Плавала в глубокой синеве зимних сумерек; слушала джаз колокольного звона, под который хотелось покачиваться, кружить, плясать (дурно ли?); думала о важном происходящем или не думала вовсе, до почти полного рассеивания, растворения в окружающем, когда меня будто бы нет, да и никогда не было.
Все хорошо и просто.

Новое моё обиталище щедро усыпано приметами прошлой жизни. Я радуюсь, когда обнаруживаю всё новые и новые её отметины и затеси - кофейные и чайные кружочки на подоконниках (пить - кофе ли, воду ли, вино ли, - только там!), восковые капли на любых горизонтальных поверхностях, щербинки между паркетными дощечками (находИли, набЕгали), недособранный оставленный предыдущими жильцами деревянный вертолётик (не полетит), перепутанные и потому наугад подбираемые (найду ли - открою ли - увижу ль?) ключи от многочисленных дверей, сладковатый запах истёртого (ладонями - вещами - временем) дерева шкафчиков, буфетов и антресолей и т.д, и т.п. Мой дом дышит всей этой видимой и незримой древностью, ветхостью, красуется задумчивой старостью, кружит в шалях прошлого, нынешнего и грядущего - пестрит.

Новая моя соседка - тонкое, гибкое деревце, ветвями вперёд и вверх: руки - ветви. Вся она - следующее за своими руками, продолжение своих рук, протяжённость от своих рук; куда руки - туда и она, сначала руки - потом она: вздрагивают кончики пальцев, выпрямляются длинные ладони, вытягивают (будто вся сила в них) её - в струну, в струю, в непрерывную текучесть, в шуршащую серебристую длящесть, в змеинотелую бесконечность.

Новый мой друг - одноглазый хромой котёнок, которого, подлечив, так и не смогла отдать на следующую передержку, оставила.

Ощущение своего места, своей стихии так близко.

Снова всё не по науке сделала. Говорят: вот тебе устав, законы, правила. Что ж, милая, пренебрегаешь, говорят, результата не будет, эффекта. А ты разлила, раскидала, разбросала - не скупясь, вразмах, щедро. Разлилась, раскидалась, разбросалась - сама: ни в одно устье не поймаешь, ни одной ладонью не ухватишь, ни в один карман не соберёшь; куда такую? кудаа? Ничего не осталось окаймляющего, держащего (у-держивающего, под-держивающего!), стержневого - ни колеи выравнивающей, ни рук направляющих, ни ворот ждущих. Никакой тверди да глади: одно мягкое, бесформенное только: одно сердце твоё неуёмное, обнажённое, подрагивающее, вздымающееся жарко. Ни клеточки, ни веточки вокруг трепещущей птички. Ни опоры, ни приюта. Зато - вольно.

Чудеса чудес и прочие чудеса.

В целях совершенствования мироустройства п р и к а з ы в а ю:
признать утратившим силу приказ "О создании человека".

Бог.

Папа сказал, что даже сотни спасенных, вылеченных не успокоят сердце, не снимут тяжелого чувства вины за смерть хотя бы одного человека.

К. любит пирожки.
Помню, на похоронах бабушки ему едва хватило терпения дождаться вечера, когда приглашённых стали потчевать сладкой выпечкой с яблочным вареньем. Жадно глотая мягкие куски сдобы, он не уставал повторять, какие же эти пирожки, чёрт возьми, вкусные.

Я помню, как в тот вечер не могла оставаться в тесноте чужих людей, заполнивших пустой, бесприютный дом, и пошла бродить по раскисшим от осеннего дождя улицам.

Я помню комнату - нашу, в прошлом легкомысленно девичью, - пустую и безмолвную теперь; образок в углу, вымытый деревянный пол, деревянное же сообружение из табуретов и водружённого на них гроба; плачущую маму. Мама то и дело обхватывала бессмысленными движениями края гроба и плакала простыми детскими слезами. Увидев вошедшую меня, она спросила, как мы будем теперь, без бабушки. Я молчала; я была неласковым ребёнком и совсем не умела жалеть и обнимать.

Воздух сладко-прян, как будто пекут сдобу или уваривают летнюю ягоду, и иногда остр, тонкой мятно-крапивной свежестью. Колесо шуршит, шуршит камушками, подножной листвой, пугая любопытных стрекоз и ломких кузнечиков, разрезает густоту воздуха, переминает её спицами без остатка, оставляя одну бесконечную даль, один вечный горизонт, одно только "вперёд".

На старых низкорослых улицах тут и там маленькие разговоры, которые не хочешь да слышишь, не слышишь да хочешь слышать. Ловишь их на ходу, выхватываешь [на рынок дешевле вкусно черешня сладкая детям приготовила растут растут чужие быстрее всегда быстрее пролетит не заметишь пройдёт забудешь и я говорю и я говорю ей говорю упрямая говорю не слушает дерзкая другие не мы другие не нас не нами не по нам бьёт бьёт бьёт бьёт слышишь да да да да да да да да...], держишь гордо, несёшь трофейно, как чудо несёшь, как тайну открыл, как кубок взял. Потому что малое и простое - не обязательно незначительное и неважное, но всегда и непременно - изначальное.

Крутится, крутится, крутится...

Лилиана Максимовна, особа двадцати пяти лет от роду, томно-нежное, светлокрылое создание, обладала скрипучим, вязким голосом старухи.
Запоёт, бывало, Лилиана Максимовна – а она страсть как обожала романсы Вертинского, - затянет, голубка, излюбленное «Ваши пальцы пахнут ладаном…» - длинно, тягуче, - как тотчас ломотой изогнётся дверь: беснует, рвётся сила извне в лилианину квартирку; стучит, уговаривает!... «Милая… дорогая Лилиана Максимовна… Ваша бабушка… Ваша бабушка снова принялась за Вертинского! Лилиана Максимовна… успокойте! у-го-мо-ни-те!». Вздрогнут половицы, зазвенит фарфоровый чайничек в буфете, за стеклом – меленько, дрябло - в такт ударам, в такт ударам… «Ваша бабушка… Чёрт бы побрал Вашу бабушку! Лилиана Максимовна... Адово Вы отродье...».

Затихнет Лилиана Максимовна: дёрнет в досаде плечом, обёрнутым кружевом шали, улыбнётся тихо - в пол - кротким, опущенным взглядом: смотрит, смотрит.. - блуждает взгляд по межпаркетным щелям, собирает дотошно пылинки, щепки, соринки – обходит: через них, за ними... дальше, дальше... вглубь. Возьмёт чудеснейшая Лилиана Максимовна лилейными кончиками тонких пальцев рюмочку вишневого ликёра – залпом сладость! - отставит стекольную пустоту, опустит в усталости руки, да снова заголосит – протяжно, печально – будто ветхая плакальщица на похоронах, да не та, что отличается надсадным, показным усердием, а та, что провожает вместе с гробом остатки своего тоскливого, незадавшегося существования, что мыслию заранее, заблаговременно зарывает свой бренный стан в недра земли, погребая, таким образом, во имя дающей успокоение смерти саму жизнь.

...Я подошёл к окну: стоят внизу – перемигиваются, шепчутся, - все сплошь маленькие, серые, невзрачные: жмутся крепче друг к другу – согреваются. Заметив меня, оживились, выпростали ладони из рукавиц и тычут в окно тонкими пальцами: некоторые благоговейно улыбаются, кто-то и вовсе зашёлся нервно детским ликованием. Прыгают, аплодируют, светлые души! Кричат что-то, громко кричат: широко распахивают рты, растягивают резиновые губы в неровные контуры – «услыыышь нас!». Молчу. Снег вальсирует, падает каждому в открытый зев – по зёрнышку. Молчу. Присмирели и рыбки - смотрят кротко, хлопают беззвучно ртами. Затих аквариум.

Вчерашний весь в снегу Город. Нарядился как под Рождество.







_ _ _

А сегодня: воздух - прозрачнее, деревья - чернее; Город плывёт, струится, тает: млеет.
И, кажется, всё-таки весна.

Я ощущаю, как с каждым вон выброшенным звуком теряю себя, рассыпаюсь. И если человеческое - это слово, то мне бы прежде всего оставить быть человеком. Лучше молчать камнем или жёсткой листвой, перебирающей собою потоки смиренного воздуха.

У меня есть серьги-розочки медового янтаря. Девичьи.

... Говорят, вишнёвое пиво – это вкусно; я не люблю пиво, но вишнёвое попробовать интересно.

Сегодня ждёт меня железнодорожный вокзал и друзья, которых не видела, кажется, вечность. Будут долгие и смешные разговоры, мягкие тесные соседи, а за окном – морозная бесконечность воздуха. И не забыть бы взять с собой сладкого фундука в дорогу.

Это всё, да, чортов щебет, которого сейчас никак нельзя коснуться, и который сейчас нужен, как никогда.

И если всё-таки серьёзно и о серьёзном, то на после-ГОСов-защиты столько хороших планов и такая видится жизнь, что уже задыхаюсь от волнения.

...А вчера был необыкновенный вид из окна, который смотреть и смотреть, когда вольная и непривязанная: мозаикою – все в снежной пыли крыши, домики, дворики, и пряничная церковь на дальнем взгорье. Я почти забыла, как успокаивающе действует на меня созерцание чужого улаженного, усмирённого быта, и как это чудесно – перестать заботиться беспорядком в своём «тереме» с одного лишь взгляда на тихое пробуждение окружающей упорядоченной жизни.

Горячий чай – короткое спасение. Держу в руках чашку, согреваюсь.
Промёрзлое утро. Неживое утро. Зажатое, коконное, запрятанное. Утром – ровный тяжёлый сон в холодном междугороднем автобусе, прорывающем на скорости темноту ранних часов; суета пробудившегося метро; высокий воздух морозного мегаполиса.
Я просто устала. Просто устала. От этих нескончаемых переездов, от неспокойных снов, от утомляющей своей бессмысленностью службы, от учебных дел, от себя. От себя – более всего. Вернее всего – от себя.
… Сегодня блуждала по притихшему монастырскому подворью, тщетно искала кого-то или что-то. И рядом чувствовала чье-то родное плечо, и было очень темно, и оттого тревожно, и я всё бегала, бегала, а этот сон был таким долгим, точно целью его было утомить меня ещё больше, вымотать напрочь...
А я и так уже устала насквозь. И никогда, никогда не согреться мне.
... Комната-коробочка моя, слепуха, милая, раздувай меха! Одни стены твои ледяные с ума меня сведут когда-нибудь.
Город, сонный город, что же будет? Сковало, стянуло, скрепило тебя холодом. Надолго ли?! Почему предчувствую я что-то страшное? Почему вижу я, как разнесёт тебя, развезёт во все стороны, растопит до основания?! Ты и притих сейчас только для того, чтобы потом взреветь оглушительней. Что-то будет, что-то будет, что-то будет… Что же?!..