты мальчик попросту уходил «на несколько верст от города и, пролеживая целыми днями на пустынном берегу моря, у подножия одинокой скалы, мечтал». Да, помечтать приходилось забираться подальше, так как в самом городе лучше было держаться своего района, а то замечтаешься и пересечешь ненароком невидимую границу, где тебя с готовностью и азартом тут же отлупят «местные». Между районами шла необъявленная, но ежедневная и беспощадная война. Аверченко неоднократно повествует о жестоких, нешуточных, почти недетских драках. «Существовали два разряда мальчиков: одни меньше и слабосильнее меня, и этих бил я. Другие – больше и здоровее меня – эти отделывали мою физиономию на обе корки при каждой встрече. Как во всякой борьбе за существование сильные пожирали слабых».

Быт Греческой церкви описан в рассказе "Кулич". Этот кулич Аркаша должен был пойти и освятить в церкви за обещанный отцом рубль. Для начала, спрятав его (для сохранности) под крыльцо, пацан стал размышлять, в какую церковь ему лучше отправиться: «К Владимирскому собору? Там будет Павка со своей компанией… Ради праздничка изобьют, как еще никогда не били… В Петропавловскую? Там будет Ваня Сазончик, которому я только третьего дня дал по морде на Ремесленной канаве(район нынешнего фонтана в сквере им. Марии Байды. Здесь до войны проходила Ремесленная улица, на которой жил в детстве Аркадий Аверченко. В конце 1950-х годов овраг был засыпан и теперь "улица Аверченко"...под землей) .

Ремесленная канава (Ул. Ремесленная). "Улица Аверченко" во второй половине40-х.

В Морскую церковь – там слишком фешенебельно. Остается Греческая церковь». Это именно та церковь, которая не сохранилась в Севастополе совсем (была разрушена в 1936г.). Она была на Базаре (на месте нынешнего павильона «Пассаж»). Аверченко вспоминал, что в Греческой церкви была большая свобода нравов для них, мальчишек, и что можно было «носиться по всей ограде, отправляться на базар в экспедицию за бочками, ящиками и лестницами, которые тут же в ограде торжественно сжигались «греческими патриотами».

— А что, сынок, — спросил меня отец, заложив руки
в карманы и покачиваясь на своих длинных ногах, — не
хотел бы ты рубль заработать?
Это было такое замечательное предложение, что у
меня дух захватило.
— Рубль? Верно? А за что?
— Пойди сегодня ночью в церковь, посвяти кулич.
Я сразу осел, обмяк и нахмурился.
— Тоже вы скажете: святи кулич! Разве я могу? Я маленький.
— Да ведь не сам же ты, дурной, будешь святить его!
Священник освятит. А ты только снеси и постой около
него!—
Не могу, — подумав, сказал я.
— Новость! Почему не можешь?
— Мальчики будут меня бить.
— Подумаешь, какая казанская сирота выискалась,
— презрительно скривился отец. — “М альчики будут
его бить”. Небось сам их лупцуешь, где только ни попадутся.
Хотя отец был большой умный человек, но в этом деле
он ничего не понимал...
Вся суть в том, что существовали два разряда мальчиков:
одни меньше и слабосильнее меня, и этих бил я. Другие
больше и здоровее меня — эти отделывали мою физиономию
на обе корки при каждой встрече.
Как во всякой борьбе за существование — сильные
пожирали слабых. Иногда я мирился с некоторыми сильными
мальчиками, но другие сильные мальчики вымещали
на мне эту дружбу, потому что враждовали между собой.
Часто приятели передавали мне грозное предупреждение:
— Вчера я встретил Степку Пангалова, он просил передать,
что даст тебе по морде.
— За что? — ужасался я. — Ведь я его не трогал?
— Ты вчера гулял на Приморском бульваре с Косым
Захаркой?
— Ну, гулял! Так что ж?
— А Косой Захарка на той неделе два раза бил Пангалова.
— З а что?
— За то, что Пангалов сказал, что он берет его на одну
руку.

В конце концов, от всей этой вереницы хитросплетений
и борьбы самолюбий страдал я один.
Гулял я с Косым Захаркой — меня бил Пангалов, заключал
перемирие с Пангаловым и отправлялся с ним гулять
— меня бил Косой Захарка.
Из этого можно вывести заключение, что дружба моя
котировалась на мальчишеском рынке очень высоко, —
если из-за меня происходили драки. Только странно было
то, что били, главным образом, меня.
Однако если я не мог справиться с Пангаловым и З ахаркой,
то мальчишки помельче их должны были испытывать
всю тяжесть моего дурного настроения.
И когда по нашей улице пробирался какой-нибудь Сема
Фишман, беззаботно насвистывая популярную в нашем
городе песенку:
На слободке есть ворожка,
Барабанщика жена... —
я, как из земли, вырастал и, став к Семе вполоборота, задиристо
предлагал:
— Хочешь по морде?
Отрицательный ответ никогда не смущал меня. Сема
получал свою порцию и в слезах убегал, а я бодро шагал
по своей Ремесленной улице, выискивая новую жертву,
пока какой-нибудь Аптекаренок с Цыганской слободки
не ловил меня и не бил — по всякой причине: или за то,
что я гулял с Косым Захаркой, или за то, что я с ним не
гулял (в зависимости от личных отношений между Апте-
каренком и Косым Захаркой...).
К отцовскому предложению я отнесся так кисло
именно потому, что вечер Страстной субботы стягивает
со всех улиц и переулков уйму мальчиков к оградам
церквей нашего города. И хотя я найду там многих
мальчиков, которы е хватят от меня по морде, но зато
во тьме ночной бродят и другие мальчики, которы е, в
свою очередь, не прочь припаять блямбу (местное арго!)
мне.
А к этому времени как раз у меня испортились отношения
почти со всеми: с Кирей Алексомати, с Григулеви-
чем, с Павкой Макопуло и с Рафкой Кефели.
— Так идешь или нет? — переспросил отец. — Я
знаю, конечно, что тебе хотелось бы шататься по всему
городу вместо стояния около кулича, но ведь за то —
рубль! Поразмысли.
Я это как раз и делал: размышлял.

— Куда мне пойти? К Владимирскому собору? Там будет
Павка со своей компанией... Ради праздничка изобьют,
как еще никогда не били... В Петропавловскую?
Там будет Ваня Сазончик, которому я только третьего
дня дал по морде на Ремесленной канаве. В Морскую церковь
— там слишком фешенебельно. Остается Греческая
церковь... Туда я и думал пойти, но без всякого кулича и
яиц. Во-первых, там свои — Степка Пангалов с компанией:
можно носиться по всей ограде, отправляться на базар
в экспедицию за бочками, ящиками и лестницами, которые
тут же в ограде торжественно сжигались греческими
патриотами... Во-вторых, в Греческой церкви будет Андриенко,
которому надлежит получить свою порцию за то,
что наговорил матери, будто я воровал помидоры с воза...
Перспективы в Греческой церкви чудесные, а узел из кулича,
полудесятка яиц и кольца малороссийской колбасы
должен был связать меня по рукам и ногам...
Можно было бы поручить кому-нибудь из знакомых
постоять около кулича, да какой же дурак согласится в
такую чудесную ночь?
— Ну что, решил? — переспросил отец.
“А надую-ка я старика”, — подумал я.
— Давайте рубль и пасху вашу несчастную.
З а последний эпитет я получил по губам, но в веселой
суматохе укладывания в салфетку кулича и яиц это прошло
совершенно незамеченным.
Да и не больно было.
Так, немного обидно.
* * *
По скрипучему деревянному крыльцу я спустился с узлом
в руке во двор, на секунду нырнул под это крыльцо в
отверстие, образовавшееся из двух утащенных кем-то досок,
вылез обратно с пустыми руками и, как стрела, помчался
по темным теплым улицам, сплошь затопленным
радостным звоном.
В ограде Греческой церкви меня встретили ревом восторга.
Я поздоровался со всей компанией и тут же узнал,
что мой враг Андриенко уже прибыл.
Немного поспорили о том, что раньше сделать: сначала
“насыпать” Андриенке, а потом идти воровать ящики
— или наоборот?
Решили: наворовать ящиков, потом поколотить Анд-
риенку, а потом отправиться опять воровать ящики.

Т ак и сделали.
Поколоченный мною Андриенко давал клятву в вечной
ко мне ненависти, а костер, пожирая нашу добычу,
поднимал красные дымные языки почти до самого неба...
Веселье разгоралось, и дикий рев одобрения встретил
Христу Попандопуло, который явился откуда-то с целой
деревянной лестницей на голове.
— Я себе така думаю, — весело кричал он, — сто стоит
теперя одна дома, а у нему нету лестницы, чтоба поладити
на верхняя этаза.
— Да неужели ты домовую лестницу унес?
— Ма, сто такая: домовая не домовая — лис бы горела!
Все весело смеялись, и веселее всех смеялся тот взрослый
простак, который, как оказалось потом, вернувшись
к себе домой на Четвертую Продольную, не мог попасть
на второй этаж, где его с нетерпением ждали жена и дети.
Все это было очень весело, но, когда я, после окончания
церемонии, возвращался домой с пустыми руками,
сердце мое защемило: весь город будет разговляться свячеными
куличами и яйцами, и только наша семья, как басурмане,
будут есть простой, не святой хлеб.
— Правда, — рассуждал я. — Я, может быть, в Бога
не верую, но вдруг все-таки Бог есть и он припомнит мне
все мои гнусности: Андриенку бил в такую святую ночь,
кулича не освятил да еще орал на базаре во все горло не
совсем приличные татарские песни, чему уж не было буквально
никакого прощения.
Сердце щемило, душа болела, и с каждым шагом к дому
эта боль все увеличивалась.
А когда я подошел к отверстию под крыльцом и из
этого отверстия выскочила серая собака, что-то на ходу
дожевывая, — я совсем пал духом и чуть не заплакал.
Вынул свой раздерганный собакой узел, осмотрел; яйца
были целы, но зато кусок колбасы был съеден и кулич
с одного бока изглодан почти до самой середины.
— Христос Воскресе, — сказал я, заискивающе подлезая
с поцелуем к щетинистым усам отца.
— Воистину! Что это у тебя с куличом?
— Да я по дороге... Есть захотелось — отщипнул. И
колбасы... тоже.
— Это уже после свячения, надеюсь? — строго спросил
отец.
— Д-да... гораздо... после.
Вся семья уселась вокруг стола и принялась за кулич,
а я сидел в стороне и с ужасом думал:— Едят! Несвяченый! Пропала вся семья.
И тут же вознес к нему наскоро сочиненную молитву:
“Отче наш! Прости их всех, не ведают бо что творят,
а накажи лучше меня, только не особенно чтобы крепко...
Аминь!”
Спал я плохо — душили кошмары, — а утром, придя в
себя, умылся, взял преступно заработанный рубль и отправился
под качели.
Мысль о качелях немного ободрила меня — увижу
там праздничного Пангалова, Мотьку Колесникова... Будем
кататься на перекидных, пить бузу и есть татарские
чебуреки по две копейки штука.
Рубль казался богатством, и я, переходя Большую
Морскую, с некоторым даже презрением оглядел двух
матросов: шли они, пошатываясь, и во все горло распевали
популярный в севастопольских морских сферах романс:
Ой, не плачь, Маруся,
Ты будешь моя,
Кончу мореходку —
Женюсь на тебе.
И кончали меланхолически:
К ак тебе не стыдно, как тебе
не жаль,
Что мине сменила па такую дрянь!
Завывание шарманок, пронзительный писк кларнета,
сотрясающие все внутренности удары огромного
барабана — все это сразу приятно оглушило меня. На
одной стороне кто-то плясал, на другой — грозный
клоун в рыжем парике кричал: “Месье, мадам — идите,
я вам дам по мордам!” А посредине старый татарин устроил
из покатой доски игру, вроде китайского биллиарда,
и его густой голос изредка прорезывал всю какоф онию
звуков:
— А второй да бирот, — чем заставлял сильнее зажигаться
все спортсменские сердца.
Цыган с большим кувшином красного лимонада, в котором
аппетитно плескались тонко нарезанные лимоны,
подошел ко мне:
— Панич, лимонада холодная! Две копейки одна стакана...
Было жарко:— А ну, дай, — сказал я, облизав пересохшие губы. —
Бери рубль, дай сдачи.
Он взял рубль, приветливо поглядел на меня и вдруг,
оглянувшись и заорав на всю площадь: “Абдраман! Наконец,
я тебя, подлеца, нашел!” — ринулся куда-то в сторону
и замешался в толпу.
Я подождал пять минут, десять. Цыгана с моим рублем
не было... Очевидно, радость встречи с загадочным
Абдраманом совершенно изгнала в его цыганском сердце
материальные обязательства перед покупателем.
Я вздохнул и, опустив голову, побрел домой.
А в сердце проснулся кто-то и громко сказал:
— Это за то, что ты Бога думал надуть, несвяченым
куличом семью накормил!
И в голове проснулся кто-то другой и утешил:
— Если Бог наказал тебя, значит, пощадил семью. За
одну вину двух наказаний не бывает.
— Ну, и кончено! — облегченно вздохнул я ухмыляясь.
— Расквитался своими боками.
Был я мал и глуп.