Намереваясь поведать забаву, весёлую историю, анекдот, она дожидалась более или менее полной тишины среди находившихся в комнате и, едва уловив нужный момент, который располагался аккурат между конечным слогом речи последнего говорившего и уже начавшими размыкаться в эйфории от перспективы сладостного словоблудия губами желающего продолжить, делала один короткий шаг вперёд, распрямляла плечи и оправляла полы одежды, таким образом определив своим видом новый центр внимания и разговора – себя. Всё это она осуществляла чередой кратких, неровных движений (внутренним голосом чеканно нарекая их, чтобы подсобить непоспевающей моторике: вперёд – ровно – гладко), до того быстро сменяющих друг друга, что создавалось ощущение непрерывности, цельности, основательности одного единого действия, которое – пусть на миг – делало её средоточием мысли, речи, жизни этой комнаты.
Спустя некоторое время присутствующие замечали её стоймя маячившую фигурку, окидывали равнодушными взорами, переглядывались. Голос её, повинуясь только ему известным устремлениям, уже распирал, надувал щёки, пытаясь сотворить слово – гранёное, отборное. Слово не творилось, но изрядно сопело и дёргалось за стенками ланит, пробуя выбраться наружу, ещё не зная, что изначально обречено на смерть внутриутробную.
Над её шутками никто никогда не смеялся, а мне хотелось накинуть на неё самое затрапезное покрывало и, вопреки врождённой своей деликатности, самым бестактным образом затолкать её в самую дальнюю комнату самых далёких земель несуществующей вселенной.
