Встали, встретили солнце и – в леса! Я была простая и смешная, похожая на выросшую «девушку в платке» Венецианова. Ничего лишнего: ни привычного макияжа, ни надоевших мыслей. Маленькие, воооот такие маленькие грибочки заставили кланяться земле. Конечно, я понимала, что здесь чужая, что не выживу, оставь меня тут одну. Господи, ну до чего же приятно ощущать себя частью природы, непостижимо мудрой, щедрой, жестокой и прекрасной одновременно. Её перепады в отношении к чадам своим несколько оправдывают  и мои просчёты (исключительно как её дочери :)).

Заметила, после напрягающего шума и изобилия цвета удивительно красивыми кажутся простые вещи. Смотришь на них и думаешь «тишина»…

                    Как наиболее этично, эстетично и цивилизованно избавиться от невкусных шоколадных конфет?

                    Рывком встряхнула плед (сколько раз мама корила: не забираться с ногами, не тащить еду), и — вот она, косточка от яблока, выпала из тайных складок на белую постель, как на белый лист; я бросила — позабыла подушки; на четвереньках, продавливая коленями ровное полотно, застыла: вот она! Для неё росло коричневое дерево с зелеными листьями. Большое, благодарное дождям и солнцу: ура Первомаю! ура Весне! Пахло землей и прошлогодними листьями, всё занималось надеждами. Потом были теплые ночи, костры, звёзды — всё вечное, питающее. Дерево дало крепкий плод, чрево которого выносило тебя, маленькая молчаливая косточка. Знаешь тайну жизни? Знаешь? Почему же ты молчишь, маленькая негодная косточка? Что ты о себе думаешь? Весь мир жил для тебя, а ты настолько невежлива!
 Яблочной косточке было непривычно уютно и по-особому тепло. Но упрёки озадачили её: неужели весь мир для меня? Неужели солнце и звёзды для меня? Они всегда казались такими равнодушными, далёкими, их занимали блеск, шум, парсеки расстояний и бешеные скорости. Им и сейчас нет дел до меня, маленькой яблочной косточки на теплой женской ладони.
И снова будет молчаливо и покорно расти коричневое дерево с зелёными листьями. Под солнцем, под звёздами, под облаками, такими вечными и самодостаточными.

                    ... Вижу слова. Словно не читаю. Одни чёрные, другие белые. Они сплетаются, и не разобрать уже, где чья тень, где чьё начало. Но мне нельзя чувствовать, мне нельзя к ним прикасаться - чужое, там есть хозяин, назначение и цель. Слова. Сильные, как ложь. Такие же красивые и жестокие, как её дети. Думаешь, их можно перевоспитать. Их можно только кормить, кормить, кормить. Бесконечно долго. Пока не уснёшь больным ребёнком. "Мама, это ли жизнь?" 

                    Мите принесли учебники к новому учебному году. Если бы они были живыми, его равнодушие убило бы их. Морально, конечно. Я, имея более чуткое сердце, сжалилась над нетронутой стопкой книг. Листаю учебник по литературе — восхищена! Вот бы мне такой в моём детстве!  Митькин друг Сашка говорит, что у него слишком впечатлительная мама. Что делать? — Женщина...

Из учебника по Литературе:

                  Был ли Бог жалостивее, когда был моложе? Нет, боги не знают жалости, но с удовлетворением, иногда с равнодушием принимают жертвы, зная об итоге (они точно знают, но всегда молчат, чтобы каждый сам, всякий со своим подношением, со своей позой при подношении, намерением…)  Но ведь итог один. – Не важно; важно жить сейчас, пока есть тепло огня, души…

Мне не близок слог автора, но, вероятно, именно эта сложность подвигла меня прочесть рассказ не один раз, по фразам, по словам, перебирая, как четки.

Вымирающему виду посвящается:

                    Бывает сложно дать определения жизненным ситуациям, охарактеризовать поступки, особенно свои. Почему-то хочется привязать к ним слово «правильные», понимая в то же время, что всё относительно и индивидуально. Я хочу сказать о том, что взгляд на ситуацию (стоит постараться) может изменить отношение к ней. Бывает, прихожу в уныние из-за того, что ищу-ищу, а насыщения не приходит, словно в безуспешной погоне за синей птицей. Но неожиданно понимаю, что смысл для меня в самом поиске и в удовольствии от находок. И они не пропадают и не забываются, как ощущения теплых рук Аввы — молодого Бога, создающего счастье для милой девушки; как проза Марселя Пруста, обладающая ритмикой и мелодикой, свойственными именно его речи; как говорящая музыка Билла Эванса; как немного пугающее открытие своей привязанности вопреки и несмотря. Обретая по крупицам, открываю себя. Чему удивлюсь?

                   Второй день жила, наблюдая сырую акварель: серую, голубую, зелёную. Сочную, как спелое лето, щедро удобренное дождями. Ми.. соль... — пробовал ноты карниз под ударами срывающихся капель. Неловко выглядывала в окно; посмотреть; подпеть; окунуться. Краснее красного, желтее жёлтого мазками детские качели и беседки во дворе. Две босые женщины, устав сопротивляться дождю, двигались по песчаной тропинке, покорные ненастью. Как на картинах Пименова про дождь и новостройки ещё того века. Ещё того века, в котором казалось всё проще и уместнее: и босоножки в руках, и намокший ситец к ногам, и уверенная смелая походка в непогоду. Подслушать бы, о чём говорят. А, может, молча идут. Если только догадаться или придумать, они всё равно не узнают. И распахнула окно, с шумом. Они едва обернулись, но в комнату ворвалась акварель, свежим живым запахом влажной листвы, дразнящими шаловливыми каплями дождя по рукам, лицу, нотами непридуманной жизни...

Автор под ником Rozov.  Пальчик.