С годами обновление клеток происходит хуже, коллагеновый слой истончается, кожа теряет упругость. Мышцы лица (а их около 70) нуждаются в систематической зарядке, которая позволить держать их в тонусе – она называется фейсформинг. Первые результаты заметны уже через месяц ежедневных занятий.

1. Напряги мышцы щек на несколько секунд, затем расслабь. Должно ощущаться напряжение мышц.

2. Наполни рот воздухом и перекатывай его, массируя щеки и губы изнутри. Толкай воздух к правой щеке, затем к левой, под верхнюю губу, затем под нижнюю.

Если Вы попробуете эти сырно-чесночные чипсы из лаваша, то точно не будете покупать никакие чипсы в магазине. Очень вкусные! Попробуйте! Взрослые и дети такое съедят с удовольствием. 

1982 просмотров

Омолаживающий массаж лица.

Несколько простых движений займут у тебя всего 5 минут.
Результат:  Ты будешь выглядеть моложе с каждым днем!
Читать далее

Такая приправа способна придать корейский привкус любому овощу, и даже мясу или рыбе. Достаточно лишь тонко нашинковать морковь, свеклу, редьку, капусту и т.д. Добавить по вкусу сахар, уксус и пару ложек приправы — салат готов. А мои так и вообще ее просто с хлебом едят…

Ингредиенты:

1 стакан растительного масла

5-6 зубчиков чеснока

2 чайные ложка молотого черного перца

2 чайные ложки молотой паприки

2 чайные ложки перца чили

4 чайные ложки молотого кориандра

2 чайные ложки соли (в идеале — глютамат натрия)

На сковороде разогреть масло. Всыпать нарезанный мелкими кубиками чеснок перемешать

Сразу всыпать специи, соль, перемешать.

Снять с огня

Остудить и перелить в стеклянную посуду.

Плотно закрыть.

Хранить в прохладном месте до года

Источник : http://harch.ru/headline/priprava-dlya-korejskix-salatov/

Путешествовать любят все! И если есть хоть какая-то возможность сэкономить средства на проживании в чужом городе, то безусловно лучше ей воспользоваться. А деньги потратить на экскурсии и развлечения. По сути посетив какой-либо город хочется увидеть побольше чем он живет, какие исторические и архитектурные тайны хранит. Поэтому временное жилье может быть простым, ведь вам придется там всего лишь ночевать. Хорошая альтернатива дорогому гостиничному номеру - Hostels. Это определенный тип проживания, который впервые зародился в Америке. Хостел представляет собой нечто среднее между гостиницей и общежитием. Люди живут в общей комнате и могут пользоваться на этаже общим санузлом и кухней.

Приходилось и мне останавливаться в таких выгодных местах. Так, например, приехав в Санкт-Петербург, можно переночевать в хостеле под названием "Лабиринт". Находится он вблизи от станции метро "Лиговский проспект". Поблизости хорошая инфраструктура с магазинами, кафе и барами. В трехстах метрах находится Невский проспект Старого города, по которому наверняка захочется прогуляться. За пять минут от хостела пешком можно добраться до Московского железнодорожного вокзала.

О хостеле "Лабиринт" можно почитать здесь http://otelok.ru/sankt-peterburg/hosteli/labirint отзывы. Посетителям предлагают комнаты с количеством мест от 2 до 12. В каждой комнате имеется, кроме кроватей, шкаф с вешалками, тумбочка, стол со стульчиками, телевизор и WiFi. Можно пользоваться предоставленным компьютером с бесплатным выходом в сеть круглосуточно. На этаже есть кухня, санузел, душевые комнаты и постирочная. Персонал хостела может помочь с организацией поездок и прогулок по знаменитым и красивым местам славного города.

Вот так выглядит хостел "Лабиринт":

То, что чеснок признан одним из самых полезных лекарственных растений, знают, я так думаю, все. Пару дней назад уже писал пост о чесноке. А в связи с тем, что сегодня многие болеют гриппом, а чесноком лечат довольно много заболеваний, новый пост! 

Сегодня предлагаю рецепт лекарственного настоя от многих болезней.

Начало здесь

Мы подошли к последним трагическим страницам жизни Николая Рубцова.
Это очень печальная история. История короткой и странной любви, трагический исход которой оба они предчувствовали. Всё так и вышло, как он писал: «Я умру в крещенские морозы...»

А для неё та январская ночь 1971 года оставила только одно имя: «Та, которая убила Николая Рубцова». С этим именем ей надо было жить всю остальную жизнь.
Познакомились они с Людмилой Дербиной в общежитии Литинститута ещё в 63-ем.

Потом ещё раз случайно встретились через год. Правда, тогда с её стороны особой симпатии к Рубцову не возникло:
«Он неприятно поразил меня своим внешним видом, —вспоминала она потом. — Один его глаз был почти не виден, огромный фиолетовый «фингал» затянул его, несколько ссадин красовалось на щеке. На голове — пыльный берет, старенькое, вытертое пальтишко неопределенного цвета болталось на нем. Я еле пересилила себя, чтобы не повернуться и тут же уйти. Но что-то меня остановило. Следы попоек и драк явно были запечатлены на всем его облике. Ветхая одежда говорила о крайней нужде и лишеньях, но что-то ершистое, несгибаемое было в его твердом пристальном взгляде. Я подумала о том стыде, который ему приходится преодолевать за свой жалкий вид, и что для него есть что-то более важное, чем внешняя оболочка».
Они сели на скамейку где-то в маленьком скверике. Он стал ей читать стихи:

Я буду скакать по холмам задремавшей Отчизны,
неведомый сын удивительных вольных племен,
как раньше скакали на голос удачи капризный,
я буду скакать по следам миновавших времен...

Он читал это стихотворение как заклинание. И её отношение к нему менялось на глазах: «Такая мощь духа, такая неизбывная любовь к Родине звучали в нем, что-то сверхъестественное, мистическое чудилось мне в скачущем всаднике, будто весь простор Отчизны был по силам ему, что я оробела. Он закончил читать, я молчала. Мне вдруг все стало ясно. Я поняла, что Рубцов живет тайной своей судьбы. Он преодолеет все, но свое слово скажет».

В местном СП она читала свои стихи, посвящённые Рубцову:

Когда-нибудь в пылу азарта
Взовьюсь я ведьмой из трубы
И перепутаю все карты
Твоей блистательной судьбы!

Вся боль твоя в тебе заплачет,
когда рискнешь, как бы врасплох,
взглянуть в глаза мои кошачьи,
зеленые, как вешний мох!

На обсуждении её стихов Рубцов выступал с резкой критикой, очень обижавшей её. Критиковал натурализм, физиологизмы в её строчках:

Я по-животному, утробно
тоскую глухо по тебе... -

«Женщина так писать не должна», - говорил Рубцов. Правда, он потом написал положительную рецензию на её новый сборник, рекомендуя его к печати. Но... недаром говорят: два соловья не могут петь на одной ветке, а два медведя — жить в одной берлоге. Все видели, что они — не пара, что ничем хорошим эта любовь не кончится. Дербина и сама понимала это:
«...если бы судьба не схлестнула меня с Рубцовым, моя жизнь, как у большинства людей, прошла бы без катастрофы. Но я, как в воронку, была затянута в водоворот его жизни. Он искал во мне сочувствия и нашел его. Рубцов стал мне самым дорогим, самым родным и близким человеком. Но... Как странно! В это же самое время мне казалось, будто я приблизилась к темной бездне, заглянула в нее и, ужаснувшись, оцепенела. Мне открылась страшная глубь души, мрачное величие скорби, нечеловеческая мука непрерывного, непреходящего страдания. Рубцов страдал. Он был уже смертельно надломлен. Где, когда, почему и как могло это произойти? Но это произошло! Напившись, он мог часами сидеть неподвижно на стуле, уставившись в одну точку, опираясь одной рукой о стул, а в другой держать сигарету и думать, думать, думать... В его глазах часто сверкали слезы, какая-то невыплаканная боль томила его...»

Может быть, в те минуты и рождались в нём эти мрачные строки:

Если б мои не болели мозги,
Я бы заснуть не прочь.
Рад, что в окошке не видно ни зги,—
Ночь, черная ночь!

В горьких невзгодах прошедшего дня
Было порой невмочь.
Только одна и утешит меня —
Ночь, черная ночь!

Грустному другу в чужой стороне
Словом спешил я помочь.
Пусть хоть немного поможет и мне
Ночь, черная ночь!

Резким, свистящим своим помелом
Вьюга гнала меня прочь.
Дай под твоим я погреюсь крылом,
Ночь, черная ночь!

Ей казалось тогда, что её неустроенность и его неустроенность, соединившись, сами по себе счастливо исчезнут. И при этом забывала, что неустроенность — это не только недостаток тепла, близких людей, а ещё и всё то лишнее, чем успел обрасти в своей неустроенной жизни человек. Не понимал это и Рубцов. Он всегда жил больно и трудно. Даже не жил, а, скорее, продирался сквозь глухое равнодушие жизни и пытался докричаться до людей, но его не слышали, не хотели слышать, и тогда он срывался с тормозов — и вся спрессованная в нём энергия выплёскивалась в скандалах, пьяных дебошах. В какой-то степени Рубцов описал это в стихотворении «Полночное пение»:

Когда за окном потемнело,
Он тихо потребовал спички
И лампу зажег неумело,
Ругая жену по привычке.

И вновь колдовал над стаканом,
Над водкой своей, с нетерпеньем...
И долго потом не смолкало
Его одинокое пенье.

За стенкой с ребенком возились,
И плачь раздавался, и ругань,
Но мысли его уносились
Из этого скорбного круга...

И долго без всякого дела,
Как будто бы слушая пенье,
Жена терпеливо сидела
Его молчаливою тенью.

И только когда за оградой
Лишь сторож фонариком светит,
Она говорила: – Не надо!
Не надо! Ведь слышат соседи! –

Он грозно вставал, как громила.
– Я пью, – говорил, – ну и что же? –
Жена от него отходила,
Воскликнув: – О Господи Боже!.. –

Меж тем как она раздевалась,
И он перед сном раздевался,
Слезами она заливалась,
А он соловьем заливался...

Хроника событий тех лет. Лето 1970-го. Ссора с Дербиной. Она не пускает его в дом, он кулаком разбивает окно, порезав себе артерию. Кровь хлестала фонтаном, «скорая», спасли чудом.
Октябрь 1970-го. На писательском секретариате в Архангельске Рубцов учиняет дебош в гостиничном номере, обругав матом даму — инструктора ЦК, корившую его за пьянство. С трудом замяли скандал.
1971. Скандал с соседом по квартире, партийным работником, который обвиняет Рубцова в оскорблении партии, настрочив жалобы в несколько инстанций. СП принимает решение отправить Рубцова в ЛТП. Он чувствует себя загнанным зверем.

Я люблю судьбу свою,
я бегу от помрачений.
Суну морду в полынью
и напьюсь, как зверь вечерний...

Рубцов любил Людмилу. «Мы были сироты друг без друга», - писала она. Они ссорились, расставались, снова сходились. Он изводил её своей ревностью. Доходило до того, что устраивал сцены читателям библиотеки, где она работала, заподозрив, что они приходят не только за книгами. Дербина не знала, куда деться от стыда. В пьяном виде он бывал страшен. Оскорблял, бил, бросал в неё зажжённые спички, однажды запустил кастрюлю с ухой. Она убегала, он находил её, клялся, плакал, умолял вернуться, простить...

«Он мог сорваться с места, крушить и ломать все вокруг, бросать в меня чем попало. Совершенно дикие приступы утонченной жестокости вызывали во мне страх и отвращение. Чувство, что я в западне, однажды вселилось в меня и уже никогда не покидало. Изо дня в день, при каждой новой встрече, я получала определенную долю яда, который постепенно заполнял мои клетки жутью обреченности», - писала она. И — в стихах:

Твои зрачки, как две дробинки.
Их меткий выстрел впереди.
Алтайской тоненькой рябинкой
качалась я: — О, пощади!

О, пощади мою беспечность
и непроснувшийся мой страх,
и полдня праздничные свечи,
и солнечность в моих глазах.

Ты посмотри, как на исаде
бесхитростны мои следы.
Они не мыслят о засаде
и не предчувствуют беды.

Ведут они (хватает дури)
туда, где в мрачной глубине
зеленые бушуют бури,
змеятся молнии на дне.

Там хищная твоя улыбка,
приняв благообразный вид,
мелькает золотою рыбкой
и обещает, и сулит.

Она зовет меня так властно,
что я, как в тягостном бреду,
почти не мучаясь, безгласно
навстречу гибели иду.

Рубцов пишет стихотворение «Расплата»:

 
Я забыл, что такое любовь,
И под лунным над городом светом
Столько выпалил клятвенных слов,
Что мрачнею, как вспомню об этом.

И однажды, прижатый к стене
Безобразьем, идущим по следу,
Одиноко я вскрикну во сне
И проснусь, и уйду, и уеду...

Поздно ночью откроется дверь,
Невеселая будет минута.
У порога я встану, как зверь,
Захотевший любви и уюта.

Побледнеет и скажет:- Уйди!
Наша дружба теперь позади!
Ничего для тебя я не значу!
Уходи! Не гляди, что я плачу!..

И опять по дороге лесной
Там, где свадьбы, бывало, летели,
Неприкаянный, мрачный, ночной,
Я тревожно уйду по метели...

Из воспоминаний Л. Дербиной: « Рубцов уже измучил меня своей любовью. От сокровенной нежности он мог тут же перейти к свирепой ненависти, к темной безумной ревности, к самым неожиданным агрессивным проявлениям. Я уже опасалась его внезапного гнева и прежде, чем что-то ответить ему, мгновенно прикидывала: какую реакцию вызовет у него мой ответ. Это делало меня не самой собой, потому что я говорила не то что мне хотелось бы сказать. А быть не самой собой - это значит быть порабощенной. А каждый раб стремится к своему освобождению».

И я, обессилев от муки
с ним быть не самою собой,
в свирепом отчаяньи руки
однажды вздыму над судьбой!

...Я знала, ты любишь меня
И силой возьмешь мою душу,
Что это и есть западня,
И то, что ее я разрушу!

.....................................
Лишь где-то в крещенские дни
Запели прощальные хоры,
И я у своей западни
Смела все замки и затворы!

То, что с обычным человеком происходит в более рассеянной, слабой концентрации, у поэта сгущается до пределов опасного. И это совсем не русский вариант Ромео и Джульетты, скорее, здесь вариант Настасьи Филипповны и Рогожина. Любовь-вражда, выразившаяся в её строках: «любви немыслимый и тягостный полон...», «любви как пропасти страшилась...»

Как мне кричали те грачи,
Чтоб я рассталась с ним, рассталась!
Я не послушалась (молчи!),
И вот что сталось… Вот что сталось…

А сталось вот что. Они в очередной раз помирились. Рубцов перевёз к себе её вещи. Подали заявление в ЗАГС. Регистрация была назначена на 19 февраля 1971 года. Он не дожил до неё ровно месяц. Та страшная крещенская ночь, глухая и дикая — она пришла!
Из стихов Л. Дербиной:

Отчего облака багрянели?
Или был в том нерадостный знак?
Причитанья январской метели
и внезапно сгустившийся мрак

над Софийским осмекнувшим храмом,
над заснеженной мертвой рекой –
все вещало нам грозную драму,
все сулило конец. И какой!

Но минуя Соборную горку,
мы пошли по реке напрямик,
и смотрел по-враждебному зорко
из метели на нас чей-то лик.

На ступенях Дворца сочетанья
я невольно замедлила шаг.
Все мне чудились те причитанья,
люстры свет не рассеивал мрак.

И в какую-то долю мгновенья
за колоннами снова возник,
как зловещее чье-то видение,
тот враждующе пристальный лик.

Я сказала: – Вернемся! Не надо!
Так зачем ты меня удержал
всею силой влюбленного взгляда,
ты зачем от меня не бе-жа-ал?!

Когда вышли, метель затихала,
нас с тобою оплакав во мгле.
Оставалось безжалостно мало
быть нам вместе на этой Земле!

Говорит Людмила Дербина: http://rutube.ru/video/7b1b9a5f459e565deefc48d86409abfa/

Это была даже не одна, а две бессонные ночи подряд, когда в слепом пьяном сумасбродстве он швырял в неё всё, что попадётся, когда держал её у стенки под двумя ножами. В какой-то момент в ней проснулась ярость, когда она сомкнула пальцы на его горле. Он кричал ей: «Я люблю тебя!» - от этого крика проснулись соседи. Это были последние его слова. В пылу схватки она их не слышала. Вдруг Николай с силой оттолкнул её и рухнул на пол.
«Сильным толчком он откинул меня и перевернулся на живот. И тут, отброшенная его толчком, я увидела его посиневшее лицо и остолбенела. Он упал ничком, уткнувшись лицом в то самое белье. которое рассыпалось по полу при нашем падении. Я стояла над ним, приросшая к полу, пораженная шоком. Все это произошло в считанные секунды. Но я не могла еще подумать, что это конец»

 Тело Рубцова. Из материалов следствия.

А она, вне себя от отчаянья и горя, бросилась в милицию с криком: «Я его убила!» На самом деле заключение медэкспертизы гласило: Рубцов умер «от сердечной недостаточности».
Из письма врача Я.Я.Сусликова : «Л. Дербина не убийца, как бы вам ни хотелось, она есть жертва ситуационных обстоятельств... Но я все же уверен, что Дербина не душила его, сжав пальцы на горле. На удушение необходимо достаточно приличное время и безостановочное непрерываемое усилие, потный труд, ведь удушению предается взрослый человек! За несколько мгновений суматошной возни такое просто невозможно. Удушение нереально. Это, во-первых. А во-вторых: нонсенс! "Удушенный" несколько мгновений назад человек способен на сильный толчок, отбросивший жену, то есть оказался способен вообще на движение... Рубцов не погиб. Он умер скоропостижной смертью. От инфаркта миокарда. Или от инсульта. Или от тромбоэмболии легочной артерии. Для подобных исходов у людей, ведущих подобный поэту образ жизни, имеется сколько угодно оснований...»

Дербину осудили за «умышленное убийство» на 8 лет лишения свободы. Это был судебный произвол. Но тогда слово писательской организации было превыше закона. Свою пятилетнюю дочь она не видела 7 лет.

«Вытянувшись на нарах и уставившись взглядом в черный продымленный потолок, в который раз прокручивала в памяти все до мельчайших деталей свое преступление и никак не могла понять, почему он умер? Почему он умер?! Неужели так просто убить человека? Но он умер, и я, только я в этом виновата! Мое крайнее невежество в медицине, конечно, слыхавшей, но понятия не имевшей о местонахождении каких-то там сонных артерий, тоже сыграло свою роковую роль. И его скудное тщедушное тельце было виновато. «Худой петух! Доходяга! Слабак!» - мысленно ругала я Колю. О дочери я боялась думать, так невыносима была мысль о разлуке с ней.
Теперь я знаю: мои пальцы парализовали сонные артерии, что его толчок был агонией, что, уткнувшись лицом в белье и не получая доступа воздуха, он задохнулся, потому что был без сознания. Совершилось зло. Один был в пьяной невменяемости, другая — отчаявшаяся, ожесточенная, обуреваемая дьявольской гордыней. Перед кем я тогда гордилась? Перед несчастным больным человеком!
Гордыня, вспыльчивость, нетерпимость... Я наказана за это пожизненно. Мой путь — это путь покаяния. Как я оплакала Николая, знает одно небо. И мне оплакивать его до конца моих дней».

Книжка Л. Дербиной с предисловием Рубцова, уже готовая к изданию, так и не увидела свет. Об этом не могло быть и речи. Она издаст её за свой счёт только после выхода из тюрьмы в Вельске. «Крушина» - так назывался её поэтический сборник. Крушина — это невзрачный кустарник с ломкими ветвями. А ещё в этом слове слышится крушение и кручина...

Стихи сильные, упругие, что-то неженское, дерзкое, неукротимое, а порой и жутковатое проступает сквозь эту поэзию. Крушение, страдание и возрождение — вот три её начала...

Я - мамонт, свалившийся в яму,
забросанный градом камней.
Не иму ни страху, ни сраму,
не чую, чей камень больней.

И нет ниоткуда подмоги,
и бивни уткнулись в песок.
Слабеют проворные ноги.
Так чей же последний бросок?!

Грозящий мне лютою смертью,
свой камень бросать не спеши!
Под шкурой и вздыбленной шерстью -
бессмертные недра души.

В них зреют глубинные силы
и близок их мощный порыв.
Чуть дрогнут, вспружинятся жилы,
и вот: Я иду на прорыв!

Восторгом и жутью объята,
я вырвусь (что будет, то будь!),
космата, распята, треклята,
на Млечный сверкающий путь!

Тюремный срок — это было не самое страшное. Самое страшное началось потом. Людская молва, проклятья, глухие наветы окружали её имя. Вологодский писатель В. Коротаев, вольно трактуя трагедию, перевирая факты, поторопился слепить о ней бестселлер под названием «Козырная дама». Вещица подлая, с душком, после неё хочется помыть руки. Находились и такие, что усматривали тут сионистский заговор — мол, сгубили подлецы-евреи светлого русского поэта. Но был ещё собственный суд — самый беспощадный. Людмила говорила, что самым тяжким для неё испытанием было то, что окошко её камеры выходило на окна его квартиры. Взглянешь за решётку — а там эти окна, за которыми ты сама погасила жизнь.

Страшное испытание. В памяти всплывали его строки:

Печальная Вологда дремлет
На темной печальной земле,
И люди окраины древней
Тревожно проходят во мгле.

Родимая! Что еще будет
Со мною? Родная заря
Уж завтра меня не разбудит,
Играя в окне и горя.

Замолкли веселые трубы
И танцы на всем этаже,
И дверь опустевшего клуба
Печально закрылась уже.

Родимая! Что еще будет
Со мною? Родная заря
Уж завтра меня не разбудит,
Играя в окне и горя.

И сдержанный говор печален
На темном печальном крыльце.
Все было веселым вначале,
Все стало печальным в конце.

На темном разъезде разлуки
И в темном прощальном авто
Я слышу печальные звуки,
Которых не слышит никто...

комната Рубцова в Вологде в доме № 3 по ул. Яшина, где произошла трагедия 

Она бы сломалась, оказалась затоптанной в грязь — охотников было много — и уж никогда не смогла бы подняться, если бы не эта необъяснимая сила, жажда испить горькую чашу, расплатиться за всё сполна.

Никто не знает, сколько раз
рождалась я и умирала,
и сколько раз в свой смертный час
я начинала жить сначала.

И сколько раз за смерть мою
мое рожденье принимали
и там, у жизни на краю,
открылись мне какие дали,

печальным факелом судьбы
какие бездны озарились,
какие волны, на дыбы
восставши с грохотом разбились...

Когда меня топтали в грязь,
а я прощенья не просила,
в меня невидимо лилась
земли таинственная сила.

Уже поверженная ниц,
как хорошо я различала
сквозь топот ног, гримасы лиц
в своем конце свое начало!

Надо было жить, растить дочку, нести свой крест. Дербина, выйдя на свободу, устроилась на работу в библиотеку Академии наук, что на Васильевском острове. И каждую свободную минутку отдавала тому, чтобы продолжить рассказ о Рубцове, об их трудных взаимоотношениях — это была её постоянная молитва, её спасение. Когда же «Воспоминания...» были готовы, она стала искать возможность, чтобы её, отверженную, услышали.

Лишите и хлеба, и крова,
утешусь немногим в пути.
Но слово, насущное слово
дайте произнести!

Заройте, как жёнку Агриппку,
на площади в Вологде, но
души моей грустную скрипку
не закопать все равно!

Зачем же стараетесь всуе,
какая вам в том корысть
и трепетную, и живую
душу мою зарыть

спокойно, упорно, умело,
согласно чинам и уму?
Зачем оставляете тело?
Оно без души ни к чему!

От боли мне нет исцеленья,
вину свою ввек не простить,
но нет тяжелей преступленья,
чем по миру тело пустить

без воли, без веры, без жизни,
покорное дням и судьбе.
Как будто печальная тризна,
поминки самой по себе.

Как страшно! Но я ведь любима
была и любима сейчас,
поэтому неуязвима,
неуязвима для вас!

Душа, истомленная горем,
любовью к живому жива.
И горе мы с ней переборем,
и боль переплавим в слова.

Вот строки, которые Людмила Дербина получила в ответ:

Виктор Боков: «Написано потрясающе правдиво, сильно...»
Е. Евтушенко: «Я и не мог подумать, что Вы умышленно убили Колю. Это действительно был нервный срыв. Злодейка жизнь, а не Вы. Но всё-таки Вы совершили грех и должны отмолить его всей своей жизнью».
Фёдор Абрамов: «Вы должны подняться над своей судьбой. Пишите, не отчаивайтесь... Вас может спасти только чудо».

Впервые немного отпустило её только через 18 лет в 89-ом, когда одна старушка, узнав историю Людмилы и Николая, подсказала ей: «А ты исполни епитимью — Бог обязательно тебя услышит и снимет грех». Она послушалась и три года простояла на коленях, кладя земные поклоны. Ей стало легче. Что там говорят — разве это так уж важно? Главное, что говорит сердце.

Я стою и молчу средь шумливого люда
и всё кажется мне, что на том берегу
вдруг появишься ты — вон оттуда, оттуда!
Я, наверно, к тебе по воде побегу.

Из воспоминаний Людмилы Дербиной:

«Через 18 лет после трагедии волею судеб я прочла письмо от Николая Рубцова, которое в свое время не дошло до меня. Он писал: «Милая, милая... Неужели тебе хочется, чтоб я страдал и мучился еще больше и невыносимее? Все последние дни я думаю только о тебе. Думаю с нежностью и страхом. Мне кажется, нас связала непонятная сила, и она руководит нашими отношениями, не давая, не оставляя никакой самостоятельности нам самим. Не знаю, как ты, а я в последнее время остро это ощущаю. Но что бы ни случилось с нами и как бы немилосердно ни обошлась судьба, знай: лучшие мгновения жизни были прожиты с тобой и для тебя. Упрекать судьбу не за что: изведана и, в сущности, исчерпана серьезная и незабываемая жизнь, какой не было прежде и не будет потом...»

Это письмо потрясло её. «Было такое чувство, будто оно написано мне в сегодняшний день. Как будто он писал, уже зная, что с нами случится непоправимое: «Мне кажется, нас связала непонятная сила и она руководит нашими отношениями... » Какое острое ощущение Рока! Да, он уже понимал, что от нас самих мало что зависит. «Но что бы ни случилось с нами и как бы немилосердно ни обошлась судьба, знай...» Вот оно как! Да ведь это же прощание! Это прощальное признание в любви и... прощение меня. «Упрекать судьбу не за что: изведана и, в сущности, исчерпана серьезная и незабываемая жизнь...» Жизнь исчерпана! И это писал человек 35 лет от роду! Через что же нужно было пройти, чтобы приобрести это страшное знание?..»

Изведусь от ужасной потери,
от вины бесконечной своей,
но никак никогда не поверю
в безвозвратность твоих журавлей.

Пусть отмечен был гибельным роком
каждый шаг твой навстречу мне,
по весне затуманенным оком
я найду их в густой синеве.

Дрогнет сердце от криков гортанных
и, жестокой судьбе вопреки,
я поверю упорно и странно
в нашу встречу у вешней реки.

Будто не было скорбно погасших
горьких дней, приносящих боль.
Не терзал тебя мутный и страшный
затмевающий мозг алкоголь.

Будто не было серых рассветов,
не сулящих вовеки добра.
Помню я только красное лето
и в закатном огне вечера.

Как тогда розовело окошко!
Сколько маков цвело под окном!
Твоей песней и песней гармошки
Наполнялся наш старенький дом.

Отодвинув решительно кружку,
подавив в себе тягостный хмель,
пел про жалобу поздней кукушки,
про седую над омутом ель.

Отчего же теснило дыханье?
Отчего, учащенно дыша,
чем сильней подавляла рыданье,
безутешней рыдала душа?

О, как скоро те маки опали,
отгорели под нашим окном!
И, гармошки не слыша, в печали
по-сиротски нахохлился дом.

И, однажды в осеннюю слякоть
распрощались с тобой журавли
чтобы то расставанье оплакать
громким криком в ненастной дали.

Но я буду их ждать неустанно
крик прощальный в душе сберегу.
Буду верить упорно и странно
в нашу встречу на том берегу.

В день его рождения 3 января он приснился ей. Хорошо приснился. Она поняла, что он её простил.

 
«Из сегодняшнего дня я говорю клеветникам: «То, что случилось с нами, касается только нас двоих. Никто из смертных, кроме меня самой, не повинен в смерти Николая Рубцова. И никто из смертных не может быть нашим судьей». Я говорю это теперь, когда знаю, что душа человека бессмертна, что ничего случайного не бывает, что ничто не исчезает в этом мире и все запечатлено там, наверху: каждое наше деяние, каждое сказанное слово, каждая мысль, даже тень мысли, даже намек любого нашего помысла, предчувствие нашего желания! И за все нужно будет держать ответ. И я говорю: «Господи! Да святится Имя Твое! Да будет Воля Твоя... »

Зову тебя, но ты не отзовешься.
Крик замирает в гибельных снегах.
Быть может, ты поземкой легкой вьешься
У ног моих, вмиг рассыпаясь в прах?

Быть может, те серебряные трубы,
Чьи звуки в свисте ветра слышу я, –
Твои, уже невидимые губы
Поют тщету и краткость бытия.

Пройдет зима. Лазурно и высоко
Наполнит мир весенний благовест,
Но я навек уж буду одинока,
Влача судьбы своей ужасный крест.

И будет мне вдвойне горька, гонимой,
Вся горечь одиночества, когда
Все так же ярко и неповторимо
Взойдет в ночи полей твоих звезда.

Но… чудный миг! Когда пред ней в смятенье
Я обнажу души своей позор,
Твоя звезда пошлет мне не презренье,
А состраданья молчаливый взор.

Похоронили Рубцова на Новом кладбище за городской чертой. Он часто писал о своей смерти, словно предчувствовал её.

Отложу свою скудную пищу.
И отправлюсь на вечный покой.
Пусть меня еще любят и ищут
Над моей одинокой рекой.

Пусть еще всевозможное благо
Обещают на той стороне.
Не купить мне избу над оврагом
И цветы не выращивать мне...
 

Короткую жизнь он прожил. Вспоминается, как герой одного шукшинского рассказа печалился, как мало прожил один великий поэт. Собеседник ему отвечает: «Не много и не мало. Ровно с песню. Спел и ушёл».

Памятник Н. Рубцову в Вологде

Жена и дочь Н. Рубцова на открытии памятника

Поэт перед смертью сквозь тайные слезы
жалеет совсем не о том,
что скоро завянут надгробные розы,
и люди забудут о нём,

что память о нём — по желанью живущих
не выльется в мрамор и медь...
Но горько поэту, что в мире цветущем
ему после смерти не петь...

В Тотьме тоже поставили поставили памятник поэту.

 
Дербина с удивлением смотрела, как его, бронзового, приодели, обули в красивые туфли, накинули на плечи элегантное пальто. В жизни он никогда так изящно не одевался. Памятники вообще мало имеют общего с живыми людьми. Особенно резким контрастом с посмертным елеем звучат рубцовские строчки:

Мое слово верное прозвенит!
Буду я, наверное, знаменит!
Мне поставят памятник на селе!
Буду я и каменный навеселе!..

Когда в Тотьме хотели установить мемориальную доску на интернате, где жил и учился Рубцов, в ответ прозвучал саркастический вопрос чиновника: «А вы когда-нибудь видели Рубцова трезвым?» Как будто бы мемориальная доска устанавливалась в честь трезвой рубцовской жизни.
Да, жизнь его была далека от подражания. Стихи не лишены недостатков. Но путь поэта пройден, в нём ничего уже нельзя изменить и хочется отнестись к Рубцову так, как он сам относился к миру: с бережным вниманием и благодарностью. Будем признательны поэту за всё, чем он обогатил русскую поэзию, жизнь нашего сердца и духа. Его звезда полей — чистая звезда поэзии — светит нам в пути. Его слова «...и буду жить в своём народе» оправдались.

памятник Николаю Рубцову в Череповце

               памятник Николаю Рубцову в Емецке

дом-музей Н. Рубцова в Емецке

улица имени Н. Рубцова в Вологде

Переход на ЖЖ:  http://nmkravchenko.livejournal.com/66611.html

Начало здесь

Добрый Филя

В 1961 году Рубцов пишет стихотворение «Добрый Филя», вошедшее в сокровищницу русской классики:

Я запомнил, как диво,
Тот лесной хуторок,
Задремавший счастливо
Меж звериных дорог…

Там в избе деревянной,
Без претензий и льгот,
Так, без газа, без ванной,
Добрый Филя живёт.

Филя любит скотину,
Ест любую еду,
Филя ходит в долину,
Филя дует в дуду!

Мир такой справедливый,
Даже нечего крыть…
– Филя! Что молчаливый?
– А о чем говорить?

Всего 16 строк, но их оказалось достаточно, чтобы создать цельный образ человека, характер, тип, очень узнаваемый в России. У него немало таких стихотворений («Русский огонёк», «Эхо прошлого»), в которых он попытался заглянуть в душу людей деревни. Да он и сам был в чём-то таким же неприхотливым и беззлобным Филей. В одном из стихотворений о нём есть такие строки:

Почему велик Рубцов
средь поэтов ярких, броских, -
потому что сто рубцовских
в его сердце тех, сиротских.

То общага, то притон -
жизнь почти что на погосте,
а в стихах его при том
ни обиды нет, ни злости.

Поёт Николай Рубцов: http://rutube.ru/video/6a1f58a1394d4f57d69e339f902fe5f7/

Способность оставаться доверчивым и добрым, несмотря ни на какие жизненные неурядицы и несчастья, умение не озлобляться из-за них — характерное свойство Рубцова, которое проявляется в его стихах, особенно в стихах о животных и птицах. Прочитайте его стихотворение о воробье, которому живётся зимой очень несладко, холодно и голодно, и вам понятней станет характер самого поэта:
 

Чуть живой. Не чирикает даже.
Замерзает совсем воробей.
Как заметит подводу с поклажей,
Из-под крыши бросается к ней!

И дрожит он над зернышком бедным,
И летит к чердаку своему.
А гляди, не становится вредным
Оттого, что так трудно ему...

Олицетворяя своих бессловесных героев, поэт воспроизводит всю гамму человеческих чувств в разных жизненных ситуациях:

            Медведь

В медведя выстрелил лесник.
Могучий зверь к сосне приник.
Застряла дробь в лохматом теле.
Глаза медведя слез полны:
За что его убить хотели?
Медведь не чувствовал вины!

           Ласточка

Ласточка носится с криком.
Выпал птенец из гнезда.
Дети окрестные мигом
Все прибежали сюда.

Взял я осколок металла,
Вырыл могилу птенцу,
Ласточка рядом летала,
Словно не веря концу.

Долго носилась, рыдая,
Под мезонином своим…
Ласточка! Что ж ты, родная,
Плохо смотрела за ним?

            Коза

Побежала коза в огород.
Ей навстречу попался народ.
– Как не стыдно тебе, егоза? –
И коза опустила глаза.
А когда разошелся народ,
Побежала опять в огород.

       Про зайца

Заяц в лес бежал по лугу,
Я из лесу шел домой, -
Бедный заяц с перепугу
Так и сел передо мной!

Так и обмер, бестолковый,
Но, конечно, в тот же миг
Поскакал в лесок сосновый,
Слыша мой веселый крик.

И еще, наверно, долго
С вечной дрожью в тишине
Думал где-нибудь под елкой
О себе и обо мне.

Думал, горестно вздыхая,
Что друзей-то у него
После дедушки Мазая
Не осталось никого.

Послушайте, как великолепно читает эти стихи Константин Райкин:http://rutube.ru/video/237038cdde962aee649493e14624567b/
 

«Я не серьёзно. Я играю...»

Рубцов по сути своей — импровизатор. Он следует в стихах своим наитиям, прихотям чувства. Его мысль питается импульсами, порывами. В этом неповторимое обаяние его стихов — в непреднамеренности, первородности словесного жеста.

Стукнул по карману —не звенит!
Стукнул по другому —не слыхать!
В коммунизм —в безоблачный зенит
Полетели мысли отдыхать.

Память отбивается от рук.
Молодость уходит из-под ног.
Солнышко описывает круг—
Жизненный отсчитывает срок.

Я очнусь и выйду за порог,
И пойду на ветер, на откос
О печали пройденных дорог
Шелестеть остатками волос.

Стукнул по карману — не звенит!
Стукнул по другому — не слыхать!
В коммунизм — в безоблачный зенит
Полетели мысли отдыхать...

А теперь послушайте, как эти стихи сам Рубцов читает: http://rutube.ru/video/6e866c7e62cd4435f52ac515f5776dd0/

Рубцов не рядится в романтическую тогу, не примеряет осанку витии, нередко соскальзывая с высоких нот в средние регистры. Это придаёт его стихам ощущение жизненной достоверности и правды.

Слёз не лей над кочкою болотной
оттого, что слишком я горяч.
Вот умру — и стану я холодный.
Вот тогда, любимая, поплачь!

Или:

Когда я буду умирать,
а умирать, конечно, буду, -
ты загляни мне под кровать
и сдай порожнюю посуду.

Улыбка, шутка помогали ему избежать в стихах приторной сентиментальности, ходульной патетики, унылого однообразия.

Прости, - сказал родному краю, -
за мой отъезд, за паровоз.
Я несерьёзно. Я играю.
Поговорим ещё всерьёз.

Славянофилы, которые сделали из Рубцова знамя патриотизма, хотели видеть в нём лишь певца святой Руси и другие интонации ими прослушивались глухо. Вадим Кожинов, например, писал: «Я отнюдь не хочу сказать, что ранняя поэзия Рубцова лишена значительности. Но он стал подлинно народным поэтом лишь тогда, когда ирония и мелодраматизм отошли на второй план, а вперёд выдвинулось нечто иное, гораздо более серьёзное, уравновешенное и ответственное». Но сам Рубцов, думаю, не согласился бы с такой трактовкой. Он писал о своих ранних стихах: «Не отказываюсь от них, ибо и они от души, от жизни».
Вот, например, его стихотворение «Утро перед экзаменом», которое он написал накануне экзамена по геометрии, когда всё видел в геометрическом свете, и которое Кожинов обвинял в несерьёзности, в том, что оно «толкает на ложный путь в поэзии»:

Тяжело молчал валун-догматик
в стороне от волн. А между тем —
я смотрел на мир, как математик,
доказав с десяток теорем!..

Скалы встали перпендикулярно
к плоскости залива. Круг луны.
Стороны зари равны попарно,
волны меж собою не равны.

Вдоль залива, словно знак вопроса,
дёргаясь спиной и головой,
пьяное подобие матроса
двигалось по ломанной кривой.

Спотыкаясь даже на цветочках —
(Боже! Тоже пьяная "в дугу"!..) —
чья-то равнобедренная дочка
двигалась, как радиус в кругу!

Я подумал, это так ничтожно,
что о них нужна, конечно, речь,
но всегда ничтожествами можно,
если надо, просто пренебречь!

И в пространстве — светлом, чистом, смелом -
облако — (из дальней дали гость) -
белым, будто выведенным мелом,
знаком бесконечности неслось!

Когда Рубцов выступал на вечерах с этим шутливым стихотворением — успех был ошеломляющий. Энергия выражения, озорство, юмор, всё это делает эти стихи чем-то большим, чем просто незатейливая шутка.

Рубцов читает свои стихи

Тут же вспоминаются «геометрические» стихи «Начало осени» у Заболоцкого. Трудно вообразить и Маяковского без его «Гейнеобразного», «Мелкой философии на глубоких местах», «Тамары и Демона», да в конечном счёте всю мировую лирику без ироничных или шутливых интонаций.
А вот стихотворение Рубцова 1962 года «Жалобы алкоголика»:

..Ах, что я делаю? За что я мучаю
больной и маленький свой организм?..
Да по какому ж такому случаю?..
Ведь люди борются за коммунизм!..

 Читает Рубцов: http://rutube.ru/video/ea8d60501eb1ad5a34eecd234ecf2011/

Рубцов может шутить, ёрничать, но под этой поэтической бравадой нередко скрывается драма, душевная боль. У него есть стихотворение, чем-то перекликающееся с «Чёрным человеком» Есенина, там такие строки:

Он говорит, что мы одних кровей
и на меня указывает пальцем,
а мне неловко выглядеть страдальцем,
и я смеюсь, чтоб выглядеть живей.

Стихотворение «Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны...» - программное для Рубцова, одно из сильнейших его стихов, оно производит магическое впечатление:

Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны,
Неведомый сын удивительных вольных племен!
Как прежде скакали на голос удачи капризный,
Я буду скакать по следам миновавших времен...

О, сельские виды! О, дивное счастье родиться
В лугах, словно ангел, под куполом синих небес!
Боюсь я, боюсь я, как вольная сильная птица
Разбить свои крылья и больше не видеть чудес!

Боюсь, что над нами не будет возвышенной силы,
Что, выплыв на лодке, повсюду достану шестом,
Что, все понимая, без грусти пойду до могилы...
Отчизна и воля - останься, мое божество!

Останьтесь, останьтесь, небесные синие своды!
Останься, как сказка, веселье воскресных ночей!
Пусть солнце на пашнях венчает обильные всходы
Старинной короной своих восходящих лучей!..

Я буду скакать, не нарушив ночное дыханье
И тайные сны неподвижных больших деревень.
Никто меж полей не услышит глухое скаканье,
Никто не окликнет мелькнувшую легкую тень.

И только, страдая, израненный бывший десантник
Расскажет в бреду удивленной старухе своей,
Что ночью промчался какой-то таинственный всадник,
Неведомый отрок, и скрылся в тумане полей...

Смотрите, какая торжественная лексика: «неведомый сын», «вольные племена», «таинственный всадник», «ангел под куполом синих небес»... И тут же, словно в противовес этой непомерной тяги к возвышенному, - совершенно иная тональность, совсем иной всадник:

Эх, коня да удаль азиата
мне взамен чернильниц и бумаг, —
как под гибким телом Азамата,
подо мною взвился б аргамак!

Как разбойник, только без кинжала,
покрестившись лихо на собор,
мимо волн Обводного канала —
поскакал бы я во весь опор!

Мимо окон Эдика и Глеба,
мимо криков: "Это же — Рубцов!",
не простой, возвышенный, в седле бы -
прискакал к тебе, в конце концов!

Но наверно, просто и без смеха
ты мне скажешь: "Боже упаси!
Почему на лошади приехал?
Разве мало в городе такси?!"

И, стыдясь за дикий свой поступок,
словно Богом свергнутый с небес,
я отвечу буднично и тупо:
— Да, конечно, это не прогресс...

Геннадий  Осиев. Портрет Н.Рубцова. 1987 год.

Неподражаемый юмор и самоирония, лёгкая «домашняя» интонация экспромта — это то, что выгодно отличает его стихи от напыщенных панегириков профессиональных русолюбов и русохвалов:

Я уплыву на пароходе,
Потом поеду на подводе,
Потом еще на чем-то вроде,
Потом верхом, потом пешком
Пройду по волоку с мешком -
И буду жить в своем народе!

«Мы с тобою как разные птицы...»

В 1962 году Рубцов выпускает свою первую книгу «Волны и скалы» и, взяв очередной отпуск, уезжает в Никольское. Здесь на вечеринке он знакомится со своей будущей женой Генриеттой Меньшиковой. Том же году поступает в Литературный институт.

Николай  Рубцов со студентками Литинститута

А в 63-ем у него родилась дочь Лена. Жизнь начинала налаживаться. Несмотря на бытовые трудности, безденежье, нелады с тёщей, Рубцов впервые — и увы! так недолго — был по-настоящему счастлив. Хотя помощи от него семье не было, но появилась надежда, что фантастическая мечта Рубцова вроде бы обретает реальную почву: он учился в Москве «на поэта», как уважительно говорили в семье, печатается в газетах и журналах... И работалось ему тогда в Николе удивительно хорошо. Но... семейная лодка разбилась о быт.
 Жена, хоть и подарила ему дочь, настоящим другом стать не смогла. Творческий непокой, сжигавший душу поэта, был недоступен её пониманию. Жену и тёщу раздражало, что Рубцов не работает, не признавая его творчество работой, требовали, чтобы занимался хозяйством, зарабатывал деньги. Он  говорил: «И Гета, и тёща — прекрасные люди. Только будь я не поэт, а обыкновенный скотник на ферме — цены бы мне не было. Но разве я виноват, что родила меня мать поэтом? Поэт получился, а в мужья не сгодился!»
И случилось то, что должно было случиться: он ушёл. В 1968 году Рубцов разведётся с женой. Хотя стихи, предвещающие разлуку, напишет ещё в 65-ом:

 
Я уеду из этой деревни...
Будет льдом покрываться река,
Будут ночью поскрипывать двери,
Будет грязь на дворе глубока.

Мать придет и уснет без улыбки...
И в затерянном этом краю
В эту ночь у берестяной зыбки
Ты оплачешь измену мою.

Так зачем же, прищурив ресницы,
У глухого болотного пня
Спелой клюквой, как добрую птицу,
Ты с ладони кормила меня.

Слышишь, ветер шумит по сараю?
Слышишь, дочка смеется во сне?
Может, ангелы с нею играют
И под небо уносятся с ней...

Не грусти! На знобящем причале
Парохода весною не жди!
Лучше выпьем давай на прощанье
За недолгую нежность в груди.

Мы с тобою как разные птицы!
Что ж нам ждать на одном берегу?
Может быть, я смогу возвратиться,
Может быть, никогда не смогу.

Ты не знаешь, как ночью по тропам
За спиною, куда ни пойду,
Чей-то злой, настигающий топот
Все мне слышится словно в бреду.

Но однажды я вспомню про клюкву,
Про любовь твою в сером краю
И пришлю вам чудесную куклу,
Как последнюю сказку свою.

Чтобы девочка, куклу качая,
Никогда не сидела одна.
- Мама, мамочка! Кукла какая!
И мигает, и плачет она.

Я уеду из этой деревни...
Будет льдом покрываться река,
Будут ночью поскрипывать двери,
Будет грязь на дворе глубока.

Поёт Рубцов: http://rutube.ru/video/365fc1aae52e6ea96904f9641be7fb71/

Генриетта Меньшикова. Умерла в 2002 году.

    Дочь Рубцова Лена

Рассказывает дочь Николая Рубцова: http://www.youtube.com/watch?v=aOD-oZJOnS4&feature=player_embedded (видео, медиа центр)

Елена Рубцова

Дочь поэта закончила полиграфический техникум, родила четверых детей, живет в Петербурге. Ей было 7 лет, когда он погиб. Елена Николаевна очень бережно относится к памяти отца. В честь его она назвала сына Николаем. В 2006 году он погиб при невыясненных обстоятельствах: сначала решили, что самоубийство, потом, по настоянию родных, завели дело об убийстве. Странное совпадение цифр: Рубцов ушел из жизни в 35 лет, и ровно через 35 лет после его гибели убивают его внука.

Коля Рубцов, внук поэта

«Я вчера нарезался по-свински...»

В воображении большинства людей при слове «поэт» возникает особый романтический ореол. Внешне Рубцов таких ассоциаций не вызывал. Он был небольшого роста, щуплый, с настороженным колючим взглядом тёмных проницательных глаз. Одевался бедно, чуть ли не весь год ходил в валенках, причём дырявых, в неизменном шарфике, - в институте у него было прозвище «шарфик», ибо, он, кутаясь от ветра в своё ветхое пальто, вечно наматывал на шею что-нибудь пёстренькое.

 
Глеб Горбовский вспоминал: «От его внешности не исходило «поэтического сияния». Трудно было поверить, что такой «мужичонко» пишет стихи и, теперь это стало фактом, будет прекрасным русским поэтом». Рубцов как-то умудрялся раздражать почти всех, с кем ему доводилось встречаться. Он раздражал коменданта общежития, официанток, продавцов, преподавателей института и многих своих товарищей. Раздражало в нём несоответствие его простоватой внешности тому сложному духовному миру, который он нёс в себе.

Раздражало в общем-то понятное. Эти люди ничего не имели бы против, если бы Рубцов по-прежнему служил на кораблях Северного флота, вкалывал бы на заводе у станка или работал в колхозе. Это, по их мнению, и было его место. А он околачивался в стольном граде, захаживал даже — в святая святых — ЦДЛ. Это раздражало, и потому многое, что другим легко сходило с рук, ему не прощалось.
В первый раз Рубцова отчислили из института в 1963 году. За «дебош и драку», учинённые им в ЦДЛ. Многие сомневались, как это тщедушный маленький Рубцов мог избить дюжего метрдотеля. На самом деле это было так: в одном из зала Дома литераторов заседали работники народного образования и, скучая, внимали оратору, вещавшему с трибуны о том, как сложно преподавать литературу в школе. Рубцов случайно проходил мимо и задержался в дверях из любопытства.

Оратор стал перечислять поэтов, рекомендуемых для изучения: Сурков, Уткин, Щипачёв, Сельвинский...
- А Есенин где? - крикнул возмущённый Рубцов. - Ты почему о Есенине умолчал? По какому праву?
Тут и налетел на Рубцова коршуном метрдотель и, ухватив за шарфик, потащил к выходу. Рубцов стал сопротивляться.
- Бьют! - завопил деятель ресторана. Подскочила обслуга. При своих, что называется, свидетелях, они и составили тот грозный протокол «об избиении», который лёг в основу приказа об «исключении». На первый раз Колю простили. Но вскоре последовала ещё одна его выходка.
Однажды в Литинституте случилось странное: в один прекрасный день из здания исчезли все портреты классиков. Прочесали всё от подвала до чердака, решили обшарить общежитие. И вдруг в одной из комнат видят такую картину: вдоль стен, лицом в комнату, стоят портреты классиков — один к одному. Посреди комнаты на полу сидит человек. Перед ним — бутылка водки, а в поднятой руке — стакан. Он говорит, обращаясь к портретам: «Ну вот, наконец-то мы все вместе собрались!» - и выпивает водку. Это был Рубцов. Ему, как он объяснил, захотелось выпить в компании приличных людей. Позже он выдаст об этом экспромт:

Я вчера нарезался по-свински.
Лошади ходили по стене.
И великий критик В. Белинский
приставал с пол-литрою ко мне.

Рубцова попросили написать объяснение, но вместо обещания больше не пить и исправиться он написал ректору такие стихи:

Возможно, я для Вас в гробу мерцаю,
но заявляю Вам в конце концов:
я, Николай Михайлович Рубцов,
возможность трезвой жизни отрицаю!

Тогда его снова простили. Но новый инцидент в ЦДЛ переполнил чашу терпения руководства. Скандал возник из-за того, что Рубцова из-за его затрапезного вида (он мог прийти в валенках-чесанках) администратор не хотел впустить в ресторан, хотя студенческий билет Литинститута давал ему такое право. Бурный спор завершился рукопашной схваткой и вызовом милиции с последующей передачей дела в суд. От суда его с трудом удалось спасти благодаря усилиям А. Яшина, заступничеству В. Тушновой, Б. Слуцкого, вмешательству К.Симонова, к которому они обратились. Но из института Рубцов был исключён безжалостно. Для него это было катастрофой. Его выселили из общежития, он лишился стипендии, московской прописки. Его снова засасывает трясина пьянства.

Если жить начать сначала,
всё равно напьюсь бухой
и отправлюсь от причала
вологодчины лихой.

...Красным, белым и зелёным
нагоняем сладкий бред.
Взгляд блуждает по иконам.
Неужели Бога нет?

Поэзия ещё спасает его.

Я не один во всей вселенной.
Со мною книги и гармонь.
И друг поэзии нетленной -
в печи берёзовый огонь...

«Это от ночной звезды...»

Рубцов возвращается в Николу. Там он пишет одно из самых печальных и пленительных своих стихотворений «Звезда полей»:

Звезда полей, во мгле заледенелой
Остановившись, смотрит в полынью.
Уж на часах двенадцать прозвенело,
И сон окутал родину мою...

Звезда полей! В минуты потрясений
Я вспоминал, как тихо за холмом
Она горит над золотом осенним,
Она горит над зимним серебром...

Звезда полей горит, не угасая,
Для всех тревожных жителей земли,
Своим лучом приветливым касаясь
Всех городов, поднявшихся вдали.

Но только здесь, во мгле заледенелой,
Она восходит ярче и полней,
И счастлив я, пока на свете белом
Горит, горит звезда моих полей...

Это стихотворение дало название новому сборнику Н. Рубцова, вышедшему в 1967 году, которое сразу обратило на себя внимние читающей Москвы. В эти же годы Рубцов напряжённо работает над сборниками «Душа хранит» и «Сосен шум» - последними прижизненными изданиями поэта.

 
В 1965 году его восстанавливают на заочном отделении института, в 1968-ом принимают в СП и дают, наконец, комнату в рабочем общежитии Вологды.

Ю. Воронов. Вологда.

Но он по-прежнему бесприютен, безбытен. Бывавшие у Рубцова дома говорили, что он жил «как последний босяк». У него не было постельного белья, посуды, ел он из кастрюли. И комната порой казалась ему трюмом затонувшего, потерпевшего крушение корабля.

Окно, светящееся чуть.
И редкий звук с ночного омута.
Вот есть возможность отдохнуть...
Но как пустынна эта комната!

Мне странно кажется, что я
Среди отжившего, минувшего,
Как бы в каюте корабля,
Бог весть когда и затонувшего,

Что не под этим ли окном,
Под запыленною картиною
Меня навек затянет сном,
Как будто илом или тиною...

Читаешь эти строки, и кажется, что тонет не однокомнатная квартира на 5 этаже, а та самая наполненная звёздным светом «горница» Рубцова.

В горнице моей светло.
Это от ночной звезды.

Волшебные, пленительные, загадочные строки.

В горнице моей светло.
Это от ночной звезды.
Матушка возьмет ведро,
Молча принесет воды...

Красные цветы мои
В садике завяли все.
Лодка на речной мели
Скоро догниет совсем.

Дремлет на стене моей
Ивы кружевная тень.
Завтра у меня под ней
Будет хлопотливый день!

Буду поливать цветы,
Думать о своей судьбе,
Буду до ночной звезды
Лодку мастерить себе...

Первоначальный вариант этого стихотворения назывался «В звёздную ночь» и имел мотив сна. Финальные его строки были такие:

Словно бы я слышу звон
вымерших пасхальных сёл...
Сон, сон, сон
тихо затуманит всё.

Но Рубцов, рассчитывая на чуткого читателя, вычёркивает строфы, являющиеся ключом к такому прочтению, а с первых же строк разворачивает картины, увиденные им во сне. Как может быть светло в горнице от ночной звезды? Да, он не высветит углы комнаты, но его достаточно, чтобы в этом призрачном свете увидеть главное, то, что, кажется, давно позабыто.

В.Корбаков. Голубые сумерки. Николай Рубцов

При свете ночной звезды видно давно умершую, но никогда не умиравшую в памяти Рубцова мать.

Красные мои цветы
в садике завяли все...

Те красные цветы, которые в поэтическом мире Рубцова неразрывно связаны с матерью, с её смертью. Это тот красный цветок, который шестилетний Коля Рубцов нёс за гробом матери. Чтобы полить этот увядший в памяти цветок, и приносит матушка воды.

И тогда сразу оживает забытое в дневной суете...

Лодка на речной мели
скоро догниёт совсем.

Это намёк на ту лодку, на которой предстоит плыть «на тот берег», когда завершится жизненный путь.

Поэт точно и во всей глубине передал своё душевное состояние, в простых и безыскусных словах сумел запечатлеть свет, мерцавший в его душе. И этот свет стал принадлежать всем.

«Козыри свежи, а дураки те же»

Рубцова чаще рассматривали в пределах так называемой «тихой лирики». А между тем он был необычайно острым социальным поэтом. Вот хотя бы эти строки, написанные им в 1959-ом, а опубликованные лишь в 1985-ом:

Давно в гробу цари и боги!
И дело в том — наверняка -
что с треском нынче демагоги
летят из Главков и ЦК!

Тогда это было невообразимо по смелости. Дата стихотворения говорит сама за себя — Рубцов писал правду о нашей жизни давно, независимо от «климата» и конъюнктуры. Вот строки из стихотворения 1963-го:

И праздник устроим,
и карты раскроем...
Эх! Козыри свежи,
а дураки те же.

Людмила Дербина в своих воспоминаниях рассказывала: «Никогда в жизни я не встречала человека так болезненно страстно заинтересованного судьбой России и русского народа. Он не пекся ни о чем личном, был бескорыстен и безупречно честен. Я отлично понимала, насколько он выше и крупнее каждого из того огромного легиона, называющих себя поэтами, кто личные интересы, свое собственное благополучие ставит превыше всего. Рубцов не выписывал ни газет, ни журналов, у него не было телевизора, он редко ходил в кино, но он знал главное. Его думы были крупнее и глубже того потока поверхностной информации, пропитанной духом бодрячества и наивного оптимизма».

Многие строчки поэта просто не дошли до нас из соображений цензуры. Например, в его «Осенней песне» должны были быть такие строки:

Я в ту ночь позабыл все газетные вести,
все газетные вести из центральных ворот.
Я в ту ночь полюбил все тюремные песни,
все тюремные песни, весь гонимый народ...

Да мало ли какие строчки должны были быть ещё, но не состоялись для народа. Может быть, не высказанные вслух, не написанные на бумаге, они всё более жгли и мучили Рубцова? Его поэтическая мысль не смогла себя реализовать полностью, до конца, какой-то самый сокровенный, сердцевинный виток его души остался нераскрытым. Проклятье советских поэтов — внутренний цензор сидел в нём и заставлял переиначивать концовки стихотворений (иначе не напечатают), в некотором смысле искажать себя как поэта. Быть может, эта беспросветность, трагическая невозможность высказать себя до конца и надломила его окончательно.
Рубцов считался поэтом деревни, хотя половину жизни прожил в больших городах: Москве, Ленинграде, Вологде. И душа его как бы разрывалась на части между ними. Эту двойственность, эту смятенность души он хорошо выразил в стихотворении «Грани», включённом Евтушенко в антологию «Строфы века»:

Я вырос в хорошей деревне,
Красивым — под скрип телег!
Одной деревенской царевне
Я нравился как человек.

Там нету домов до неба,
Там нету реки с баржой,
Но там на картошке с хлебом
Я вырос такой большой.

Мужал я под грохот МАЗов,
На твердой рабочей земле...
Но хочется как-то сразу
Жить в городе и в селе.

Ах, город село таранит!
Ах, что-то пойдет на слом!
Меня все терзают грани
Меж городом и селом...

 Окончание здесь: http://www.liveinternet.ru/users/4514961/post202231973//

Начало здесь

19 января 1971 года оборвалась жизнь русского поэта Николая Рубцова.

Тихая моя родина!
Ивы, река, соловьи...
Мать моя здесь похоронена
В детские годы мои.

- Где тут погост? Вы не видели?
Сам я найти не могу. -
Тихо ответили жители:
- Это на том берегу.

Тихо ответили жители,
Тихо проехал обоз.
Купол церковной обители
Яркой травою зарос.

Там, где я плавал за рыбами,
Сено гребут в сеновал:
Между речными изгибами
Вырыли люди канал.

Тина теперь и болотина
Там, где купаться любил...
Тихая моя родина,
Я ничего не забыл.

Глеб Горбовский назвал Николая Рубцова «долгожданным поэтом». Это удивительно точно было сказано. Читатели уже устали от громких деклараций шестидесятников, формалистических экспериментов и словесных изысков, и подсознательно ждали именно таких стихов: искренних, естественных, импульсивных. Такие стихи не томятся в книгах, не ждут, когда на них задержится читающий взгляд, а, кажется, существуют в самом воздухе, возникают из неба и земли — как ветер, дождь, первый снег...

Выпал снег - и все забылось,
Чем душа была полна!
Сердце проще вдруг забилось,
Словно выпил я вина.

Вдоль по улице по узкой
Чистый мчится ветерок
Красотою древнерусской
Обновился городок.

Снег летит на храм Софии,
На детей, а их не счесть.
Снег летит по всей России,
Словно радостная весть.

Снег летит - гляди и слушай!
Так вот, просто и хитро,
Жизнь порой врачует душу...
Ну и ладно! И добро.

Рубцов привнёс в русскую поэзию своё состояние духа, не имевшее ничего общего с бодрячеством и казённым оптимизмом, выросшее и настоянное на военном сиротстве, бездомье, одиночестве, чуткое к чужой боли, отзывчивое на добро. Он и жил так, как писал. Взаимосвязь поэзии Рубцова и его жизни настолько тесна, что по его стихам точнее, чем по документам и автобиографиям, можно проследить его жизненный путь.

«Люблю я деревню Николу!..»

Родился Николай Михайлович Рубцов 3 января 1936 года в посёлке Емецк на Северной Двине, недалеко от Архангельска.

Емецк

Он был пятым ребёнком в семье. Когда ему было шесть лет, умерла мать. Это первое детское потрясение нашло отражение в его стихотворении «Аленький цветок».

Домик моих родителей
Часто лишал я сна. -
Где он опять, не видели?
Мать без того больна.--

В зарослях сада нашего
Прятался я, как мог.
Там я тайком выращивал
Аленький свой цветок.

Этот цветочек маленький
Как я любил и прятал!
Нежил его,- вот маменька
Будет подарку рада!

Кстати его, некстати ли,
Вырастить все же смог...
Нес я за гробом матери
Аленький свой цветок.

 родители Николая Рубцова

Началась война, отец ушёл на фронт. Его сестра взяла к себе старших детей, а Николая отправили в детдом, разлучив с братьями и сёстрами.

Мать умерла.
Отец ушел на фронт.
Соседка злая
Не дает проходу.
Я смутно помню
Утро похорон
И за окошком
Скудную природу.

Откуда только -
Как из-под земли! -
Взялись в жилье
И сумерки, и сырость...
Но вот однажды
Все переменилось,
За мной пришли,
Куда-то повезли.

Я смутно помню
Позднюю реку,
Огни на ней,
И скрип, и плеск парома,
И крик "Скорей!",
Потом раскаты грома
И дождь... Потом
Детдом на берегу.

Детдом вспоминал с теплом и нежностью. «В детском доме Колю любили все, - рассказывает одна из воспитательниц. - У него кличка такая была: «любимчик». Он был ласков сам и любил ласку, был легко раним и при малейшей обиде плакал...»

 Воспитанники детдома. Коля Рубцов — второй справа в первом ряду.

Коля Рубцов с воспитательницами детдома

Мальчик мечтал, как отец вернётся с фронта и заберёт его домой. Но отец, демобилизовавшись, переехал в Вологду, устроился работать в отдел снабжения Северной железной дороги — на очень хлебное по тем временам место, женился на молодой. Про сына, отданного в детдом, он даже не вспомнил. Это предательство самого близкого человека так больно ранило Колю, что он в своих стихах «похоронит» отца:

На войне отца убила пуля.
А у нас в деревне у оград
с ветром и с дождём шумел, как улей,
вот такой же жёлтый листопад.

С третьего класса он начал писать стихи. Может, стихи и спасли его, помогая переносить горечь сиротства, тоску холодных детдомовских ночей. Здесь, в селе Никольском Вологодской области, стоящем на берегу реки Толшмы, среди диких лесов и болот прошло детство и отрочество будущего поэта. Это село стало его малой родиной.

С той поры здесь мало что изменилось.

 Потом Рубцов уедет из этих мест, но часто будет возвращаться сюда душой и памятью: в своих снах и грёзах. Многие приметы родной земли войдут в его стихи.

Хотя проклинает проезжий
Дороги моих побережий,
Люблю я деревню Николу,
Где кончил начальную школу!..

Может быть, в эти минуты и зарождались в нём строки этого стихотворения...

Лето, моё лето! Край тепла и света,
Чёрная смородина да рожь за бугром.
Погоди немного, не спеши в дорогу,
Дай налюбоваться мне твоим теплом.

Дай налюбоваться, волей надышаться!
Промотал я молодость, когда? - не видал.
Ой, цвети, ромашка, белая рубашка,
Всё б ходил да прутиком зелёным махал!

Завтра уж не спросят - рожь мою покосят.
В чистом - чистом поле я останусь один...
Ой, цвети калина, горькая рябина,
В небе журавлиный поднимайся клин.

Послушайте прекрасную песню на эти стихи в исполнении несравненного А. Подболотова: http://www.youtube.com/watch?v=blhqaAfnFmQ

(В одних публикациях автором стихотворения «Лето, моё лето» называют Рубцова, в других -  Николая Тряпкина, хотя в  текстах обоих поэтов я этого стихотворения не нашла. Обратилась с вопросом к Людмиле Дербиной и вот что она мне ответила:

"Здравствуйте, дорогая Наталия Максимовна! На Ваш вопрос отвечаю: прослушала Подболотова, такого стихотворения я у Рубцова не знаю и никогда от него не слышала. И ещё, он бы никогда не сказал: "Дай налюбоваться мне твоим теплом..." Теплом не любуются, тепло чувствуют.  Не сомневаюсь, что это не Рубцов.Там сообщается, что слова Есенина. Ничего не могу сказать, так ли это".

Так что вопрос об авторстве пока остаётся открытым. Но уже ясно, что это не Рубцов. Если кто-то определит автора наверняка - пишите, исправлю).

Русь Рубцова

Безусловно, Николай Рубцов — наиболее яркий продолжатель традиционной русской поэзии. Его пейзаж родствен картинам природы Кольцова, Никитина. Но эту интонацию не спутаешь ни с какой другой. И так же безошибочно, как мы узнавали тютчевскую, блоковскую, есенинскую Русь, мы узнаём Русь Рубцова.

 
О вид смиренный и родной!
Берёзы, избы по буграм
и, отражённый глубиной,
как сон столетий, Божий храм.

В его стихах разбросаны её «дремотные леса» и усыпаные клюквой безбрежные болота, деревни на холмах и молчаливые церкви «на крутизне береговой», «ромашковый запах ночлега» и «грустные, грустные» сентябрьские птицы.

Не кричи так жалобно, кукушка,
над водой, над стужею дорог!
Мать России целой — деревушка,
может быть, вот этот уголок...

В этой любви много сострадания, жалости, желания защитить «покой и святость» отчих мест.

Не порвать мне мучительной связи
с долгой осенью нашей земли,
с деревцом у сырой коновязи,
с журавлями в холодной дали...

Чувство кровного родства озаряет всю лирику Рубцова, вспыхивая то в одном, то в другом стихотворении пленительными частностями, драгоценными сердцу подробностями, интонацией благодарения.

Школа моя деревянная!..
Время придет уезжать -
Речка за мною туманная
Будет бежать и бежать.

С каждой избою и тучею,
С громом, готовым упасть,
Чувствую самую жгучую,
Самую смертную связь.

Интонация этих слов — выстрадана. Так мог писать только Рубцов, это его кровные слова, его естественное состояние души. Стихи этого поэта отмечены печатью подлинной народности и человечности. Именно подлинной, ибо пишется масса стихов, которые лишь претендуют на народность и человечность, в них рисуются картины русской природы, говорится о русском народе, но всё это остаётся лишь внешней темой, демонстрацией патетической любви к родине, не задевая души читателя. Между тем человечность поэзии Рубцова неподдельна и органична.

За старинный плеск её паромный,
за её пустыные стога
я готов безропотно и скромно
умереть от выстрела врага.

И этим строчкам веришь, веришь, что не пустая риторика, а глубокое чувство. У Льва Толстого есть такое выражение: «скрытая теплота патриотизма». Его вспоминаешь, когда читаешь стихотворение Рубцова «Жар-птица», где он рисует образ старого крестьянина, пастуха:

- Старик! А давно ли ты ходишь за стадом?
- Давно,- говорит.- Колокольня вдали
Деревни еще оглашала набатом,
И ночью светились в домах фитили.
- А ты не заметил, как годы прошли?
- Заметил, заметил! Попало как надо.
- Так что же нам делать, узнать интересно...
- А ты, - говорит, - полюби и жалей
И помни хотя бы родную окрестность,
Вот этот десяток холмов и полей...

«Полюби и жалей» - такая вот формула интимного, сокровенного патриотизма. Это то, что меня привлекает в Рубцове — негромкость, целомудренность его любви к родине. В так называемой «патриотической» поэзии это редкость. Критика хотела видеть в Рубцове «певца России» и втиснула его по этому принципу в славянофильскую модель. А он в неё не вмещался. Увидели в нём типовое лицо, а он был непредсказуемо индивидуален.
Однокашник Рубцова Борис Тайгин пишет в своих воспоминаниях: «Печатать его начали всплошную только посмертно. А то живой он мог бы как-нибудь признаться, что его лучший друг — Эдик Шнейдерман, а любимый поэт — Бродский. Славянофилам это было бы не по нутру».

«Жизнь моя! До чего ж ты моя!»

Рубцов не вмещался и в модель «тихого лирика», его поэзия для этого достаточно многослойна и драматична. Чаще всего цитируют его элегическое:

Тихая моя родина!
Ивы, река, соловьи...

Но стоит перевернуть страницу, вырваться из цитатной инерции — и потянется совсем иная нить.

Вот он и кончился, покой!
Взметая снег, завыла вьюга.
Завыли волки за рекой
во мраке луга.

У Левитана картина «Над вечным покоем» тоже, как известно, в двух вариантах: ночном и вечернем, зловеще тревожном и элегически просветлённом. И у Рубцова читаем:

И так легки былые годы,
как будто лебеди вдали
на наши пастбища и воды
летят со всех сторон земли!

Казалось бы, идиллия, лубок. Но тут же — совсем иное настроение и видение:

Молчал, задумавшись, и я,
привычным взглядом созерцая
зловещий праздник бытия,
смятенный вид родного края.

Любя родную деревню, её природу, Рубцов не впадает в умилительную сусальность. И «тихий» пейзаж неизменно соседствует с образом бури, мглы, душевного смятения.

Высокий дуб. Глубокая вода.
Спокойные кругом ложатся тени.
И тихо так, как будто никогда
природа здесь не знала потрясений.

И тут же следом:

По мокрым скверам проходит осень,
лицо нахмуря!
На громких скрипках дремучих сосен
играет буря!

Пейзажная лирика Рубцова тоже не так проста, как кажется. Подобно Бунину, он мог бы сказать: «Нет, не пейзаж влечёт меня...» Пейзаж для него — не самоцель. Главное — обнаружить и запечатлеть многообразные связи человека и природы. Вот стихотворение «Цветы»:

По утрам умываясь росой,
Как цвели они! Как красовались!
Но упали они под косой,
И спросил я: - А как назывались? -
И мерещилось многие дни
Что-то тайное в этой развязке:
Слишком грустно и нежно они
Назывались - "анютины глазки".

О чём думаешь, читая эти строки? Конечно же, не только о цветах.

 
Рубцов очень любил Есенина, но когда ему говорили: «Ты, Коля, как Есенин», - резко возражал. У него было чувство своей единственности, непохожести на других, он часто восклицал: «Жизнь моя! До чего ж ты моя!» Не смотря на страстное, самозабвенное чувство любви к родине, которое объединяло его с Есениным, это были совершенно разные поэты.
У Рубцова нет есенинского парадоксального метафорического зрения, его гипертрофированной образности. Это можно считать бедностью, недостатком рубцовской музы. Но излишняя метафоричность — тоже не всегда хорошо. Это видно по многим имажинистским стихам Есенина, когда с помощью метафоры передаётся не состояние самой природы, а впечатление от увиденного:

Изба-старуха челюстью порога
жуёт пахучий мякиш тишины.

У Рубцова:

С каждой избою и тучею,
с громом, готовым упасть,
чувствую самую жгучую,
самую смертную связь.

Безыскусность избы Рубцова берёт за сердце, образная изба Есенина (в данном конкретном случае) лишь удивляет техническим мастерством.

Осень - рыжая кобыла,
чешет гриву. -

Это по-есенински. Но «рыжая кобыла» как бы вытеснила, перевесила саму осень. У Рубцова не найдёшь равноценной по броскости картинки, для него главное — подлинность переживания.

Я так люблю осенний лес,
Над ним — сияние небес,
Что я хотел бы превратиться
Или в багряный тихий лист,

Иль в дождевой веселый свист,
Но, превратившись, возродиться
И возвратиться в отчий дом,
Чтобы однажды в доме том

Перед дорогою большою
Сказать: — Я был в лесу листом!
Сказать: — Я был в лесу дождем!
Поверьте мне: я чист душою...

Разве можно расстаться шутя,
Если так одиноко у дома,
Где лишь плачущий ветер-дитя
Да поленница дров и солома.

Если так потемнели холмы,
И скрипят, не смолкая, ворота,
И дыхание близкой зимы
Все слышней с ледяного болота...

Вылепить второго Есенина из Рубцова не удалось. Глина была иная — иного состава, прочности, обжигаемости. Рязанский крой поэтического дыхания не был приспособлен к воздуху русского Севера. Рубцов был слишком Рубцовым.

Целый день осыпаются с клёнов
силуэты багровых сердец, -

пишет Заболоцкий, насыщая природную стихию человеческими страстями, то есть собою, тогда как у Рубцова природа самоценна и полна жизни и значения сама по себе.

И с дерева с лёгким свистом
слетает прохладный лист, -

пишет он, и в этих простых безыскусных строках ощущение осени острее, пронзительнее. В предельной искренности Рубцов не боялся быть банальным. Есть у него и такие стихи, что напоминают пробу пера в ученической тетради. Но простота рубцовской лирики обманчива. То, что кажется языковой небрежностью, образной недостаточностью, на самом деле есть поиск подлинного смысла, освобождение живой души слова из грамматическо-лексического плена. Поэт не придавал решающего значения внешней стороне дела, ибо у него было нечто большее... У него было, что сказать миру.

Размытый путь

В 1950 году  Николай Рубцов закончил 7 классов и уехал в Ригу поступать в мореходное училище. В детдоме ему выдали самодельный чемодан, который вместо замка закрывался гвоздиком, девочки подарили ему 12 носовых платков, обвязанных, вышитых ими. Три дня подросток добирался до Риги, а когда добрался — в мореходке документы у него не приняли — ему не исполнилось ещё и 15-ти.  Один, в чужом городе, усталый, голодный, без жилья, без денег... Потом Рубцов напишет стихотворение «Фиалки», где запечатлел опыт, приобретённый им в Риге, опыт первой попытки самостоятельного устройства в жизни, во взрослом мире.

Я в фуфаечке грязной
шёл по насыпи мола.
Вдруг откуда-то страстно
стала звать радиола:

"Купите фиалки,
вот фиалки лесные.
Купите фиалки,
они словно живые..."

..Как я рвался на море!
Бросил дом безрассудно.
И в моряцкой конторе
всё просился на судно —

на буксир, на баржу ли...
Но нетрезвые, с кренцем,
моряки хохотнули
и назвали младенцем!..

И вот он, 14-летний мальчишка, одинокий, голодный в грязной фуфайке, бредёт по насыпи мола, глядит на корабли, стоящие на рейде — такие близкие теперь, но по-прежнему недоступные. «Купите фиалки!» - плывёт над волнами залива игривая мелодия. А ему слышится другое: «Купите фуфайку!» Ведь это единственное, что он может продать, чтобы разжиться хотя бы кусочком хлеба.

Так зачем мою душу
так волна волновала,
посылая на сушу
брызги быстрого шквала?

Кроме моря и неба,
кроме мокрого мола
надо хлеба мне, хлеба!
Замолчи, радиола...

...Вот хожу я, где ругань,
где торговля по кругу,
где толкают друг друга,
и "толкают" друг другу.

Рвут за каждую гайку —
русский, немец, эстонец!..
О! Купите фуфайку.
Я отдам — за червонец...

Неизвестно как, может быть, и в самом деле продав фуфайку, раздобыл он денег на обратный билет до Вологды. А ведь от Вологды пароходом надо было добраться ещё до Тотьмы — своего райцентра, в котором, он знал, есть лесотехнический техникум.

Казалось бы, что общего между ним и заветной мореходкой? Но куда денешься. Сдал экзамены, начал учиться. Учился Рубцов в нескольких техникумах, но ни одного не закончил.

Тотьма. Древний город в обрамлении полуразрушенных церквей. Здесь спустя 35 лет Рубцову поставят памятник.

 
Но мечта о море не отпускала. И едва достигнув 16-летия, Рубцов, получив паспорт, уезжает в Архангельск. Он хорошо запомнил этот день. Был сентябрь 1952-го. Дул холодный ветер, густая темнота висела над рекой.

Всё — как в стихах, в которых он описал потом этот свой отъезд. Композитор А. Дулов написал на эти стихи песню «Размытый путь». Послушайте её в исполнении Максима Кривошеева (в Интернете этого — лучшего её исполнения - нет):

http://rutube.ru/video/289055e01d8d30dbf9b65df9f97dbc98/?bmstart=0

Волны и скалы

На этот раз встреча с морем, о котором так мечтал Рубцов в детдоме на берегу Тошмы, состоялась.

Никем по свету не гонимый,
я в этот порт явился сам,
в своей любви необъяснимой
к полночным северным судам.

Его взяли кочегаром на рыболовецкое судно.

Я весь в мазуте, весь в тавоте,
зато работаю в тралфлоте!

Эти стихи были впервые опубликованы в Москве Евтушенко. В них была юношеская резкость и свобода, строки — крепкие, рубленые, энергичные:

Забрызгана крупно и рубка, и рында,
но румб отправления дан, —
и тральщик тралфлота треста "Севрыба"
пошел промышлять в океан.

А волны, как мускулы, взмыленно, рьяно,
буграми в багровых тонах
ходили по чёрной груди океана,
и нерпы ныряли в волнах.

Поразительно несовпадение образа лирического героя «морских» стихотворений с самим Рубцовым. Он был самым низкорослым и щуплым в команде, когда боцман выдал ему робу, буквально утонул в ней. Но в стихах видел себя большим, гордым, отважным, которому покоряется суровое море...

...Я юный сын морских факторий -
хочу, чтоб вечно шторм звучал,
чтоб для отважных вечно - море,
а для уставших - свой причал...

Свой первый сборник он назвал «Волны и скалы» и с ним поступал в Литинститут.

«Волны, - объяснял он, - это волны жизни, а скалы — это различные препятствия, на которые он натыкается во время своего жизненного пути».

Валерий Таиров. Волны и скалы.

И всё-таки работа на тральщике оказалась для Рубцова непосильной. Проработав два года, он взял расчёт и уехал в Кировск и поступил в техникум, который скоро бросил. А потом началось бродяжничество.

Жизнь меня по Северу носила
и по рынкам знойного Чор-Су.

Как занесло его в этот среднеазиатский край — неизвестно. Ясно лишь, что в этом путешествии ему было несладко. И в солнечно-знойных краях не сумел отогреться поэт. В 1954 году он писал в Ташкенте:

Да, умру я!
И что ж такого?
Хоть сейчас из нагана в лоб!
...Может быть,
Гробовщик толковый
Смастерит мне хороший гроб.

А на что мне хороший гроб-то?
Зарывайте меня хоть как!
Жалкий след мой
Будет затоптан
Башмаками других бродяг.

И останется всё,
Как было,
На Земле, не для всех родной...
Будет так же
Светить Светило
На заплёванный шар земной!

С этим стихотворением перекликается и другое, написанное в последний год жизни: «Неизвестный»:

Он шёл против снега во мраке,
Бездомный, голодный, больной.
Он после стучался в бараки
В какой-то деревне лесной.

Его не пустили. Тупая
Какая-то бабка в упор
Сказала, к нему подступая:
— Бродяга. Наверное, вор…

Он шёл. Но угрюмо и грозно
Белели снега́ впереди!
Он вышел на берег морозной,
Безжизненной, страшной реки!

Он вздрогнул, очнулся и снова
Забылся, качнулся вперед…
Он умер без крика, без слова,
Он знал, что в дороге умрёт.

Он умер, снегами отпетый…
А люди вели разговор
Всё тот же, узнавши об этом:
— Бродяга. Наверное, вор.

В Ташкенте он почувствовал, что сам превращается в никому не нужного бродягу.

Как будто ветер гнал меня по ней,
по всей земле — по сёлам и столицам!
Я сильный был, но ветер был сильней,
и я нигде не мог остановиться!

***
Лесная сорока
одна мне подруга.
Дорога, дорога,
разлука, разлука...

Рубцов чувствовал, что это не тот Путь, который назначено пройти ему. В письме другу он пишет: «Всё чаще задумываюсь, каким делом заняться в жизни. Ведь только дохлая рыба плывёт по течению!»
Раздумья прервал призыв в армию. Четыре года прослужил он на эсминце на Северном флоте.

Это время было для него самым счастливым. Служба была суровая, края суровые, но — странно! - весёлое лицо у Рубцова только на флотских фотографиях.

Может быть, потому, что там он был — как все, на равных основаниях и не чувствовал так остро свою неустроенность и бездомность, как на гражданке.

Я полюбил чужой полярный город
И вновь к нему из странствия вернусь
За то, что он испытывает холод,
За то, что он испытывает грусть.

За то, что он наполнен голосами,
За то, что там к печали и добру
С улыбкой на лице и со слезами
Ты с кораблем прощалась на ветру...

Демобилизовавшись, Рубцов узнал, что его любимая девушка из села Приютино под Ленинградом, Тая Смирнова, которая провожала, писала и обещала ждать — не дождалась, вышла замуж. Это было второе предательство близкого человека, которое больно ранило его.

И всё же в холодные ночи
печальней видений других -
глаза её, близкие очень,
и море, отнявшее их.

Рубцов ощущал себя «человеком, которого смыло за борт». Стал пить, ломился к бывшей возлюбленной в дом, скандалил.

В окнах зелёный свет,
странный, болотный свет..
Я не повешусь, нет,
не помешаюсь, нет...

Буду я жить сто лет,
и без тебя — сто лет.
Сердце не стонет, нет,
Нет, сто «нет»!

В ноябре 59-го возвращается в Ленинград, поступает на Кировский (бывший Путиловский) завод. Работает там грузчиком, слесарем, шихтовщиком, учится в вечерней школе.

Живу я в Ленинграде
На сумрачной Неве.
Давно меня не гладил
Никто по голове.

И на рабочем месте,
И в собственном углу
Все гладят против шерсти
А я так не могу!

Лето 1954-го Рубцов гостит у своей возлюбленной Татьяны Агафоновой (в замужестве Решетовой) в селе Космово Вологодской области. Это была его первая любовь. Они познакомились в Тотьме, когда он, 16-летний, учился в лесотехническом техникуме.

Но у Тани был уже другой поклонник, который всюду ходил за ней по пятам. Об этом вспоминает Рубцов в стихотворении «У церковных берез»:

У церковных берез, почерневших от древности,
Мы прощались, и пусть, опьяняясь чинариком,
Кто-то в сумраке, злой от обиды и ревности,
Все мешал нам тогда одиноким фонариком.

***
Сколько лет пронеслось!
Сколько вьюг отсвистело и гроз!
Как ты, милая, там за березами?

Это прощание отразится в рубцовских стихах «Отплытие», «Тот город зеленый» и других.

Глаза моей девочки нежной
Во мгле, когда гаснут огни...

На бывшем в Космове доме Агафоновых (ныне у него другие хозяева) в честь Рубцова установлена мемориальная доска с надписью: «Здесь был четыре раза Николай Рубцов, встречаясь со своей первой любовью». Татьяна Решетова позже напишет воспоминания о нём.

Татьяна Решетова с внуком поэта, недавно трагически погибшим Николаем Рубцовым (Москва, музей Рубцова, октябрь 2004 года).

Продолжение здесь:  http://www.liveinternet.ru/users/4514961/post202213016/

1773 просмотров

Шапка и шарф от Ольги Никишичевой - мастер-класс.