Из публичных выступлений
Фотограф Enrico Fantoni / Hollandse Hoogte

Мое имя — не такая уж тяжелая ноша, как многим кажется.

Мать думает, что я лучший. А я никогда не перечу матери.

Попробовав наркотики впервые, ты быстро понимаешь: это то, с чем тебе скоро придется сражаться каждый день. Они вызывают эйфорию — такую, будто ты только что выиграл чемпионат. И вот ты уже думаешь: какая разница, что будет завтра, ведь сегодня я чемпион.

Наркотики заставили меня пропустить самое важное: взросление дочерей. И этого я себе не прощу никогда.

Мои законнорожденные дети — это Дальма и Джанина. Остальное — продукт моих денег и моих ошибок.

Для своих дочерей я кумир, и мне этого вполне достаточно.

Если женихи моих дочерей заставят их заплакать хотя бы пару раз, с каждым из них наверняка произойдет несчастный случай.

Когда дело доходит до того, чтобы отстаивать честь семьи, я становлюсь очень плохим человеком — таким же плохим, как бен Ладен.

Когда же люди наконец поймут, что Марадона — это не машина по производству радости.

Я никогда не изменял своей жене. Но если бы это и произошло, я ни за что на свете не признался бы в этом.

Хорошо, что в мире есть гомосексуалисты. Они оставляют нам больше красивых женщин.

Грубая шутка — это то, чем я питаюсь.

Нет смысла спорить о том, кто лучше — я или Пеле. Любой скажет, что я.

В психиатрической клинике, где я лечился, один считал себя Наполеоном, а другой — Сан-Мартином (лидер аргентинской борьбы за независимость от Испании. — Esquire). А мне никто не верил, что я — Марадона.

Футбол — игра удовольствия и радости, и игроки здесь не должны испытывать стресс. Стресс — это для тех, кто всю жизнь проводит за рабочим столом.

Господь наделил меня хорошей игрой. Вот почему я всякий раз накладываю на себя крестное знамение, когда выхожу на поле. Мне кажется, я подведу его, если не сделаю этого.

Когда-то в моем доме в Фиорито (пригород Буэнос-Айреса. — Esquire) было столько дыр, что внутри дождь лил сильнее, чем снаружи.

Я просрал все, что у меня было. Теперь я просто хочу наслаждаться семейной жизнью.

Господь помогает лишь тем, кто помогает себе сам.

Я слишком часто чувствую себя, как Джек Николсон в «Пролетая над гнездом кукушки».

Люди даже не подозревают, что сотни таких же парней, как Бэкхем, играют по всему третьему миру на пыльных уличных площадках.

Я аргентинец по самые яйца. Я хочу умереть в своей стране.

Всем, кто критикует меня, придется рано или поздно сожрать свои слова.

У меня есть несомненное преимущество перед политиками: они — люди публичные, а я — человек популярный.

Всякий, кто обокрал вора, заслуживает прощения.

Не бойтесь испачкать мяч.

Записал Гислен Лустало. Фотограф Питер Эш Ли.
Ghislaine Loustalot / Paris Match / Scoop. Peter Ash Lee / Art+Commerce. 

Больше всего мой слух ласкают слова «за стол».

Когда андалузцу хорошо, он плачет. Такая уж андалузская душа.

Мы жили в Касабланке, светило солнце, и все вокруг нам казалось простым и достижимым. Но потом моя мать заболела раком, от которого и умерла, — и все: семейный кокон взорвался.

В молодости, в Париже, я продавал пластинки в секции рок-музыки магазина «Пигмалион». Как-то раз мы с приятелем танцевали, как безумные, под Band of Gypsys Джимми Хендрикса. К нам подошла начальница секции классической музыки — разведенная мать с ребенком — и, видя, как я пузырюсь от восторга, сказала удивительную вещь, которую я не забуду никогда: «У вас, скорее всего, было счастливое детство».

Все люди хотят, чтобы их любили. Меня вот, слава богу, любят. Но я никогда не заботился о том, чтобы выяснять причины моей популярности.

Фразы типа «я не видел, как растут мои дети», меня убивают. Я люблю своих шестерых детей, и я люблю ответственность.

Я очень люблю, когда мне что-то рассказывают, и всегда буду оставаться губкой, которая все впитывает. Думаю, когда меня будут хоронить, я открою крышку гроба и скажу: «Простите, я ничего не понял. Можете еще раз объяснить?»

Фильм — это как теннисный матч. Одно к одному: новые мячи, новые ботинки, новые партнеры.

Мой персонаж в кино — нечто среднее между Джоном Уэйном и Бурвилем.

Моя внешность располагает к тому, чтобы играть в триллерах, но я точно так же мог бы сыграть и курочку. Или бабочку.

Мое животное — верблюд: идет потихоньку и тащит на себе кучу тюков.

Мой любимый анекдот: два человека умирают от жажды в пустыне и вдруг видят магазин. Заходят: «Воды, воды», а продавец говорит: «Воды нет, только галстуки». Идут дальше и вдруг видят бар. Вбегают, просят воды, а бармен им говорит: «Мы не подаем людям без галстука».

Есть нечто, что люди называют Богом, и без этого было бы слишком груст­но: только пустота и беспорядочное роение атомов.

Я очень люблю Азию и азиатский принцип: нельзя обижаться на Бога.

Японский я подучил, когда работал в дьюти-фри. В Японии меня любят. После цунами я был первым иностранцем, кто поехал в Японию — рекламировать Toyota.

В кино главное слово — «почему».

Из писем и дневников

Моего дядю, академика Бориса Стечкина, работавшего с Королевым, как-то остановил постовой — права проверить — и говорит: «Большое спасибо, товарищ академик, вам за пистолет».

Говорят, сразу после рождения меня положили пеленать на тумбочку, в которой хранился отцовский револьвер. Возможно, это и повлияло на выбор профессии.

Я очень терпеливый. В детстве няня случайно пристегнула булавкой чулок прямо к телу, и так я и ходил какое-то время.

Мой отец был замечательным хирургом. Я и сам проявлял интерес к медицине, но оружие влекло меня больше. Моей любимой игрушкой был старенький кремневый пистолет, с которым я мог возиться часами. Отец на это говорил: «Что ж, лучше быть хорошим инженером, чем плохим врачом».

Ставить себя выше других я себе никогда не позволял.

В детстве я всегда носил с собой кинжал, который сам и сделал. И если бы не удержал меня силой товарищ, то запорол бы им одного. В школе я влюбился — в свою будущую жену. Мне сказали, что моя любовь встречается с парнем, а этого я потерпеть не мог, хотя мы с ней еще даже знакомы не были. Но я уже знал, как ее зовут, где она живет, и под окнами уже простаивал часами. Пошел я проверить это, так сказать, сообщение. Увидел их в скверике. Рука сама потянулась за пазуху. А приятель мой сразу сообразил, в чем дело, и уговорил поостыть. А потом выяснилось, что слух этот был обычным наговором.

Я из однолюбов: одна жена, одна работа, одна квартира, один автомобиль. У меня есть карандаш, который со мной уже сто лет.

У хорошего конструктора даже карандаши всегда остро отточены.

Твои друзья — это не люди с особыми талантами и качествами, и тем более это не полезные и нужные люди. Это просто твои друзья.

Бандиты предпочитают ТТ, сделанный в Китае: один раз выстрелил и выбросил. А вот чеченцы действительно знают толк в оружии. Говорят, в начале девяностых за мой пистолет там давали «жигули».

Я люблю оружие, приятное для человека, располагающее к себе, доверительное. Важна эффективность, надежность, простота в производстве, и все-таки я всегда начинаю с внешнего вида.

По мне, чем ты незаметнее, тем лучше — меньше хлопот.

На защите я представил ГЭК (государственной экзаменационной комиссии. — Esquire) чертежи пистолета, который по многим параметрам отличался от ранее известных. Один из членов комиссии, глядя в чертежи, заявил, что модель не рабочая и стрелять не будет. «Не будет?» — переспросил я, достал модель, которую предусмотрительно захватил с собой, и стрельнул в потолок. За диплом я, кстати, «отлично» получил.

Плохо сделанная вещь у меня всегда вызывала протест.

Я разрабатывал шпионский пистолет по заказу спецслужб. Для него изобрел специальный патрон, который во время выстрела не производит ни шума, ни пламени, ни дыма. Во время испытания пистолета в мастерской мы выстрелили в стену, и только потом поняли, что на обратной стороне висит портрет Сталина. В пятидесятые годы подобные акции не поощрялись. Побежали смотреть, но пуля прошла в нескольких сантиметрах от портрета — обошлось.

Я к оружию отношусь как к ребенку. Его выходить надо.

Надо стараться по всем вопросам иметь собственную осмысленную точку зрения. Это позволяет понимать и уважать чужие взгляды.

Думать и размышлять — это не одно и то же.

Не люблю политику и не разбираюсь в ней. Как-то в Тулу приезжал Черномырдин. И наши оружейники решили подарить ему «Кобальт» (пистолет, разработанный Стечкиным совместно с конструктором Авраамовым. — Esquire). Мне поручили вручить его гостю. За день до этого я зашел к брату и между делом спросил, кто же такой Черномырдин. Это был единственный раз, когда я встречался с политическими деятелями.

АПС (автоматический пистолет Стечкина. — Esquire) — это как первая любовь. Я потом удивлялся, откуда я брал тогда силы и умения. Фидель Кастро держал его под подушкой, Руцкой считал его наиболее подходящим оружием. А где и кто еще использовал его, я уже не знаю.

Должны же наконец сложиться нормальные отношения между человеком и государством.

Компьютерами я не пользуюсь. Машина идей не создает. Она — как мясорубка: что в нее запихнешь, то из нее и выйдет.

В полной мере не могу сказать, что я верующий, но считаю, что есть силы, которые можно назвать божественными и которым подчиняется все живое. Но пока человечество не способно их постичь, необходимы совершенные знания.

Мои родители не отличались большой религиозностью. Лишь перед сном мама крестила нас и пускала под подушку ангелов.

Я тут записал себе десять кассет блатных песен — тех, которые помнил из дет­ства. «Наша гавань» — моя любимая.

Когда мы жили в Алексине, я мастерил поджигные пистолеты — поджигалки. Поджигалка — это не игрушка, а настоящее оружие, из которого можно убить. Бралась металлическая трубка, один конец заглушался, через другой забивался заряд. Выстругивалась рукоятка, к которой крепилась трубка. У заглушенного конца пропиливалась небольшая щель. К ней прикладывали головку спички и чиркали спичечной коробкой. Гремел выстрел. Я решил усовершенствовать это оружие и использовал вместо спички бумажный пистон для пугача. Пистон разбивался специальной скобой на пружине. Скоба оттягивалась, потом отпускалась и била по пистону. Свое изделие я решил испытать, но заглушку вырвало. Хорошо, что не попала в глаз, а лишь слегка рассекла ухо.

Ведь и молотком можно гвозди забивать, а можно и голову проломить.

Не грози тем, что не сделаешь.

Некрасивое оружие не стреляет.