Но, повторяю, вполне возможны и другие версии. Диком Дэчери может, при известных обстоятельствах, быть и Невил Ландлесс. При желании в тексте романа можно найти завуалированные тому подтверждения. Во время первого откровенного разговора с каноником Криспарктом в главе VII Невил, рассказывая о своем несчастном детстве, перечисляет дурные свойства своего характера: он необуздан, несдержан, в нем может прорваться поистине звериное бешенство — и все эти черты действительно не замедляют проявиться. Но Невил признается в том, что научился не только ненавидеть, но лицемерить и раболепствовать — качества, которые в нем не обнаруживаются совершенно, зато блестяще обнаруживаются в мистере Дэчери: он ярко продемонстрировал их в своем обращении с мистером Сапси. Невил говорит о своей мстительности как об одном из печальных последствий уродливого воспитания, и опять-таки, в нем, каким мы его видим, мстительности не заметно, хотя для нее причин более чем достаточно. Зато Дэчери, очевидно, мстителен: он испытывает злорадное удовольствие, слушая угрозы, которые посылает Джасперу старуха; он ведет «счет» и обещает, что «все будет предъявлено должнику». Невил вырос среди дикарей — Дэчери без труда заводит дружбу с маленьким дикарем Депутатом. В главе XVII Невил говорит Криспаркчу, что хотел бы скрыться под вымышленным именем... Почему бы не усмотреть в этих словах такой же намек, как в сообщении о том, что Елена переодевалась в мужское платье?
Но не исключена и версия, предложенная Уолтерсом, — с Еленой в роли Дэчери. Есть основания предполагать, что Диккенс сознательно запутал следы, намекая не на одного, а на нескольких возможных кандидатов на роль Дэчери. Примечателен еще один литературный урок, преподанный им Уилки Коллинзу: «В случае, если моя догадка, что брат и сестра прячут мать мужа, правильна, не сочтете ли Вы нужным ... подумать, нельзя ли сделать намек на это обстоятельство немного более туманным или хотя бы менее заметным... Лучший из известных мне способов усилить интерес читателя и скрыть от него истину заключается в том ... чтобы ввести или упомянуть еще одно лицо, которое могло бы оказаться человеком, которого прячут».
Версия с Дэчери—Невилом тотчас возвращает нас к теме близнецов, подменяющих друг друга. Тут легко пуститься в самые романтические домыслы; вообразить, например, что Елена Ландлесс, переодетая в костюм брата, была арестована вместо него и заключена в тюрьму; что Невил, уже в ее платье, добившись свидания с «братом», заменил ее в камере, как заменил Картон своего «двойника» Чарльза Дарнея. Но все это лишь вольные (и недоказуемые) полеты фантазии, хотя и опирающиеся на литературные приемы Диккенса. А вот тот факт, что если Дэчери играет Елена, то последние страницы романа не были бы украшены ее свадьбой с каноником Криспарклом, кажется мне неопровержимым. Даже в наше время у некоторых исследователей, как о том говорит сам Уолтере, его версия «все же вызывает сомнения, так как, на их взгляд, снижает поэтический образ Елены Ландлесс». С точки зрения читателей, а особенно читательниц викторианской эпохи, поведение Елены в обличий Дэчери, конечно, благородное и героическое, все-таки решительно не совпадало с нормами поведения благовоспитанной девицы, не могло не показаться шокирующим. А уж вообразить себе особу, разгуливающую в мужских брюках, в роли супруги почтенного священнослужителя — да что сказали бы миссис Криспаркл, мисс Твинклтон, мистер Сапси и другие законодатели мнений Клойстергэма! Стоит вспомнить, что, по законам викторианской морали, даже невинная записка, написанная женщиной много лет назад, могла навсегда погубить ее репутацию. В рассказе Дж.Голсуорси из цикла «Форсайтская биржа» — «Тимоти на краю гибели», относящемся по времени действия к диккенсовской поре, молодой человек, узнавший о том, что девушка, которой он намеревался сделать предложение, возвращалась из театра в кебе вдвоем с мужчиной (!), воспринимает это как форменную катастрофу; его сестры благодарят судьбу, что она спасла их брата от «такой женщины». Нет, положительно независимость Елены, свобода ее действий и передвижений, ее встречи с самыми подозрительными бродягами вроде Депутата и старухи и пр. никак не могли служить образцом для подражания викторианским мисс: им надлежало походить на «поэтическую» Розу. Подобные соображения — серьезный аргумент против Елены в роли Дэчери, и если Диккенс все-таки решился на такой шаг — для викторианской эпохи это большая новизна и смелость.
Но уж бесспорно, Диккенс подчеркнул бы различие между Розой и Еленой, не лишив, разумеется, Елену заслуженного счастья, но отодвинув это счастье на некое неопределенное будущее время. Диккенс соблюдает неукоснительную точность как в наказаниях, так и в наградах своим героям. Для него немыслимо равно наградить в «Дэвиде Копперфилде» безупречную Агнессу и «падшую» Эмми. Хэм Пеготти по благородству своей натуры должен был бы простить ее, иначе он не был бы благородным героем, и Хэм Пеготти героически погибает, пытаясь спасти человека, разрушившего его счастье, а Эмми остается горько оплакивать его гибель и свою роковую ошибку. Дженни Рэн, в нашем представлении, на голову выше и Лиззи Гексам, и уж тем более Бэллы Вильфер в «Нашем общем друге». Но для идеальной героини маленькая швея слишком остроумна, язвительна, явно недостаточно «поэтична». Она не годится в жены благородному герою, и с нее достаточно карикатурного Слоппи. С точки зрения викторианского читателя, этот добродушный дурачок был идеальной «партией» для Дженни: он, безусловно, воплотил в действительности тот образ мужа-глупца, над которым постоянно иронизирует Дженни, воображая себе свою будущую жизнь. Не сомневаюсь, что и в «Тайне Эдвина Друда» Диккенс не отступил бы от этого правила, тонко проведя различие между двумя своими героинями. Несколько лет затворничества в слезах о погибшем брате вернут Етене поэтический ореол, и тогда, быть может... На таком расплывчатом намеке и кончился бы, по всей вероятности, роман.
Но я очень опасаюсь, что, переодев Елену в мужской костюм, Диккенс не отважился бы зайти дальше ее вполне благопристойного сидения за книгами в комнате брата под бдительной охраной верного Грюджиуса. Не потому ли, кстати сказать, так пристально, не сводя глаз, следит Грюджиус за окном Ландлесса, что, кроме наблюдения за Джаспером или его сообщником, имеет в виду еще одну задачу — при малейшей опасности прийти на помощь отважной девушке?
А каким эффектным, каким блестяще — завершенным предстал бы финал «Эдвина Друда» с Еленой в обличий Дика Дэчери!
...Джасперу каким-то образом сообщили о кольце, оставшемся на груди Друда, и он решается отправиться в склеп, чтобы изъять эту, столь опасную для него, улику. В этой целью он снова вступает в сношения с Дёрдлсом, а Дёрдлс уведомляет об этом Дэчери.
В эту последнюю, роковую ночь все герои собираются в Клойстергэме: Эдвин, чье появление тотчас сняло с Невила Ландлесса смертный приговор, сам Ландлесс, Грюджиус, Тартар, Дэчери—Елена. Снова повторилась «странная прогулка», только на этот раз опьянение и сон Дёрдлса, вероятно,
были притворными, но Джаспер, уверенный в себе, ничего не заподозрил. Дважды удавалось ему беспрепятственно совершать задуманное; сейчас он возьмет кольцо — единственное, что может его изобличить, и будет в полной безопасности. Он входит в склеп, все-таки содрогаясь, вероятно, при мысли, что увидит останки Эдвина; луч фонаря скользит по полу, по гробу миссис Сапси, по истлевшей одежде... и выхватывает фигуру Эдвина, стоящего на том самом месте, где в сочельник лежало его бездыханное тело. Не помня себя от ужаса, потрясенный Джаспер выбегает из склепа и видит Невила Ландлесса, по его убеждению уже повешенного по приговору суда. Он кидается прочь — и наталкивается на Тартара под руку с Розой в подвенечном платье. Обезумев, не сознавая, что делает, Джаспер ринулся по винтовой лестнице на башню. Дэчери первым бросился за ним, первым выбежал на площадку. Джаспер схватил своего преследователя, пытаясь скинуть его вниз. Седой парик слетел с головы Дэчери, чудные черные кудри растрепались на ветру. Еще секунда — и девушка была бы сброшена, но Невил выхватил сестру из рук злодея и сам вместе с ним обрушился с высоты, где «один неверный шаг можетпривести к гибели».
Спустя год в конторе Грюджиуса у горящего камина за стаканами веселого искристого вина собрались Роза с Тартаром, Эдвин Друд с молодой женой, приехавшие из Египта, и каноник Криспаркл. Каноник рассказал, что Елена все еще безутешна и всю свою жизнь посвятила благотворительности. Она верная помощница его, каноника, в делах милосердия, и весь Клойстергэм благословляет ее имя...
1992-2001