Притча: Мы приручаем, нас приручают
У меня был друг по имени Нут. Ахалтекинец, чья родословная уходила в тысячелетия. Он был мудр, что однажды стало самой большой трагедией моей жизни: мне пришлось убить его. Слёзы и ком в горле... И так всегда.
Мы росли с малых детей на Буяне и он сразу выделил меня из всех: голенастый жеребчик голенастого мальчишку. И мы всему учились вместе. Любой подросток-казачонок знает, что это такое, но мало кто знал, что мы друг друга любили и только потому освоили некоторые приёмы, не дающиеся и взрослым казакам. Может там не хватало любви и терпения, но скорее всего Нут был намного мудрее своих сверстников.
Спешиться и приказать коню лечь рядом непросто, но этим приёмом владеют все пластуны и большинство староказаков. Куда труднее заставить коня стать на колени или лечь на бок оставаясь в седле. В цирке это можно увидеть под хлыстами, с шумом и гамом неоднократно повторяемых посылов. А в секрете или на тропе, совершенно скрытно? Вот ты выделяешься силуэтом на кромке березняка,...и вот тебя уже нет...
Но то, что мы освоили с Нутом, не делал никто. Совсем. Вы видели съёмки, когда лошадь на скаку заставляют падать с помощью специального приспособления, делающего трюк относительно безопасным? А если на троту или короткой рыси лошадь вдруг опускается на передние колени, скользя по траве (обязательно нужна трава)? Лучше всего скользит ковыль, хуже - полынь или осот. Нут научился делать это, а я научился не вылетать из седла, максимально откидываясь на круп Нута и балансируя руками.
В тот год, уже повзрослевшие, мы уже изрядно сцепились несколько раз с хазарами и этот приём здорово выручал, если ты вляпывался в засаду, лоб в лоб на мокрой травяной кайме плавней. Слева сланцевый распадок, справа болото...и тут Нут по известному нам сигналу, а иногда и не дожидаясь его (ох, умён был!) падал на приличном ходу и скользил по мокрой траве, а засадники, вдруг потеряв нас из виду, получали от меня, как на занятиях, несколько стрел, сразу уравнивавших наши шансы: я их видел в любую ночную мглу или туман, а они меня нет.
В тот день они таки прижали меня к распадку - жёсткому гребню из сланцевой крошки и песчанника. Мы уже уходили по дуге к спасительной дубраве, когда впереди и левее вынырнул ещё не видящий нас дозор. Нут сразу осадил, и перешёл на трот, давая мне время на осмысление положения. Сам он осмыслил его по-своему, но я понял это слишком поздно и, раванув уздечку вверх и вбок, чтобы предотвратить задуманное моим другом, впервые оскорбил его бока каблуками и захрипел: "Не-ет!" Поздно...Он уже оседал на колени, но под ними была не скользкая трава, а наждак песчанника. Я сердцем услышал хруст ломаемой ноги и спрыгнул на через голову Нута навстречу дозору. Они увидели меня, но это им не помогло: в тот раз я не церемонился и через минуты они валялись на траве, к которой мы с Нутом так рвались. Затем я повернулся к преследователям. Передний на скаку пробил мне селезёнку, но это были все их успехи. Под градом астр, которыми я осыпал их с двух рук, забегая по дуге под неудобную для них дериктриссу, они смешались, сбились в кучу и тут заработал лук Гвидона. Они уже драпали, сметённые моей нечеловеческой яростью, а я всё сносил их, чего никогда не делал раньше, и перебил бы всю свору, если бы не вспомнил о Нуте.
Друг лежал на боку, его агатовый глаз радостно (готов поклясться!) смотрел на меня: живой. Я выдрал стрелу, заткнул носовым платком бок и наклонился над неестественно вывернутой ногой друга. Ноги у коней не срастаются никогда.
- Мне больно, - сказал его глаз и из него выкатилась крохотная росинка понимания и горя расставания.
- Ты знаешь, что делать.
Я плакал, целовал его в бархатные губы и бормотал.
- Нут, друг, что ты наделал.
И вдруг гордость сверкнула сквозь слёзы в его взоре былым огнём. Он с трудом, но гордо, поднял голову превозмогая боль и трубно заржал. А потом, разом обессилев, посунулся губами к моим рукам и снова жалобно глянул на меня. Слёзы замутили мне глаза, но я жёстко смазал их рукавом. Последний взгляд друга и немая просьбе: "Я сделал своё, делай же своё и ты, ты знаешь." Я никогда не забуду этот взгляд, я дописываю эти строки сквозь мутную пелену и так будет всегда. Мы ответственны за тех, кого приручаем. А как жить, когда мы приручены сами? На всю жизнь.
Ну-у-ут...
Мастер всю жизнь делал резцы для ваятелей. И вот весь его опыт, чутьё на нужный сплав и угол заточки режущей кромки воплотились в истинном произведении искусства, способном создавать в твёрдой руке бессмертные творения. Прежде чем уложить резец в сафьяновую коробку выложенную замшей внутри, мастер любовно отложил его в сторону.
- Есть вещи, которые ты должен знать, - сказал он резцу, - прежде чем я отправлю тебя в мир. Всегда помни о них и никогда не забывай, и тогда ты станешь лучшим резцом, которым только можешь быть.
Ты сможешь сделать много великих вещей, но лишь в том случае, если позволишь держать себя в твёрдой руке Мастера.
Ты будешь переживать болезненное истачивание временем, но это необходимо, чтобы стать лучшим резцом.
Ты сможешь исправлять ошибки, которые совершаешь.
Твоя наиболее важная часть будет всегда открыта только тебе.
На каком бы материале ты не работал, ты всегда должен оставить свой след: ты должен продолжать вырезать прекрасное.
Резец понял и пообещал помнить об этом призвании в своём сердце.
Владыке нашептали на ушко "доброхоты", что его первый министр владеет некоей волшебной силой. Но к каким ухищрениям не прибегал владыка, министру как-то непонятно удавалось отказать владыке, не вызывая гнева, ТО ЕСТЬ того, на что надеялись завистники. Тогда один решил прибегнуть к хитрости и поставить министра в условия, при которых тот, пусть непроизвольно, но выкажет свои способности.
И как-то на прогулке у леса, увидев человека, внимательно разглядывающего деревья снизу и доверху и не обращавшего внимания на близкую свиту, он, равный среди равных, окликнул министра по имени:
- Анри! Почему простолюдин Луи спокойно разгуливает у опушки леса владыки и почему он так голоден. Уж не браконьер ли это?
- Да, - ответь мне, - потребовал владыка, разгадав план придворного. Это был неглупый владыка.
- Его зовут не Луи, а как и меня, Анри, - невозмутимо ответил министр, он столяр-краснодеревшик, получивший сегодня важный заказ от владыки и он не голоден: недавно он перекусил лепёшкой, политой мёдом.
Владыка приказал привести к нему человека, и узнал в нём мастера, которому он тайно заказал резной ларец для любовницы, и об этом не знал никто. Но остальное... Выяснилось, что человека зовут именно Анри, и он недавно перекусил лепёшкой с мёдом. Глаза придворного светились коварством, но министр был непонятно спокоен, хоть уже разглядел ловушку. Зато ликовал владыка и не думая гневиться на министра:
- Вот видишь, - владыка не мог скрыть восторга, - ты скрываешь свои духовные силы и даже мне не признался в своих способностях. Теперь они будут служить и мне: стоит узнать людям о том, чему я только что был свидетелем, тебя или сожгут на костре, или возведут в ранг святых. Как же ты тогда сможешь следовать вашей главной заповеди - всегда быть в тени и изображать простого человека?
- Да, владыка, - светло улыбнулся Анри, - я могу читать мысли, но никто не знает, когда и как я это делаю. А я по природе своей не использую свои способности ради пустяшной забавы: потому тайна моя так и останется нераскрытой.
- Но ты ведь не можешь отрицать, что только что использовал свои тайные знания?
- Почему? - снова улыбнулся своей светлой загадочной улыбкой Анри.
- Тогда объясни, как тебе удалось столь точно ответить на все мои вопросы?
- Ну, владыка, это и вовсе просто. Когда твой человек окликнул меня, этот человек тоже обернулся, и я понял, что его зовут так же, как и меня. Что он мастер-краснодеревщик, я догадался, когда увидел, что в лесу его интересуют лишь деревья опушки, хорошо просушенные и без сучьев, наиболее пригодные для резьбы по дереву. Его интересовали ясень, бук и дуб. Он не поклонился тебе, зничит вы сегодня виделись, а равнодушие к предворным указало, что он получил важный тайный заказ. Ну а по тому, как его лицо одолели пчёлы, и он в раздражении отмахивался от пытавшихся сесть ему на губы, я понял, что совсем недавно он ел мёд - обычный перекус мастеровых вдали от дома. Простолюдин ест чёрный сухарь с ключевой водой.
Вы увидели ум и мудрость, а сейчас увидите духовные силы. Ненадолго.
Светлая улыбка вдруг покинула его лицо, взгляд стал пронзительным и от него никак невозможно было отвести взора нескольким оцепеневшим придворным, сопровождавшим владыку ныне.
- Сейчас вы всё забудете и будете помнить только шутку с мастером и моё объяснение ей. Всё.
Придворные и владыка разом выдохнули застрявший в лёгких воздух, немного растерянно посмотрели друг на друга, потом на мастера, наконец на министра,... и рассмеялись. Громче и веселее всех хохотал владыка.
- Как всё становится просто после твоих объяснений.
- Да, всё в жизни просто, - ответил вновь улыбающийся светлой улыбкой министр.
- И потому позволь мне угостить мастера как наградой за беспокойство, стаканчиком вина.
Он отцепил от пояса красивую фляжку, налил в серебрянный стакан и протянул мастеру:
- Пей, - он улыбался, но поймав глазами глаза мастера, он уже не отпускал его взгляд, и мастер, как во сне, выпил вино, не зная, что пьёт противоядие. Три дня он должен был делать резную шкатулку для любовницы владыки, а на четвёртый умереть от медленного яда, полученного в таком же серебрянном стакане с вином на рассвете из рук владыки. Владыка был действительно умён, а министр - мудр.
ВСЁ ПРОСТО ДЛЯ ЗНАЮЩЕГО, ЕСЛИ ОН НЕ ЗАБЫВАЕТ, ДЛЯ ЧЕГО ДАНА ЕМУ СИЛА ЗНАНИЯ: ДЛЯ СЛУЖЕНИЯ ЛЮДЯМ И ИСТИНЕ. Но не себе: потому министрами они становятся силой ума и мудрости, но не тайной силы. Вы уж мне поверьте.
У меня был друг по имени Нут. Ахалтекинец, чья родословная уходила в тысячелетия. Он был мудр, что однажды стало самой большой трагедией моей жизни: мне пришлось убить его. Слёзы и ком в горле... И так всегда.
Вчера вы оценивали мои похмельные огурчики. Оценили все, кроме Валеза и его шайки: в рассылку они, несмотря на 15 ваших цитирований не попали, и другие ресурсы, да и пол лиру о них так и не узнают. Сегодня пришла пора волшебным казачьим похмельным помидорчикам рассказать о себе. Эти духмяные дары природы так и просятся в сказки, где едят обычно осетров и лебедей (руки бы поотшибал), а вот заморского гостя, с которым русский мужик прекрасно освоился и не поминают. Восполним пробел.
Выбираем томаты одинаковой степени зрелости. Моем, накалываем зубочисткой со стороны плодоножки, чтобы помидоры не растрескались при термообработке. Уложив плотно в банку, перекладываем пряностями. Готовим рассол, доводим до кипения и - в банку, накрываем крышкой и оставим на 5 минут. Сливаем раствор, добавляем водку, доводим его до кипения и снова заливаем в банку, добавив эссенцию. Водка выветрится, а рассол станет ещё более душистым. Закатываем крышкой, (никакой пластмассы), переворачиваем горлышком вниз на сукно, укрываем одеялом. Когда банка остынет, ставим на место хранения, можно хранить при комнатной температуре, но лучше в прохладе. Откроешь такую баночку зимой и летний аромат с ног сшибает. А поутру - бальзам для тех, кого накануне с ног сшибло, а душистые пряные помидорчики - к любому блюду, но рассыпуха с топлёным маслом - обязательно!
