Кадр Первого канала

Рядом с большим зданием городской администрации маленькое, в четыре комнаты, Агентство стратегического развития Севастополя — без вывески, с камерой у двери.

Диванчик в коридоре, кофемашина, кулер, в туалете швабра и аккуратно развешенные тряпочки на пластмассовом ведре. Агентство появилось сразу после присоединения Крыма к России, когда народный мэр Чалый добровольно сложил с себя полномочия и возглавил эту собственную организацию, цель которой — спроектировать и создать Севастополь будущего.

На столе у Чалого кипы бумаг, компьютерный монитор и ноутбук, фотография красивой белокурой девочки, коробка салфеток и бутылка воды, уже пустая.

— Вами так восхищаются, — говорю я, открывая дверь, хозяину кабинета, — что я даже боюсь к вам заходить.

— Не бойтесь, — отвечает он, приветливо улыбается и становится похож на интеллигентного советского инженера. — Это все преувеличение.



— Вы меняете среду вокруг себя.

— Ну, пытаюсь по мере сил и возможностей.

— Но чтобы менять среду, нужно иметь цель.

Чалый глубоко вздыхает и скрещивает руки на груди. — Да… Нужно иметь цель.

— Какая она у вас?

— Сейчас есть большое ожидание в обществе, российском, что Севастополь станет как бы анклавом новой жизни с более высоким уровнем организации.

— А мне показалось, в Севастополе общество не новое, а скорее маленький кусочек прошлого. Если пройтись по улицам, ощущение, что попал в фильм о Советском Союзе.

— Не знаю, не знаю.

— У людей очень патриархальные ценности.

— Это что?

— Например, культ семьи1.

— Ну, может, это не плохо?

— И все высказываются против геев. В жизни не слышала столько разговоров про геев!
— Ну, это, наверное, вы тему поднимали, а не они? — смеется Чалый.
— Нет.
— Ну что, вы к ним приходите, а они начинают ни с того ни с сего о геях разговаривать? Не провоцируйте людей, и все будет нормально!

— И еще я заметила, что слово «толерантность» здесь считается ругательным.
— Так ведь есть вполне адекватное русское слово. Зачем употреблять «толерантность», когда есть «согласие»? Вы видите различие?
— Может быть, и нет.
— А то, что уважение к своей истории в Севастополе по сравнению с Россией запредельное, — это да, это так. Потому что кровью писано, и слава богу, что сохранилось.

И это никак не противоречит перспективам развития. Это не отрицание всего западного. Связывать эти вещи глупо. Креативный класс — он про себя думает, что креативный. А потрясешь его зачастую — за душой-то ничего.

Фото - Марат Абдулхатин

— А что должно быть за душой?
— Дело. У мужчины дело. Успехи какие-то конкретные.
— Какое у вас дело?
— Я вот сделал компанию, которая на равных конкурирует с мамонтами мирового рынка.

— Зачем вы создали учебник истории, фильмы о Севастополе, музей?
— Я с Украиной боролся. Почти двадцать лет.
— Боролись с Украиной?
— Ну, с той Украиной, которую сейчас наконфигурировали.
— Почему вы это делали?
— Да е-о-олки-палки! Почему! Да потому что вам пожить здесь надо было — вы бы сами ответили на эти вопросы.

Вы в Москве живете?
— Да.
— А представьте, что Москву возьмут и отдадут, не знаю, Финляндии. Хотя это еще хороший пример. И с завтрашнего дня на радио можно будет говорить только на финском языке. А вашим детям, если они у вас есть или будут, станут в школах рассказывать, какая Россия нехорошая, как она всегда мучила бедную Финляндию, и заставлять сдавать про это экзамены. Как вы к Финляндии будете относиться в этом случае? — Многие люди легко меняются.
— Ну и флаг им в руки, этим людям.

После каждого резкого высказывания Чалый ласково улыбается.

Фото - Владимир Федоренко

— Вы родились в Севастополе?
— Я родился в Москве. Первые восемь месяцев прожил в Москве, а с девятого жил в Севастополе, — смеется.
— Я родился в семье студентов Московского энергетического института и первые восемь месяцев прожил в лифте.
— Почему в лифте?
— Потому что лифты после войны останавливали, шахты разрезали на комнаты и давали самым передовым студентам. Моя мама была спортсменка, комсомолка, красавица, за «Буревестник» каталась, мастер спорта. Поэтому ей дали эту самую комнату, шесть метров, в лифтовой шахте. Там я и прожил свои первые восемь месяцев, чему есть документальное подтверждение.
— Это была большая привилегия — жить в лифте?
— Ну конечно. Потому что это была отдельная комната. Моя мама закончила вуз, и по распределению они с отцом должны были ехать в Находку. Но поскольку отец тяжело заболел, переехали в Севастополь. Там жил его отец, мой дед, который на тот момент был замкомандующего Черноморским флотом и, соответственно, имел доступ к элитной медицине.

— Что сейчас происходит между Украиной и Россией? Ощущение, что борются два мировосприятия.
— Да.
— Как вы думаете, что это за стороны, которые воюют?
— Вопрос непростой, — Чалый задумывается, делает долгую паузу.

— Может, сторон и больше на самом деле. Понятно, что в этих событиях сама Украина играет минимальную роль. Особенно если смотреть на это в контексте двадцати трех лет, в течение которых проводилась систематическая работа по переформатированию ее населения. И надо заметить, очень успешная. Сейчас она как раз подходит к концу, — глубокий вздох.

— В итоге мы получим страну с совершенно другим менталитетом. Вырастет поколение, которое будет совсем по-другому относиться и к России, и к самим себе, и к своей истории.

Уже переступили через Великую Отечественную войну.

Это новая система координат, которую, очень подозреваю, для них создали, но они совершенно искренне в ней будут жить. Создают же государства искусственно? При систематической работе все это возможно.

А здесь, в Крыму, с этим новым форматом боролись, причем сами люди. Не Россия.

Россия очень вяло себя вела, первые десять лет сама в себе ковырялась.
— Вы говорите, можно отформатировать людей, и они будут думать как нужно и верить в то, во что нужно. Вы в Севастополе этим и занимаетесь?
— Точно так. Именно этим я и занимаюсь. Другой вопрос — форматировать вокруг правды или вокруг лжи.

— Правда — то, что правда для вас?
— Нет. Правда — это все-таки правда историческая, она существует, от нее никуда не денешься. Есть некоторый исторический ряд, в котором все события имеют определенный вес. На них надо пытаться смотреть честно. И этот исторический ряд формирует народ.
Это несколько более длинное понятие, чем жизнь одного человека. А то, как ее написали на Украине, — это к правде имеет мало отношения.

— Историю и в России сейчас искажают, героизируют, особенно историю Великой Отечественной. Как будто люди умирали, думая о великом будущем потомков, а не о том, как защитить свою жизнь, своих родных и свой дом.
— А что здесь удивительного? Может, вам пока в силу возраста это трудно понять. Это нормально, у меня тоже произошел возрастной перелом. Откуда вы знаете, о чем они думали? Конечно, были люди, которые просто защищали свою жизнь. Но говорить, что люди не думали о будущем своей страны и своего народа, неправильно. Такие мысли наверняка многих посещали, письма почитайте. Их письма искренние. Родственникам написаны. Что ж вы так категорично?

— В Севастополе я слышала, что беженцы-мужчины из Донбасса не должны тут оставаться, а должны там воевать и умереть.
— Не хочу комментировать, потому что достоверно этого не знаю.
— Это вопрос жестокости, заложенной в культуре Севастополя. Здесь человек считает себя вправе сказать, что другой должен пойти и умереть.
— Ну, за некоторые вещи нормальный человек должен умереть. Такое бывало в истории, и не только в России.

Назовите любую страну, какая вам нравится. Скажите, где такая человеколюбивая страна, в которой эти вопросы по-другому решаются?
Вы считаете, таких нет?
— Ну вы скажите.
— Не буду, как я могу быть уверена…
— Вот видите! В истории любой страны, любого народа бывают ситуации, когда самопожертвование отдельных людей является нормой. Способом выживания. Так было всегда.

С каменного века мужчины жертвовали собой, чтобы племя успело уйти от опасности. Шли на мамонта или, там, на тигра, защищая вход в пещеру с женщинами и детьми. У нас даже профессия есть, которая требует самопожертвования. Военный называется. Понимаете?

Есть такая профессия — родину защищать, в фильме «Офицеры» сказано. Вы говорите, это негуманно. Ну, может быть, негуманно. А какой другой вариант вы знаете?

— Как вы думаете, почему ваш опыт так всех вдохновляет?
— Опыт?
— Ну да.
— Не знаю. Может, потому, что не вру?
— Никогда-никогда?
— Ну… Стараюсь. У вас абсолютистские какие-то взгляды.

— Простите, я тоже не могу выйти за рамки себя.

— Вы, похоже, втягиваете меня в разговор о базовых человеческих ценностях, чтобы потом вырвать из контекста и написать: «А вот как он сказал!»

— Нет, мне просто интересно, какие они у вас, эти базовые человеческие ценности. Те же, что и у других жителей этого города, или все-таки другие?

— Такие же.
В истории Севастополя всегда было много людей, которые жертвовали собой ради общества. И сам город, между прочим, тоже выступил в роли жертвенной пешки во Второй мировой войне.

Благодаря тому что тридцать пятая батарея держала сентябрьское наступление, немецкая авиация на месяц опоздала с налетами на Россию, и неизвестно, чем бы дело закончилось, если бы она успела.

Именно из-за того, что здесь люди дрались до последнего, возможно, была спасена вся страна. Хотя это было негуманно. Гуманно было бы поступать как европейцы. Выйти и сдаться.

— И сохранить жизнь своим семьям, женщинам, детям. Спасти от разрушения свой город.

— И потерять страну? Народ? Да?

— Есть и такие, кто тогда впустил немцев, а сейчас полноценное государство. И народ, и свой язык, и все у них нормально.

— Ну, это лишь потому, что мы этим немцам тогда накостыляли.

— Вы теперь сделаете дивный новый Севастополь?

— Ха! Вы еще и провидец! Нет, я скромнее… Я только в своей области неплохо разбираюсь.
-А кто вы?
— Я инженер.
— Вы инженер, который строит среду, город.
— Учитывая, какой у меня был выбор, пока не вижу никого, кто бы лучше справился с этой задачей,

— Чалый говорит все тише, будто хочет, чтобы слова не записались на диктофон.
— Но это не значит, что я достаточно хорошо с ней справляюсь.
— Если в таком масштабе проектировать, — говорю, — это действительно большая ответственность.
— Точно.

— Ради чего стоит брать на себя такую ответственность?
— Вот скажу — вы же мне не поверите!
— А вы скажите. Вы же видите, я доверчивая.
— Ха-ха! Не вижу. Не буду говорить. Это будет воспринято как лишняя патетика.

— Узнать это — единственное, ради чего имело смысл приходить к вам.
— Если пришлете на согласование интервью, скажу

Чалый смотрит мне прямо в глаза. И после паузы произносит:
— Я защищаю русский народ.
— Защищаете? Зачем?
— У русского народа есть прекрасные ценности, прекрасные идеалы. Не говоря уже о том, что я сам к нему принадлежу. Я не могу допустить, чтобы эти ценности, идеалы пропали.
— Зачем это вам?
— А я верю, что так правильно. Понимаете? Я так решил. На уровне веры. Мне жалко, если всего этого в будущем — раз! — и не станет. А вам не жалко было бы русской культуры? Не будет женщин с такими вот, как у вас, лицами.
— Ну, лицо у меня будет такое же.
— Ну и пожалуйста, идите в Европу! Но я сделаю все, чтобы этого не произошло.
— Вам будет жалко, если я пойду в Европу?
— Да пожалуйста, это выбор каждого! Идите! Идите в Европу! Но вы же там унижаться будете. Унижать себя. Вы же по-другому не умеете. Представитель иностранной компании в России — это ведь сегодня вершина карьеры, которую российская молодежь может себе вообразить. Нет? Много из ваших сверстников построили свое дело и пошли, скажем, в Германию, оттерли там кусок европейского рынка? У вас такие знакомые есть? Которые на рынке Западной Европы успешно работают?
-Нет.
— Нет? А есть у вас знакомые, которые работают в представительствах офисов западных компаний в России? Наверняка есть! Ну так о чем тут говорить? — торжествует Чалый. — Какая же вы Европа!

Европа — это партнерство. Вот тогда они начинают вас уважать. Вы сами себе придумали, что вы Европа. Они-то про вас так не думают.

Вы их просто плохо знаете. А я их знаю очень хорошо, я с ними много лет работаю. Продукция моих предприятий их тендеры выигрывает, мы побеждаем крупнейших мировых игроков, даже несмотря на их политиков и лоббистов.
— То есть вы стали Европой?
- Да! Я стал Россией, которую Европа вынуждена уважать. По-другому никак, иначе больно! Все же честно. По их правилам.
Я ж ни на кого не наезжаю. Это они на меня наезжают с политиками своими, с лоббистами. Это все сказки про честный западный бизнес, особенно если речь идет о странах с европейско-американским происхождением. Там честный бизнес — это для оппонента. «Для них, но не для нас».

А то, что они предлагают сейчас, — это не дру-у-ужба!

Чтобы стать Европой, надо быть сильным государством! Надо самим создать анклав. Который. Способен. Создавать. Конкурентоспособный продукт.

Вот почему я говорю про уровень организации. Потому что сейчас почти все виды деятельности человека неиндивидуальны. Любой продукт, скажем автомобиль, — результат серьезных коллективных усилий. И нам надо научиться создавать конкурентоспособные организации. И тогда с нами будут говорить на равных. Тогда они перестанут нас топтать. И начнут уже заниматься собой, в конце концов.

Они ведь настолько увлеклись раздачей шлепков и оплеух, что плохо занимаются собой. Я это по своей отрасли вижу. Немецкие инженеры конца восьмидесятых и нынешние — это разные, скажу я вам, инженеры. Они очень сильно потеряли в уровне образования, подготовки и так далее. Они слишком много занимаются политикой.

Но это их проблемы, а у нас свои. Нормально. Организуемся — и будет нам счастье. Будет уважение всеобщее, дружба и отсутствие войн, кстати говоря! Кто ж с такими будет конфликтовать? У таких уже не отобрать будет ни Украину, ни Севастополь, ни Вологодскую область.

Не нужна будет людям в Вологодской области Европа. У них там будет собственная Европа. Но для этого мы должны начать работать!

Не немцы к нам должны прийти и рассказать, как мы будем жить. У них цель — разделить страны по видам деятельности, а людей по иерархии.

Они вам пропоют тысячу и одну сказку про бесконфликтное общество. Про вселенскую массу людей, которые не имеют национальности, — все, что вы мне тут рассказывали. А действовать будут по-другому. И действуют уже.

Просто внимательней посмотрите. Поэтому только сами. Собрались, уперлись, подумали и начали развиваться! Того, что было, не будет.

Полный зал народу. Это Алексей Чалый собрал тех, кто каждый по-своему все эти годы помогал ему сохранить Севастополь. Еще пришли госслужащие и СМИ. В первом ряду сидят чиновники, управленцы Севастополя. Они пришли сюда, чтобы Чалый со сцены рассказал им, каким будет их город. Он стоит за кафедрой и комментирует слайды.

Чалый рассказывает, как нужно строить у берега моря — оставляя пешеходную зону, дорогу, лесополосу и пляж. В зале учителя, музейные работники, бизнесмены, клерки. Лица возбужденные, кивают, соглашаются. Он показывает, как по старым проектам должны были застроить береговую линию Севастополя, поставив огромные бетоностекляшки у самого моря. Зал крутит головами, выкрикивая: «Нет! Нет!»

— Вы, пожалуйста, не смотрите на меня… как на святое писание, — говорит Чалый.
И зал восхищенно смотрит на него, как на святое писание.

— К сожалению, — продолжает он, — сложные задачи, которые тут прописаны, своими силами… интеллектуальными город Севастополь не решит.

С другой стороны, сегодня из-за особых условий, которые сложились, сюда хотят приехать многие люди, за которыми действительно стоят дела, знания, умения.

Чалый смотрит со сцены в зал. Севастопольцы, чьих интеллектуальных сил недостаточно для решения новых задач, по-прежнему согласно кивают.

Вопрос из зала:
— У нас пропали заводы, — говорит бойкий пожилой мужчина, кажется, тоже инженер. — «Муссон», «Парус», многие другие… Вот я вижу на вашем плане наукоград. Там, как я понимаю, будет все приборостроение?

— Еще есть технопарки, — отвечает Чалый. — И территорию «Паруса» мы включили: она вполне пригодна для размещения производств.
— Да? — голос мужчины подрагивает, кажется, он как-то связан со старым «Парусом», со старым приборостроением и сам его часть.
— А там разве сейчас ничего нет?
— Старых! — голос Чалого впервые становится громким. — Производств! Не будет! Вы поймите. Дважды. В одну реку. Нельзя. Войти. Не будет ни «Муссона», ни «Маяка», ни «Паруса»…Сейчас уже другой мир. Новые технологии приходят. Поэтому того, что было, не будет!

Мужчина с микрофоном стоит как пришибленный, будто что-то решая, потом упавшим голосом говорит:

— Ну, это правильно… И еще что-то, но уже никто не слышит.

P. S. — Можно вас на минутку? — раздается тихий голос в офисе Агентства стратегического развития Севастополя. Это Алексей Чалый вышел из своего кабинета и, к изумлению сотрудников, зовет меня.

Большой экран на его столе развернут лицом к посетителям. Сам он что-то ищет в своем ноутбуке. — Садитесь, смотрите. Он включает видео.

На экране появляется старый, весь в морщинах, человек. Он читает с листа стихотворение:

Вспомним блокадные скорбные были,
Небо в разрывах, рябое,
Чехов, что Прагу свою сохранили,
Сдав ее немцам без боя.
Голос сирены, поющей тревожно,
Камни, седые от пыли.
Так бы и мы поступили, возможно,
Если бы чехами были.

Горькой истории грустные вехи,
Шум пискаревской дубравы.
Правы, возможно, разумные чехи
— Мы, вероятно, не правы.
Правы бельгийцы, мне искренне жаль их,
— Брюгге без выстрела брошен.
Правы влюбленные в жизнь парижане,
Дом свой отдавшие бошам.

Мы лишь одни, простофили и дуры,
Питер не выдали немцам.
Не отдавали мы архитектуры
На произвол чужеземцам.
Не оставляли позора в наследство
Детям и внукам любимым,
Твердо усвоив со школьного детства:
Мертвые сраму не имут.

И осознать, вероятно, несложно
Лет через сто или двести:
Все воссоздать из развалин возможно.
Кроме утраченной чести.

— Теперь понимаете?

— Чалый смотрит на мою реакцию. Я под впечатлением, хорошие стихи.

— Ну, это, собственно, все. Он встает, открывает дверь и выпроваживает меня из кабинета.

Юлия Гутова «Русский репортер» №27 (355) 17 июл 2014
http://q99.it/CLUu1Lo http://expert.ru/russian_reporter/2014/27/o-divnyij-novyij-kryim/



А.Городницкий - Мертвые сраму не имут.