Эта мелодия со мною с осени. С ноября.
Она – как нерадостная песня народа, забывающего свой язык и могилы.
Она – как горловое пение: уносит в прошлое, в котором темно и беззвездно, поскольку убиты последние шаманы.
А еще она похожа на шумовую музыку, которую мы с режиссером Таней Бучневой когда-то давным-давно подбирали – к «космическим» кадрам познавательной телепрограммы. Мы держали на плитке чашку с кипящим клейстером, капали туда цветные капли краски – и снимали это крупным планом. Клейстер булькал, ворчал, пыкал радужными пузырями. И изображал рождение Вселенной. Или ее гибель – когда клей остывал, стягиваясь в темную массу.
Но – о мелодии.
Я услышал ее в ноябре, вечером. На пустеющем Чертановском рынке. Там было темно, и зеленовато от наледей. Уворачиваясь от поземки, считала деньги низенькая злая женщина. А рядом, с сумками, с картошкой-«моркошкой», стоял ее сын. Лет 14-15-ти.
– ВОН ГОТ! – вдруг сказал недоросль и показал за ворота рынка: там, через перекресток, действительно шагал быстрым шагом гот. Может, последний после разгрома, сотворенного общественным мнением.
Женщина мгновенно сжала деньги в кулаке. Бросила взгляд в предзимнюю перспективу улицы, никого уже не увидела и зло сказала: «САМ ТЫ ГОТ!».
А мальчик быстро ответил: «Я УЖЕ ПОЛГОДА НЕ ГОТ!».
Я все прочитал в этой сцене: недавние семейные скандалы, истеричные потрясания дешевыми газетами, в которых демонизированы любители готической музыки. Возможно, какие-нибудь нравоучения тех, кто мнит себя главным держателем «нравственных акций». Какой-нибудь участковый… Какая-нибудь инспекторша по делам… Какой-нибудь сопредседатель дешевенькой партийной ячейки…
И отречение: «Я УЖЕ НЕ ГОТ!».
Отступление под натиском всей мощи оболванивающего удара.
Один – уже не гот.
Другой – уже не панк.
Третий – уже не философ.
Четвертый – уже не поэт.
Отказ от себя. Отречение от тех «коротких» практик, которые связывали звучание струн внутри подростка с мощным камертоном внешнего громадья-пространства. Это они, практики-коротышки, рождали единственно точное соприлагание подростка к миру и мира к подростку.
На смену «коротким» практикам выдвигаются «длинные», социализационные… Со всеми их «нельзя», «требуется», «пора повзрослеть», «контролируй себя». Наверное, они смогут организовать соотношение «мира» и каждого отдельного «Я» более сложным способом. Но…
Но счастлив тот, кто барахтался, приноравливаясь к миру и открывая себя, в игрищах и забавах «коротких» практик, кто не боялся в положенное время своего внутреннего отклика на шум мира:
«Да, я гот!».
«Я панк!».
«Я философ!».
«А я поэт!».
…Скребли по мерзлой мостовой железные ворота Чертановского рынка. Их толкал черноволосый паренек, перетянутый, как каратистским поясом, рукавами оранжевой куртки. Все сильнее шумел ветер в сужающейся щели, выстраивая шумовую музыку.
И во мне она жила, шумовая:
«ВОН ГОТ!» – «САМ ТЫ ГОТ!» – «Я УЖЕ ПОЛГОДА НЕ ГОТ!».
ВОО… ГОО… САА.. ГОО… Я УЖЕ ПОЛГОО… НЕ ГО…
ВООО.. ГООО… САА.. ГООО… Я УЖЕ ПОЛГО … НЕ ГОО… – звучала во мне эта музыка.
Музыка отступления и измены самому себе.
Музыка торжества незатейливого социального контроля.
Музыка, которой, в принципе, хорошо озвучивать булькающий на плитке клейстер, особенно если он остывает и стягивается в липкую серую-серую массу…
ООО… ГООО… САА… ГООО… Я ГОО ГООА… НЕ ГООО…
