Лепрозорий
Сегодня в 3:05
КОГДА УМРЁТ СИСТЕМА?

Система задумана и воплощена идеально. Она почти не даёт сбоев.

Она даже год от года становится всё гуманнее, позволяя нам самим медленно убивать себя. Теперь почти не нужны войны.

Есть три магические кнопки, которые есть сегодня почти у каждого: «секс», «власть» и «бабло».

Через эти кнопки Система управляет нами. Ей не нужно следить за каждым.

Достаточно разработать и запустить программу с одной из кнопок, а дальше тысячи «людишек» сделают всё сами. Тех, у кого такие кнопки есть и хорошо функционируют, Система называет «адекватными». Надо полагать адекватными ей, Системе.

Кнопки;

Особенно хороши сочетания двух, а то и трёх кнопок. Например, «власть» и «бабло».
Если у тебя есть эти кнопки, то ты не остановишься ни перед чем, если Система пообещает тебе результат нажатия.
Ты предашь друзей, родителей, свой народ, продашь свою землю, если того потребует Система за власть и бабло, и станешь, наконец, видным политиком или «медийной мордой», получишь власть реальную или идеологическую [возможность влиять на массы через зомбоящик] и вожделенные зелёные бумажки. Их-то система нарисует столько, сколько надо.

Сама по себе кнопка «бабло» тоже хороша. Те, у кого она есть, тоже вполне управляемы. За «бабло» можно и на иностранную разведку «поработать», можно и новую вакцину на наших детях испытать, можно пройти через унижения, предательство, ложь… да мало ли что можно, если Система тебе пообещает результат нажатия на твою волшебную кнопку.
Кнопка «секс», что может она? Не мне рассказывать. Ты знаешь, что из-за этой кнопки развязывались и завязывались войны, вершилась и вершится государственная политика, ведётся разведка. Если у тебя такая кнопка есть, то она, вероятно, скоро понадобится Системе. Что, говоришь, нет у тебя такой кнопки? А зачем ты тогда смотришь порно?

Признайся честно, хотя бы себе, ведь тебе нужен инет только за этим. А зомбоновости ты получаешь, как бесплатное приложение.

Есть, конечно, ещё несколько кнопочек: «ужасы», «страх», «общественное мнение» и пр. Однако, принцип их действия одинаков. Именно они заставляют собираться у зомбоящиков миллионы зрителей.

Как активируются кнопки:

«Дом-2″, зомбо «Новости», «Как стать миллионером», «Поле чудес», «Гордон-Кихот» и множество других проектов нажимают на твои кнопки и делают тебя всё адекватнее и адекватнее Системе. Они умело формируют «твоё» мнение по ключевым моментам, они учат тебя, что есть, с кем спать, как и где работать. Это именно благодаря им, проектам, формирующим кнопки, мы верим, что самая «древняя профессия» это отнюдь не землепашец, что банки заботятся о простых людях, а правительства всегда отстаивают интересы своих граждан, что единственно приемлемый на данный момент способ получения энергии — это сжигание нефти, что престижно быть банкиром, юристом и стоматологом, что «звездой» быть круто и самый действенный способ стать ей — секс с продюсером, что родители не должны «ущемлять права детей» и лезть с нравоучениями, что врачи могут вылечить, что учителя могут научить, что учёные всё знают…
Ты ещё не почувствовал подвох? Его нет.

Просто твои кнопки ты стал воспринимать, как нечто само собой разумеющееся. А раньше их не было.

Чужаки:

А у некоторых их нет и сейчас. Это чужаки, неадекватные люди. Система отторгает их, и они не жалуют Систему.

Таких не возьмут на работу в серьёзную контору, потому что корпоративная этика им чужда, как нечто уродливо-гадкое. Такие не станут медийным лицом, потому что работа в зомбоящике требует послушания, вещания определённых догм, «ценностей» Системы, а кнопок-то у них нет! Нечем управлять. Если вдруг прорвутся, то ненадолго. До пули или лобового столкновения, как Тальков или Цой. Такие не пойдут в политику, а если пойдут, продержатся недолго до несчастного случая, аварии или кирпича на голову. Почему убили Кеннеди? Евдокимова? Не-а-дек-ват-ны-е. Неадекватные ничему, кроме своей Совести.

Откуда берутся чужаки;

Ты ещё не догадался? Она рождается от информированности. Почему, ты думаешь, в последний десяток лет на тебя выливается поток отчасти правдивой и ужасной информации о планах мирового правительства, о загрязнении планеты, о том, что было на планете в далёком и недалёком прошлом на самом деле? Это делают «проснувшиеся» люди. Да, конечно.

А ещё Система. Ей нужно понять, ты адекватен или нет. Отделить, так сказать, зёрна от плевел. Информацию получают все в равной степени, интернет есть у каждого. Но не все одинаково воспринимают. Некоторые и до могилы остаются слепы и не понимают дуальности этого мира.

Кто-то уже успел «заадекватиться» до такой степени, что Система ему кажется материнским чревом, чем-то мягким и уютным, снимающим с него самого всяческую ответственность. Ему наплевать, что историю переврали, что травят ГМО и прочей нечистью, что нравственность упала ниже плинтуса. Какая разница, у тебя же всегда есть пиво в холодильнике и сериал в зомбо-ящике, а за твою безопасность отвечает полиция, за твоё здоровье — врачи, за твоих детей — учителя, за твоё психическое здоровье — твой психоаналитик… Хочешь поговорить об этом?
Конечно же, нет никакого мирового заговора, ты прав, а Сколково построили исключительно для «наноизации» твоего уютного образа жизни, а не для массового производства чипов. Кстати, а вот и чип.
В нём нет ничего такого, и ты, пожалуй, будешь не против. Ну, что ж, тебя предупреждали.
Ты адекватен — добро пожаловать в новый мир нового мирового порядка, вот тебе право работать в твоей клетке и умереть через месяц после выхода на пенсию.

А те, кто не «в адеквате», пытаются барахтаться. Таких за версту видно. Кому? Системе, конечно.

Как Система выявляет чужаков:

Раньше выявление и уничтожение входило в функции Конторы [спецслужб]. Работа эта была титанической: прослушка, штат провокаторов, сидящих «на крючке», аналитики, координаторы, отряды быстрого реагирования.

Сегодня всё проще: скажи мне свой ip, и я скажу, кто ты. Система и тут близка к идеалу. Она точно знает про любого из нас, есть ли у тебя «кнопка». Она незаметна и вездесуща. Может, она и есть Хозяин?

Когда умрёт Система?

Но сегодня стало всё сложнее. Что-то пошло не так.
Людей без кнопок стало много, слишком много, чтобы следить за каждым. Они объединяются в группы в сети. Они объединяются в группы в жизни.

Что ещё более страшно — они начинают Систему игнорировать, создавая серьёзную тенденцию.

Ведь Система живёт за счёт реакции нажатия на «кнопку». Именно кнопки позволяют Системе разрабатывать всё новые и новые правила игры и запускать новые подпрограммы доения.

А что если критическая масса «людишек» перестанет реагировать на «кнопки»?

Что если вдруг они станут действовать только в соответствии с велениями своей

Совести? Вот чего боится Система.

И кнопка эта называется «Страх Системы».

Я РЕШИЛА ПРОЦИТИРОВАТЬ ЭТУ ОЧЕНЬ ВЕРНУЮ СТАТЬЮ.
ВИДАТЬ,ОН НАПИСАНА ПРО ВОЕННУЮ СИТУАЦИЮ.

А У МЕНЯ КО ВСЕМ ВОПРОС-КУДА ДЕВАЮТСЯ ПАПЫ НАШИХ ДЕТЕЙ В МИРНОЕ ВРЕМЯ?

ВОТ ОТЕЦ МОЕЙ ДОЧЕРИ ,НАПРИМЕР,СБЕЖАЛ,НЕ СМОТРЯ НА ТО,ЧТО КЛЯЛСЯ В ЛЮБВИ,А ПОТОМ ,ПОСЛЕ РОЖДЕНИЯ ДОЧЕРИ,УШЕЛ К ДРУГОЙ,ЧТОБ ОНА ЕМУ МАЛЬЧИКА РОДИЛА..
ИТОГО-У НЕГО ШЕСТЬ ДОЧЕК.
БОГ МАЛЬЧИКА ТАК ЕМУ НЕ ДАЛ-ЧТОБ НЕ ПОВТОРЯТЬ ОШИБОК...
А САМ ОН УМЕР.
ПРОСТО СПИЛСЯ,И НЕ ОЧЕНЬ СТАРАЛСЯ ПОМОГАТЬ СВОИМ ДЕТЯМ,ХОТЬ И НЕ БЫЛО ВОЙНЫ И В ПОМИНЕ.

ХОЧУ ЭТИМ СКАЗАТЬ СЛЕДУЮЩЕЕ-
ТЕПЕРЬ ДАЖЕ В ШКОЛЬНЫХ ЖУРНАЛАХ НЕТ ГРАФЫ "ОТЕЦ".
И УЧИТЕЛЯ ЗНАЮТ-
НЕЛЬЗЯ СПРАШИВАТЬ ПРО ПАПУ-
ЕГО НЕТ У МНОГИХ.- ДАЖЕ ,ЕСЛИ ПАПА ЖИВ...


ПОСМОТРИТЕ,С КЕМ ОСТАЕТСЯ РЕБЕНОК ПОСЛЕ РАЗВОДА??
С МАМОЙ,КОНЕЧНО.

МЫ САМИ СДЕЛАЛИ ИЗ МУЖЧИН ДОДИКОВ, НЕСПРОМОЖНЫХ ЖИТЬ ДЛЯ ДЕТЕЙ ИХ ЖЕ СОБСТВЕННЫХ.
ОНИ БЕГУТ,КАК КРЫСЫ,ТУДА,ГДЕ ТЕПЛЕЕ,СЫТНЕЕ И НЕ НАДО ПРИЛАГАТЬ МНОГО УСИЛИЙ.

ЭТО ТАК ДАВНО ВОШЛО В НОРМУ,ЧТО АЛИМЕНТЫ УЖЕ ПРОСТО ФИКЦИЯ.

МОЙ ПАПА ТОЖЕ СБЕЖАЛ И ТОЖЕ ОТ АЛИМЕНТОВ СКРЫВАЛСЯ.

Я НЕ ПОЙМУ ДО КОНЦА ЖИЗНИ,ПОЧЕМУ ПСИХИКА У МУЖЧИН ПО ОТНОШЕНИЮ К ДЕТЯМ ХУЖЕ,ЧЕМ У СОБАК И ВОЛКОВ.

КОНЕЧНО Я ВСЕХ ПРОСИЛА.
НО ОГЛЯНИТЕСЬ,-ЧТО ДЕЛАЕТ НАШЕ ПРОЩЕНИЕ,-- НАШИ ДЕТИ РАСТУТ БЕЗ ОТЦОВ В 90 ПРОЦЕНТАХ СЕМЕЙ.
А ТЕПЕРЬ - СТАТЬЯ УМНОГО ЧЕЛОВЕКА -ПРОШУ:
Живет себе семья. Молодая совсем, только поженились, ждут ребеночка. Или только родили. А может, даже двоих успели. Любят, счастливы, полны надежд. И тут случается катастрофа. Маховики истории сдвинулись с места и пошли перемалывать народ. Чаще всего первыми в жернова попадают мужчины. Революции, войны, репрессии – первый удар по ним.

И вот уже молодая мать осталась одна. Ее удел – постоянная тревога, непосильный труд (нужно и работать, и ребенка растить), никаких особых радостей.

Похоронка, «десять лет без права переписки», или просто долгое отсутствие без вестей, такое, что надежда тает. Может быть, это и не про мужа, а про брата, отца, других близких. Каково состояние матери? Она вынуждена держать себя в руках, она не может толком отдаться горю. На ней ребенок (дети), и еще много всего. Изнутри раздирает боль, а выразить ее невозможно, плакать нельзя, «раскисать» нельзя. И она каменеет. Застывает в стоическом напряжении, отключает чувства, живет, стиснув зубы и собрав волю в кулак, делает все на автомате. Или, того хуже, погружается в скрытую депрессию, ходит, делает, что положено, хотя сама хочет только одного – лечь и умереть. Ее лицо представляет собой застывшую маску, ее руки тяжелы и не гнутся. Ей физически больно отвечать на улыбку ребенка, она минимизирует общение с ним, не отвечает на его лепет. Ребенок проснулся ночью, окликнул ее – а она глухо воет в подушку. Иногда прорывается гнев. Он подполз или подошел, теребит ее, хочет внимания и ласки, она когда может, отвечает через силу, но иногда вдруг как зарычит: «Да, отстань же», как оттолкнет, что он аж отлетит. Нет, она не на него злится – на судьбу, на свою поломанную жизнь, на того, кто ушел и оставил и больше не поможет.

Только вот ребенок не знает всей подноготной происходящего. Ему не говорят, что случилось (особенно если он мал). Или он даже знает, но понять не может. Единственное объяснение, которое ему в принципе может прийти в голову: мама меня не любит, я ей мешаю, лучше бы меня не было. Его личность не может полноценно формироваться без постоянного эмоционального контакта с матерью, без обмена с ней взглядами, улыбками, звуками, ласками, без того, чтобы читать ее лицо, распознавать оттенки чувств в голосе. Это необходимо, заложено природой, это главная задача младенчества. А что делать, если у матери на лице депрессивная маска? Если ее голос однообразно тусклый от горя, или напряжено звенящий от тревоги?

Пока мать рвет жилы, чтобы ребенок элементарно выжил, не умер от голода или болезни, он растет себе, уже травмированный. Не уверенный, что его любят, не уверенный, что он нужен, с плохо развитой эмпатией. Даже интеллект нарушается в условиях депривации. Помните картину «Опять двойка»? Она написана в 51. Главному герою лет 11 на вид. Ребенок войны, травмированный больше, чем старшая сестра, захватившая первые годы нормальной семейной жизни, и младший брат, любимое дитя послевоенной радости – отец живой вернулся. На стене – трофейные часы. А мальчику трудно учиться.

Конечно, у всех все по-разному. Запас душевных сил у разных женщин разный. Острота горя разная. Характер разный. Хорошо, если у матери есть источники поддержки – семья, друзья, старшие дети. А если нет? Если семья оказалась в изоляции, как «враги народа», или в эвакуации в незнакомом месте? Тут или умирай, или каменей, а как еще выжить?

Идут годы, очень трудные годы, и женщина научается жить без мужа. «Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик». Конь в юбке. Баба с яйцами. Назовите как хотите, суть одна. Это человек, который нес-нес непосильную ношу, да и привык. Адаптировался. И по-другому уже просто не умеет. Многие помнят, наверное, бабушек, которые просто физически не могли сидеть без дела. Уже старенькие совсем, все хлопотали, все таскали сумки, все пытались рубить дрова. Это стало способом справляться с жизнью. Кстати, многие из них стали настолько стальными – да, вот такая вот звукопись – что прожили очень долго, их и болезни не брали, и старость. И сейчас еще живы, дай им Бог здоровья.

В самом крайнем своем выражении, при самом ужасном стечении событий, такая женщина превращалась в монстра, способного убить своей заботой. И продолжала быть железной, даже если уже не было такой необходимости, даже если потом снова жила с мужем, и детям ничего не угрожало. Словно зарок выполняла.
Ярчайший образ описан в книге Павла Санаева «Похороните меня за плинтусом».
А вот что пишет о «Страшной бабе» Екатерина Михайлова («Я у себя одна» книжка называется): «Тусклые волосы, сжатый в ниточку рот…, чугунный шаг… Скупая, подозрительная, беспощадная, бесчувственная. Она всегда готова попрекнуть куском или отвесить оплеуху: «Не напасешься на вас, паразитов. Ешь, давай!»…. Ни капли молока не выжать из ее сосцов, вся она сухая и жесткая…» Там еще много очень точного сказано, и если кто не читал эти две книги, то надо обязательно.

Самое страшное в этой патологически измененной женщине – не грубость, и не властность. Самое страшное – любовь. Когда, читая Санаева, понимаешь, что это повесть о любви, о такой вот изуродованной любви, вот когда мороз-то продирает. У меня была подружка в детстве, поздний ребенок матери, подростком пережившей блокаду. Она рассказывала, как ее кормили, зажав голову между голенями и вливая в рот бульон. Потому что ребенок больше не хотел и не мог, а мать и бабушка считали, что надо. Их так пережитый голод изнутри грыз, что плач живой девочки, родной, любимой, голос этого голода перекрыть не мог.

А другую мою подружку мама брала с собой, когда делала подпольные аборты. И она показывала маленькой дочке полный крови унитаз со словами: вот, смотри, мужики-то, что они с нами делают. Вот она, женская наша доля. Хотела ли она травмировать дочь? Нет, только уберечь. Это была любовь.

А самое ужасное – что черты «Страшной бабы» носит вся наша система защиты детей до сих пор. Медицина, школа, органы опеки. Главное – чтобы ребенок был «в порядке». Чтобы тело было в безопасности. Душа, чувства, привязанности – не до этого. Спасти любой ценой. Накормить и вылечить. Очень-очень медленно это выветривается, а нам-то в детстве по полной досталось, няньку, которая половой тряпкой по лицу била, кто не спал днем, очень хорошо помню.

Но оставим в стороне крайние случаи. Просто женщина, просто мама. Просто горе. Просто ребенок, выросший с подозрением, что не нужен и нелюбим, хотя это неправда и ради него только и выжила мама и вытерпела все. И он растет, стараясь заслужить любовь, раз она ему не положена даром. Помогает. Ничего не требует. Сам собой занят. За младшими смотрит. Добивается успехов. Очень старается быть полезным. Только полезных любят. Только удобных и правильных. Тех, кто и уроки сам сделает, и пол в доме помоет, и младших уложит, ужин к приходу матери приготовит. Слышали, наверное, не раз такого рода рассказы про послевоенное детство? «Нам в голову прийти не могло так с матерью разговаривать!» — это о современной молодежи. Еще бы. Еще бы. Во-первых, у железной женщины и рука тяжелая. А во-вторых — кто ж будет рисковать крохами тепла и близости? Это роскошь, знаете ли, родителям грубить.

Живет себе семья. Молодая совсем, только поженились, ждут ребеночка. Или только родили. А может, даже двоих успели. Любят, счастливы, полны надежд. И тут случается катастрофа. Маховики истории сдвинулись с места и пошли перемалывать народ. Чаще всего первыми в жернова попадают мужчины. Революции, войны, репрессии – первый удар по ним.

И вот уже молодая мать осталась одна. Ее удел – постоянная тревога, непосильный труд (нужно и работать, и ребенка растить), никаких особых радостей.

Похоронка, «десять лет без права переписки», или просто долгое отсутствие без вестей, такое, что надежда тает. Может быть, это и не про мужа, а про брата, отца, других близких. Каково состояние матери? Она вынуждена держать себя в руках, она не может толком отдаться горю. На ней ребенок (дети), и еще много всего. Изнутри раздирает боль, а выразить ее невозможно, плакать нельзя, «раскисать» нельзя. И она каменеет. Застывает в стоическом напряжении, отключает чувства, живет, стиснув зубы и собрав волю в кулак, делает все на автомате. Или, того хуже, погружается в скрытую депрессию, ходит, делает, что положено, хотя сама хочет только одного – лечь и умереть. Ее лицо представляет собой застывшую маску, ее руки тяжелы и не гнутся. Ей физически больно отвечать на улыбку ребенка, она минимизирует общение с ним, не отвечает на его лепет. Ребенок проснулся ночью, окликнул ее – а она глухо воет в подушку. Иногда прорывается гнев. Он подполз или подошел, теребит ее, хочет внимания и ласки, она когда может, отвечает через силу, но иногда вдруг как зарычит: «Да, отстань же», как оттолкнет, что он аж отлетит. Нет, она не на него злится – на судьбу, на свою поломанную жизнь, на того, кто ушел и оставил и больше не поможет.

Только вот ребенок не знает всей подноготной происходящего. Ему не говорят, что случилось (особенно если он мал). Или он даже знает, но понять не может. Единственное объяснение, которое ему в принципе может прийти в голову: мама меня не любит, я ей мешаю, лучше бы меня не было. Его личность не может полноценно формироваться без постоянного эмоционального контакта с матерью, без обмена с ней взглядами, улыбками, звуками, ласками, без того, чтобы читать ее лицо, распознавать оттенки чувств в голосе. Это необходимо, заложено природой, это главная задача младенчества. А что делать, если у матери на лице депрессивная маска? Если ее голос однообразно тусклый от горя, или напряжено звенящий от тревоги?

Пока мать рвет жилы, чтобы ребенок элементарно выжил, не умер от голода или болезни, он растет себе, уже травмированный. Не уверенный, что его любят, не уверенный, что он нужен, с плохо развитой эмпатией. Даже интеллект нарушается в условиях депривации. Помните картину «Опять двойка»? Она написана в 51. Главному герою лет 11 на вид. Ребенок войны, травмированный больше, чем старшая сестра, захватившая первые годы нормальной семейной жизни, и младший брат, любимое дитя послевоенной радости – отец живой вернулся. На стене – трофейные часы. А мальчику трудно учиться.

Конечно, у всех все по-разному. Запас душевных сил у разных женщин разный. Острота горя разная. Характер разный. Хорошо, если у матери есть источники поддержки – семья, друзья, старшие дети. А если нет? Если семья оказалась в изоляции, как «враги народа», или в эвакуации в незнакомом месте? Тут или умирай, или каменей, а как еще выжить?

Идут годы, очень трудные годы, и женщина научается жить без мужа. «Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик». Конь в юбке. Баба с яйцами. Назовите как хотите, суть одна. Это человек, который нес-нес непосильную ношу, да и привык. Адаптировался. И по-другому уже просто не умеет. Многие помнят, наверное, бабушек, которые просто физически не могли сидеть без дела. Уже старенькие совсем, все хлопотали, все таскали сумки, все пытались рубить дрова. Это стало способом справляться с жизнью. Кстати, многие из них стали настолько стальными – да, вот такая вот звукопись – что прожили очень долго, их и болезни не брали, и старость. И сейчас еще живы, дай им Бог здоровья.

В самом крайнем своем выражении, при самом ужасном стечении событий, такая женщина превращалась в монстра, способного убить своей заботой. И продолжала быть железной, даже если уже не было такой необходимости, даже если потом снова жила с мужем, и детям ничего не угрожало. Словно зарок выполняла.
Ярчайший образ описан в книге Павла Санаева «Похороните меня за плинтусом».
А вот что пишет о «Страшной бабе» Екатерина Михайлова («Я у себя одна» книжка называется): «Тусклые волосы, сжатый в ниточку рот…, чугунный шаг… Скупая, подозрительная, беспощадная, бесчувственная. Она всегда готова попрекнуть куском или отвесить оплеуху: «Не напасешься на вас, паразитов. Ешь, давай!»…. Ни капли молока не выжать из ее сосцов, вся она сухая и жесткая…» Там еще много очень точного сказано, и если кто не читал эти две книги, то надо обязательно.

Самое страшное в этой патологически измененной женщине – не грубость, и не властность. Самое страшное – любовь. Когда, читая Санаева, понимаешь, что это повесть о любви, о такой вот изуродованной любви, вот когда мороз-то продирает. У меня была подружка в детстве, поздний ребенок матери, подростком пережившей блокаду. Она рассказывала, как ее кормили, зажав голову между голенями и вливая в рот бульон. Потому что ребенок больше не хотел и не мог, а мать и бабушка считали, что надо. Их так пережитый голод изнутри грыз, что плач живой девочки, родной, любимой, голос этого голода перекрыть не мог.

А другую мою подружку мама брала с собой, когда делала подпольные аборты. И она показывала маленькой дочке полный крови унитаз со словами: вот, смотри, мужики-то, что они с нами делают. Вот она, женская наша доля. Хотела ли она травмировать дочь? Нет, только уберечь. Это была любовь.

А самое ужасное – что черты «Страшной бабы» носит вся наша система защиты детей до сих пор. Медицина, школа, органы опеки. Главное – чтобы ребенок был «в порядке». Чтобы тело было в безопасности. Душа, чувства, привязанности – не до этого. Спасти любой ценой. Накормить и вылечить. Очень-очень медленно это выветривается, а нам-то в детстве по полной досталось, няньку, которая половой тряпкой по лицу била, кто не спал днем, очень хорошо помню.

Но оставим в стороне крайние случаи. Просто женщина, просто мама. Просто горе. Просто ребенок, выросший с подозрением, что не нужен и нелюбим, хотя это неправда и ради него только и выжила мама и вытерпела все. И он растет, стараясь заслужить любовь, раз она ему не положена даром. Помогает. Ничего не требует. Сам собой занят. За младшими смотрит. Добивается успехов. Очень старается быть полезным. Только полезных любят. Только удобных и правильных. Тех, кто и уроки сам сделает, и пол в доме помоет, и младших уложит, ужин к приходу матери приготовит. Слышали, наверное, не раз такого рода рассказы про послевоенное детство? «Нам в голову прийти не могло так с матерью разговаривать!» — это о современной молодежи. Еще бы. Еще бы. Во-первых, у железной женщины и рука тяжелая. А во-вторых — кто ж будет рисковать крохами тепла и близости? Это роскошь, знаете ли, родителям грубить.