Гаврилова К. И.
ЧТО ТАКОЕ БОГАТСТВО?
Рассказ














2006
Что такое богатство? Разве богат тот, у кого шесть нулей после одной из девяти цифр на счету? Нет, он беден. Ковёр его жизни заткан серыми однообразными красками расчёта, наживы, цифр, погони, страха не отстать, не потерять... догнать.
Богат тот, у кого жизнь напоминает разноцветный огромный платок в ярких красках встреч, любви, добра, содеянного и полученного, смеха, улыбок, детей разных и в продолжение всего существования человека, созидания чего бы-то ни было, труда до пота, до изнеможения, впечатлений от природы, её пробуждения, её засыпания, участия в жизни природы и всего сущего.
И тогда в преклонных летах он может сидеть на сундуке своей жизни и перебирать монеты прожитого, пережитого. Все они разноцветные, яркие, их так много, они никогда не надоедают, их сияние только ярче с годами, оно не только освещает потёмки увядающей жизни, но и согревает её, продлевая закат.
Настасья умирала. Часы её существования остановились давно, когда
перестали слушаться руки и даже привычную работу отказывались
делать. Ещё ходили ноги, ещё всё понимали глаза и язык продолжал
плести паутину знакомых речей, а руки замерли на коленях. Будь они из
металла, люди сказали бы: «Металл устал»,- и отправили бы на
переплавку. Так принято. Настасья переплавке не подлежала,
ибо материал, из которого состояла она, был гораздо прочнее металла. Девяносто пять лет скрипели колесики и винтики настасьиного организма. Их смазывали иногда, изредка заменяли некоторые из них, подпитывали случайными таблетками, оказавшимися, когда надо, под рукой, и они, цепляясь друг за друга, снова влачили Настасью по жизни, казавшейся обыкновенной, только зачем-то очень длинной. И замирали в недоумении старые уже её дети, давно запасшиеся смертной одеждой для себя, почему господь отсрочивает встречу с их матерью, в чём смысл и суть столь долгого пребывания на земле.
А Настасья знала.
Утром она наскоро завтракала, спеша и раздражая поспешностью детей. «Куда торопится? Всё равно даже тарелки за собой не помоет».
Настасье же было некогда. Она усаживалась в кресло, закрывала глаза и неспешно, день за днём, проживала заново свою жизнь.
Вот такой удивительный подарок она получила. Что это? Загадка психики? Дар небес?
Вечером дети, вернувшись домой, заставали нетронутым обед, невымытую после завтрака посуду и очень усталую, но счастливую маму. «А мы с Василием целый день сегодня косили. Как на зорьке-то косы взяли, уехали на вторую перевалку, так только сейчас воротилися. И про
обед забыли. Дак и уложили же всю лощину. Любо-дорого на рядки-то было глядеть. Завтра уж не надо ехать. Будет вёдро -- дак через неделю грести поедем. Хороший зарод получится».
Неделя у Настасьи пробегала за ночь, что там во сне она делала, детям не докладывала, а вот утром опять добредала до кресла, опускала на колени свои праздные теперь уже всегда руки, и целый день с Василием они сгребали это сено, потом свозили копны, потом метали зарод. Настасья стояла наверху, принимала, успевала и по углам разложить, и середину утоптать. Не залёживалось у неё сено, хоть и подавал Василий чуть не копнами наверх. Вечером уработавшаяся за день Настасья в подробностях рассказывала оторопевшим детям о своих трудах. Как левый угол зарода соскользнул (это который к лесу-то) и она вместе с ним чуть не съехала на вилы. «Ладно, Василий успел подхватить сено вилами-то, не сползло до конца. Оно не сползло, и я удержалась. Вместе с сеном меня Василий-то обратно закинул на зарод». И столько счастья светилось в её глазах, так они были молоды, что не поворачивался у детей язык сказать ей: «Что ты, мама, чушь буровишь!». На языке вертелось, а не сказывалось. Только просили, глядя на её подрагивающие от усталости руки, по-прежнему лежавшие на коленях: «Ты уж, мама, завтра не ходи на работу. Отдохни денёк. Да и дождь на завтра ожидается». А Настасья и по своему сценарию на покос завтра не собиралась. Завтра она за грибами пошла, да ещё как далеко-то, да ещё и заблудилась, «а грибов, глядите-ка, набрала полну корзину, одни белые да грузди». Настасья показывала только ей видимые грибы в корзине, просила болыпуху, старшую дочку, перебрать да хоть отварить, а то за ночь зачервивеют. Довольная, что есть, кому подхватить её работу, она укладывалась спать с сознанием, что день прожит не зря, что вон как ладно всё получилось - ни у кого ещё нет, а у неё уж полкадушки будет. Лежащие поверх одеяла настасьины руки ещё долго подрагивали от усталости, а Настасья уже спала. Тело её отдыхало для завтрашних трудов. Избирательная старухина память стремительно перелистывала дни скучного осеннего малоделания, зимнего ненастья и устремлялась туда, где всего было чересчур: труда, солнца, Василия -- а это, видно, и есть счастье. Всего этого и хватило Настасье на воспоминания. Дети только теперь узнавали свою матушку. Раньше-то, когда настоящая жизнь проживалась, и они в ней участвовали. Многое из рассказанного ею тогда же ими и забылось как незначительное, обыденное, да и неприятное, может быть. Дети тогда не понимали, да и потом не чувствовали упоения работой, счастья от того, что справились, что довели до конца. И Настасья им теперь об этом рассказывала, да с таким неподдельным восторгом от пережитого, что в забуревших душах детей, радовавшихся, что уже на пенсиях, что уже не надо больше ходить
на работу, шевелилось что-то, похожее на зависть. «А неужели можно так жить, как мама? И она ли это? И моя ли это жизнь?!»
Лет пятьдесят назад они целую неделю ходили в засушливое лето, когда все в деревне коров порезали, потому что кормить нечем было, засуха, на далёкое-далёкое озеро Капкуль, противное, солёное сибирское озеро, жать камыш на зиму для коровы. Никто не додумался, одной Настасье пришло в голову спастись камышом. Дети вспомнили, как это было неприятно, тяжело на жаре стоять целый день в солёной, густой, горячей жиже и жать эти твёрдые не стебли, а почти что кустарники. Жали высоко, выше воды, чтобы на стерне высыхал, а он подминал стерню и всё-равно тянул воду в себя. Когда приехали сгребать, вернее, копнить, таская руками в кучи, он по-прежнему был тяжёл, и его с трудом выволакивали на берег. Детским рукам было и колко, и тяжело -- и уж, конечно, всякая романтика в этом начисто отсутствовала. Просто нужно было как-то прокормить зимой корову, чтобы самим не умереть с голоду, вот и всё. Перетерпели трудное дело, мать похвалила - да и забылось.
И вот теперь, когда умирающая Настасья в свои девяносто пять лет, сидя в кресле с опущенными на колени руками, рассказывала вечером, как она с Василием и ребятишками целый день воевала с камышом, и опять со счастьем во всём её существе, причём, совершенно не отождествляя тех ребятишек со стоящими возле неё пожилыми стариками и старухами, им казалось, что они потеряли что-то дорогое, что было у них, но они не понимали ему цену. В своих рассказах Настасья преображалась. Энергия счастливых воспоминаний передавалась детям, они что-то пытались понимать, ранее недоступное, необъяснимо прекрасное. В этих усилиях сопереживать материну радость лица их становились напряженными, более старыми, а лицо Настасьи молодело на глазах, пока, наконец, утомившись, оно ни замирало в спокойном сне без сновидений, охов, ахов, и бесконечного ворочанья с боку на бок. Сне счастливого, беспредельно уставшего человека. Как оторопели дети, когда Настасья стала рассказывать, и опять вечерами, и опять после тяжких трудовых дней, про Змеиное болото. Тут уж сами они вспомнили всё и, смеясь и перебивая друг друга, дополняли мать. Ехать туда никто не хотел. Во-первых, сено со Змеиного болота в добрые годы коровы не ели, во-вторых, там и вправду чуть ни на каждой кочке по змее лежало. В северном понимании болот в их«ем краю не было. И Змеиное болото представляло собой просто низинку. Когда-то отсюда брали песок, потом это место размыло дождями, сравняло вроде бы. Попробовали пахать, нарыли борозд мощными «Кировцами», ими в шестидесятые годы исправно Ленинград страну распахивал, да так и бросили. Не пошло. Борозды, кочки, остались. Заросли осокой. Та, нескошенная, оставалась на месте. И так год за годом. Кочки
укреплялись корнями осоки, и их уже было не размыть дождям. Они стояли сухие, а вот между кочками собиралась вода. В дождливое лето там было настоящее болото. Но они-то отправились косить в сухое лето, когда везде трава повыгорала от жары. И вот Настасья начала рассказывать, как это ей надумалось туда ехать за сеном, как все её отговаривали: и далеко, и трава несъедобная. А она всёж-таки с ребятишками да с Василием поехала. Старшие уже хорошо косу держали, выкосили быстро, хоть и по неровному месту -- всё-таки кочки -- и змей-то всего пару штук увидели. А сгребать приехали... Тут уж дети не дали ей говорить. Они сами рассказывали, кто на змею чуть не наступил, как эти змеи, распуганные их беготнёй да криками, к колку берёзовому сползлись да и окружили его частоколом, поднялись все, закачались, зашипели. То-то смеху было!
Сено собрали, свезли на подводах, а всёж-таки коровы есть его не стали. Солому ели, а это сено нет. Змеёй пахло, не нравилось им.
Настасья слушала детей, шевелила губами, глазами далёкими смотрела на них, и хоть не признавала в стоящих около неё людях тех ребятишек, с которыми и косила, и сгребала, но виду не подала. Безучастно посидела, поднялась, спать пошла.
Много ещё было дней у Настасьи, когда она переживала прожитое заново. Дети уже стали ждать вечеров, её рассказов чем сегодня занималась, что делала. Они как будто читали книгу о ней, о себе. Каждая страница была знакома, но теперь всё представлялось другим. Жизнь показалась интересней, чем раньше. Существуя в материных рассказах, они всё-таки не верили, что так ловко, так быстро, так хорошо могли когда-то поступить. Удивляла спайка, которая, оказывается, была у них. В огонь и воду бросались друг за друга, жизни не жалели. А что теперь? Давно уже где зависть, где жадность, где равнодушие, а где и водка разъели даже такую крепкую, как у них была, связь. И хоть собирались у матери по всем праздником со своими большими семьями, да разговоры чаще переходили в ссоры, в ругань. Стало неинтересно собираться, больше к чужим тянуло, чем к своим в компании. Чувствовалось, что умри Настасья, и они разбредутся по своим углам, и будут собираться, только когда придёт время хоронить кого-нибудь из них.
Теперь они оглядывались друг на друга: Я ли это? Ты ли это, сестрёнушка моя? И наш ли это братец был тогда с нами? Что же со всеми нами приключилось? Что сделали мы со своими жизнями?
А Настасья всё рассказывала да рассказывала им про себя, про них, про Василия. Настолько приблизились к ним давние события, так неожиданно они в них заново окунулись, что волей-неволей затеплились сердца, проглянула сначала жалость друг к другу, а потом и нежность.
И когда в один из дней, вернувшись вечером, они застали Настасью уснувшей навеки, у её остывающего тела собрались по-настоящему родные люди. Два года, подаренные Настасье богом на воспоминания, на возможность ещё раз как бы прожить свою жизнь, сделали своё дело. Она успела напомнить детям, как трудно и счастливо жили они, и нельзя, чтобы это счастье вдруг оборвалось. Надо любить друг друга, надо помнить о матери, надо жить, а не доживать свою жизнь. Ведь она была так ярка, так интересна, так значительна, что все мелочи должны отступить пред вечной памятью о матери. Они же Настасьины дети, самой богатой женщины изо всех, кого они знали. Только ей господь подарил два года, а этого не купишь ни за какие деньги.

Умру смеясь.

Ну, не надо, не надо этого - тут болит, там колет, мне уже шестьдесят, отстаньте от меня, какие танцы, я лучше полежу, идите одни. Вот этого всего не надо. Лучше вспомните, что кому-то в эту минуту восемьдесят- и он думает о себе молодом, шестидесятилетнем, с тоской и печалью»Где мои шестьдесят!, вернуть бы, эх, я бы…».
Так что повода грустить нет- и смейтесь на здоровье! Смейтесь чаще! Тем более, что пенсии не всегда хватает на капусту, а смех, как известно, заменяет сколько-то там капусты..
И вообще – а вы приготовились к тому, что вам шестьдесят и что в любую минуту может случиться инфаркт, инсульт и какая там ещё зараза сопровождает долгую счастливую жизнь!
Приготовьтесь и живите в радости до самой смерти!
Поехала я тут навестить приятельницу. Лет пять не виделись. Приятельнице уже за- ну, неважно сколько.. .. Соскучилась я по её смеху. Вечно у неё ха- ха –ха да хи-хи –хи..
Что, перестройка?
Денег перестало хватать?
А для чего лачуга двухэтажная на энском километре выстроена аккурат на четвёртой линии за бочкой?
Все деньги ха-ха-ха- последние вложила в евроремонт квартиры в Питере, сдала её ну, очень приличным людям за ну, очень хорошие деньги и укатила в лачугу двухэтажную аккурат за бочкой на четвёртой линии.
А чем плохо? Живи и ни в чём себе не отказывай.
Ха-ха-ха!
И живёт она там уже лет семь, Вполне счастлива и довольна.
Что дальше? Поехала я её тут навестить.
Вот и адрес записан»Едешь до четвёртой линии, упираешься в бочку, за бочкой повернёшь направо- тут она и свила гнездо своё двухэтажное. Еду, упираюсь, поворачиваю- нету моей птички, упорхнула, совсем другие жители в её лачуге.
Упорхнула.
И куда?
Люди добрые подсказали- на седьмой линии ищите вашу Марью Ивановну, аккурат у самой бочки дом её одноэтажный увидите.
Я туда- и что вижу: длинное, предлинное строение, метров двадцать под одной крышей, архитектор, скорее всего, Неизвестный, а если известный, то одной Марье Ивановне. Возможно он даже Расстрелян с предварительно оторванными руками.
Дом- не дом, рига для молотьбы снопов- не рига, ибо где ты столько снопов наберёшь, ангар для танков разве что, так их вроде все уже на металлолом порезали.
Оказывается, это моя Марья Ивановна себе новую лачугу выстроила, где всё под одной крышей- и кухня, и спальни. И ванная, и оружейная палата, где её муж Владик, бывший военный, чехол от бывшего пистолета хранит да ордена с медалями, и баня, и отдельное помещение для коллекции этикеток водочных- и чего там только нет!
Нет только ни одной ступеньки. Ни одного порожка во всём доме. Нет крыльца.
А зачем они, если вам уже за шестьдесят и вы настроились на долгую. счастливую жизнь, а, значит, и на инфаркты с инсультами. Хорошо бы, конечно, без них, но не каждый умудряется, поэтому на всякий случай без ступенек и порожков
Моя по- прежнему хохотушка- подружка вполне спокойно рассказывает мне, оторопелой от всего увиденного: «Вот случится инсульт, я в коляску сяду и выеду и в сад, и в парник, и под яблоньку в тенёчек. А захочу, так и за ворота. Кто мне помешает?» Я смотрю- и к воротам нет ни одной преграды. Действительно, почему бы ей и за ворота не выехать! Чёрт, где же этот инсульт болтается? Небось, пошёл туда, где к нему не приготовились и сейчас как придавит кого- нибудь к постели на каком- нибудь третьем этаже дачи! Боже, избавь, конечно, всех от напасти, но так не бывает.У него, у инсульта, работа такая, куда от него денешься.! Ха-а-а, ха-, ха!
А сюда он не покажется, ибо здесь к нему приготовились, круговую оборону заняли, понимаешь. Тут целыми днями не хохочут даже, а покатываются со смеху, кстати, и над ним, окаянным, тоже. Тут не доживают, а живут в полный рост. То они дорогущим кафелем дорожки выстилают, то веники для бани заготавливают в заповедной зоне, по сути дела , им же принадлежащей. Вы не забыли про бочку аккурат за их дачей? Огородить её надо вместе с лесом соток в десять? А как же! Она же, бочка эта, над артезианской скважиной стоит, весь посёлок из неё пьёт. Её же охранять надо. А у Владика, как вы помните, и чехол от пистолета имеется, ему и ключ в руки от зоны. Кому же ещё, как не Марье Ивановне, и грибы в заповедном лесу собирать, и веники заготавливать, даже если, не дай бог, на коляске придётся всё это проделывать.
Ха- ха- ха! Весну-то уже ….сятую встречаем
Это у вас ….надцатая, а у нас уже ….сятая. Ха-ха-ха!
Живи долго, дорогая Мария Ивановна!
Смехом прогоняй любую заразу!
А мы на тебя смотреть да подзаряжаться от тебя, от твоей энергии.
Стариться тоже надо красиво, как ты.
Не, ну я с тебя смеюсь. Тут грядки, парники, где всё колосится, цветёт и пахнет благодаря тебе, а тут же маникюр, ухоженные ручки и ножки. Но когда ты распустила косу, шикарную, каштановую до пояса, которую отрастила уже в последние годы, я вообще остолбенела и сказала себе, остолбенелой: Эге,- сказала себе я,- так вот как надо стариться!»
Смейтесь, друзья! И встречайте свою …сятую весну со смаком и смехом! Смейтесь- и к вам потянутся люди и отступят болячки!. : .

НЕ ТАКАЯ Я ДАМА, ЕСЛИ ПОСМОТРЕТЬ


Ну, уж нет, в калошах на босу ногу ходить не буду. Не такая я дама, если посмотреть. Шестьдесят, конечно, не красят, да и дети почему-то всегда нуждаются. Именно кусочек вашей и так маленькой, просто малюсенькой пенсии им очень нужен для счастья. Они только что откуда-нибудь возвратились или собираются туда и не хватает – то совсем чуть-чуть, как не поделиться! И вот вы уже не заметили, как обносились, обтрепались, оборвались, и сами себя успокаиваете: «Ой, да куда я хожу, да кто меня видит, да кому я нужна». А там и правда оказались никому неинтересны. Скорее бы уж помереть, потому что смертная одежда вся новенькая у вас, ни разу не надёванная, а так хочется чего-нибудь нарядного!
Я лично не такая дама. Нет, у меня тоже всё как у людей, то есть, пенсии, дети, их нужды, делюсь последним, но дальше всё по-другому. Пенсия пенсией, но ведь у меня по-прежнему две руки, две ноги, правда, остальные парные органы не все уже парные, но если нормально замаскировать, то никто и не заметит, что не всё в паре. Годы? Ну, это надо быть уж очень злым человеком, чтобы так, глядя в глаза, сказать мне про мои шестьдесят. В объявлении о работе пишешь, что полных пятьдесят один. Тебя приглашают, ты являешься в обычно несвойственном тебе боевом раскрасе, в самых лучших своих нарядах и со словами: «Это я во всём блеске красоты и молодости» бодро предъявляешь документы. Твои будущие работодатели действительно видят, что в документах творится полная ахинея, а ты – как раз то, что им нужно для мытья окон, или для воспитания их отпрысков, или для приготовления изысков на кухне. Через час ты уже зарабатываешь на кусок хлеба с маслом, через два на новые сапоги, через неделю подумываешь о шубе к сапогам. Тут главное дело успеть приодеться, пока ваши собственные дети не узнали об отрытом матерью Клондайке. Смело валите на огромные очереди в поликлиниках, на жуткие болячки, открывающиеся в вашем организме, и отправляйтесь за новой шляпой к шубе. И зарубите себе на носу: как только ваши чада с домочадцами узнают, что мать в шоколаде, у них тут же объявится море проблем, решить которые может как раз та самая тысяча долларов, получаемая вами от рабовладельцев, тьфу, что я говорю, работодателей, конечно. Ведь вы не стряхнули улыбку счастья, здоровья, успешности, которую навесили, придя к ним. Вы отлично справляетесь со всеми делами, как Золушка, но Золушке зверюшки помогали, а вам…ваши шестьдесят. За столько-то лет вы всё на свете перелопатили. Чего вы не знаете, чего другие знают? Вы знаете и умеете всё! Когда хозяева убеждаются, что дети любят вас больше, чем их, когда их гости начинают охотнее общаться с вами, чем с ними, когда ваши суши окажутся вкуснее, чем японские, потому что по доброй русской традиции вы не пожалеете в них масла, они вас, нет, не увольняют, ибо чтобы уволить, надо сначала принять, а вас не принимали на работу, вас просто брали, поэтому уволить для вас слишком. Они просто вас выгоняют – и это больно только первых два-три раза. А затем вы включаете механизм самосохранения, выражающийся во фразе: «Их много, я одна», и меняете уже сами хозяев, набираясь опыта в общении с ними.
Да, конечно, они берут вас, но ведь и вы берёте их, а не других. Значит, вы тоже знакомитесь, изучаете, и иногда они не выдерживают вашего испытательного срока. Сколько раз вы зарекались вникать в чужие, хозяйские проблемы, но какое сердце выдержит, когда у тебя на глазах хамка- хозяйка изощрённо издевается над падчерицей, совсем как в сказке, только в лес не увозит. Когда мальчик, хозяйский сын, вышвыривается из-за стола, потому что других детей любят, а этого нет, а ему всего десять лет, и только твоя рука на всём белом свете перед сном погладит его. Ты пытаешься заступаться, но кто допустит чужой устав в своём монастыре! Вам остаётся тапки в руки – и на выход. Опять дежурная улыбка, враньё про пятьдесят один полный, но через пару дней вы вновь обретаете работу. А как же! Не такая вы дама, если посмотреть. Разве не на вашу шубу плевали лет двадцать назад? Было это в санатории зимой, ну, и висело на мне пяток- другой пушных зверей Я их стряхивала с себя в гардеробе обычно, А тут дело к отъезду, захожу в гардероб и вижу: девчушка-гардеробщица, ну. вылитая троечница из какого-нибудь десятого Г, старательно плюёт на мою шубу. Плюнет, полюбуется, опять плюнет.
- Зачем так?- спрашиваю.
- Да надоели вы мне, никогда мы не сидели в гардеробе, а вы приехали, и директор заставил.
Плюнув ещё раз, она умчалась заниматься чем-то более важным, чем охрана даминой пушнины.
Я посмотрела на себя. Между прочим, ничего особенного. Ну, шапка из соболя, с кем не бывает, ну, две чернобурки на воротнике до пупа – что такого? Я всегда так ходила приблизительно, всю жизнь. И из-за этого несчастных девчонок заставлять сидеть в гардеробе? Да он просто самодур!
Однако голова моя поднялась выше, плечи распрямились, кривая самооценки резко поползла вверх. Оказывается, вот какая я дама, если посмотреть. Так держать всю жизнь! Чтобы я в галошах на босу ногу? Да никогда! В семьдесят лет мне будет шестьдесят, в восемьдесят юношеские семьдесят, а в девяносто в каком-нибудь санатории, пускай даже и в небесном, обязательно какая-нибудь троечница должна будет плюнуть на мою шубу. Поэтому вперёд, к новым победам над собой, обстоятельствами, болячками. Выбросьте к чёртовой матери сначала градусники, потом тонометр, и, наконец, святая святых, Историю болезней. Нет Истории болезней, нет и самих болезней, запомните. Из всех лекарств оставьте одно: походы по магазинам за новыми шмотками. Разве ваша спина позволит себе согнуться, если ей надо показать этот плавный переход нового платья от талии к ниже? Да ни за что! Косточка на левой ноге исчезнет сама собой при виде столь любимых вами лодочек, а голова обычно болит только от отсутствия на ней новой шляпки.
Вы не верите, потому что так не делали. А вы попробуйте – и результат превзойдёт все ожидания.
Но сначала, конечно, надо предъявить себя работодателям. Схема указана выше. И боже вас избавь недолюбить, а также перелюбить их чад. Находите золотую середину. Не бойтесь только одного: перехвалить. Хвалите всё подряд: детей, собачку, полы с подогревом и без, хозяйку с макияжем и без вообще ничего, ибо вы – не более чем табуретка, а табуреток не стесняются. Не касайтесь только самого святого, что есть в доме: хозяина. Здесь допускается лишь благоговейно замереть, прошмыгнуть в уголок и раствориться в стене при его появлении. В душе у хозяйки ещё кровоточит рана от просмотра сериала «Моя прекрасная няня», и не надо сыпать на неё соль. Пощадите нежную хозяйкину душу.
Никогда, я повторяю, никогда не спорьте с ними. Пока вы во всём соглашаетесь, вы работаете. Возразили – ставьте тапки у порога. Ещё сегодня они вам могут понадобиться. Год хозяйка платит вам тридцать рублей за полчаса, хотя за час сто. Ну, она так считает. Она действительно так считает: час – шестьдесят минут, пополам – тридцать. В школе с задержкой психического развития, восемь классов в которой она победно к восемнадцати годам - таки завершила, её так научили. Через год вы робко намекаете, что сто пополам – это, вообще-то, пятьдесят. Достаёте палочки, показываете на палочках.» Вот шестьдесят минут. Делим их на два. Будет тридцать минут. Вот сто рублей. Делим на два. Будет пятьдесят рублей. Вы, мадам, мне из которого столбика платите, где минуты или где рубли? Где рубли? И сколько там? Правильно, пятьдесят рублей. А вы мне из минут тридцать. Почему так?» Изумлению её нет предела. Она выплатила вам всё, но через пару дней ваши услуги ей больше не понадобились.
И кто победил? Она, конечно.
Забудьте, кем вы были в прошлой жизни. Врач, учитель, инженер, астроном, агроном и даже, судя по трудовой книжке одной знакомой мне няньки, убийца скота на мясокомбинате- ничего этого не было. Вы родились, учились, чем –то занимались, но в душе носили одну- единственную мечту- стать чисто – конкретно нянькой и именно у этих чисто- конкретно имярек, у кого сейчас находитесь.
Никогда не говорите им о своих проблемах. Пусть они знают: для вас существует только одна проблема – как угодить им. Других нет и быть не может, пока вы у них. И боже вас избавь давать советы. Советы никто не любит, а особенно хозяева. Слова, которые вы хотели бы сказать, засуньте подальше, но самое надёжное – это в одно место. Пусть они сидят там, ваши справедливые, ваши правильные слова, и никогда не высовываются
Может быть, вы пишете стихи или рисуете хорошо, а может быть, у вас колоратурное сопрано- всякое ведь случается с человеком, почему бы и нет? Молчите об этом, ибо того, чего нет у хозяйки, не должно быть и у вас. Вполне вероятно, у вас изящная фигура, такое иногда бывает от недоедания в прошлой жизни, а хозяйка в добротных телесах, значит, носите на своих плечах мешки с дырками для рук и головы, дабы скрадывать маловыгодную для хозяйки разницу.
Не смотрите с вожделением и недоумением на кучу разнообразных цветных бумажек, валяющихся в полуметровом фужере на буфете среди лягушек и не спрашивайте зачем это. Хозяева могут подумать, что вы не в курсе: именно лягушки приносят удачу в бизнесе. Благодаря им и появляется такое количество цветных бумажек, именуемых в простонародии баксами. Чем больше лягушек, тем больше баксов. Фужер протрите, земноводных пропылесосьте, баксы небрежно покидайте сверху. Следите внимательно за руками: ни одна бумажка не должна прилипнуть к ним в процессе уборки.
Да, кстати, вы на подиуме не стояли? Нет? Ну, конечно, нет. Я так глупа, что не сообразила: если бы вы стояли там, то не стояли бы здесь. Так вот: теперь вы беспрестанно стоите на подиуме. Внимание- вас снимает абсолютно не скрытая камера. Огромная, цифровая, вон, вон, под самым потолком справа, она фиксирует каждый ваш вздох, шаг, пук- и так все двенадцать часов во всех двенадцати комнатах. Вечером хозяева, удобно устроившись с бокалом шампанского у телевизора, смотрят занимательнейший сериал»Одна дома» с вами в главной роли. Причём, они могут быть в Африке, на Таиланде- это не имеет значения- сериал продолжается, как и ежедневный просмотр новых серий. Поэтому спинка прямая, шаг от бедра с ребёнком наперевес, улыбка на устах, чистая русская речь на языке. Разбор полётов будет при выдаче зарплаты в конце месяца- и если вы не проявили себя как талантливая актриса в этом театре абсурда- вам её могут не выдать и на очередной сезон не пригласить.»Спасибо, в ваших услугах не нуждаемся»- так культурно, и себя не уронив, и вас не обидев, оставят без куска хлеба ваших детей. А всего и делов, что вы, устав носить плачущее от прорезающихся зубиков дитя на руках, прилегли на пять минут прямо на полу около кроватки, когда оно , наконец, уснуло. Запомните: спит дитя, а вы в это время гладите, стираете, готовите, словом, веселитесь на полную катушку. И опять- от бедра, спинка прямая, улыбка на устах для камеры. Вас пригласили няней, вы приходите «посидеть» с ребёнком, но через пару месяцев в лексиконе у хозяйки появляются слова «Монтессори», «Песталоцци»- и вы понимаете, что вас плавно, почти незаметно, перевели в гувернантки, разумеется, с оплатой как няне. Терпите, ибо на ваше место «семеро и все в шляпках», и делайте всё также, как и делали, ведь вы сама давным- давно и Монтессори, и Песталллоци с Макаренко впридачу, только лучше. Просто время от времени вам придётся теперь с учёным видом говорить»А вот Монтессори, а вот у Песталлоци», хотя им и не снились ваши, собственные методики, по которым вы учите детей говорить на свою собственную голову. Умная нянька никогда не будет так неистово обучать говорению. Успеет ещё дитя заложить вас.»А няня конфетку давала»- первое , что оно сообщит матери, едва вы его научите. И вот уже вам первый выговор. Оно вам надо? Для чего вы, не щадя себя, до осиплости, до потери собственного голоса, твердите и твердите»кон-фе-тта, фе- та-ка, конфета», держа перед собой конфетку? А ребёнок её хочет, он прямо вожделеет её, и вот уже первые неясные звуки пошли, вы отодвигаете конфетку, звуки всё чётче и чётче, вожделенная конфетка всё ближе и ближе…, а затем» няня конфетку давала», но это неважно уже, потому что ребёнок заговорил. Монтессори вам это подсказала? Ушинский? Ну, дак и вот! А жалобы соседей сверху на вас, что в отсутствие хозяйки дома вы хохочете, как безумная, и ребёнок с вами вместе- это что такое? А это уже другой дом и другой ребёнок. Тут вообще и дыхание слабое, и звук не идёт. Что делать? Может быть, и есть какие- то методики, что помогли бы, но вам стрёмно прибегать к помощи, да и, наконец, вы просто нянька, а с няньки какой спрос? Вы читаете ребёнку, читаете, и вдруг начинаете по самому мало- мальскому поводу хохотать»А-а-а-ха-ха-ха, а-а-а-ха-ха». Глядя на вас, и ребёнок так же делает день, два, неделю, и когда хозяйка, усомнившись в вашей дееспособности, попросит справку из диспансера, сами знаете какого, вы предъявляете ей её же ребёнка, но говорящего, да ещё и с прорезавшимся чувством юмора. Это у вас откуда? Да просто вы нянька по масти, и этим сказано всё.
Следуйте моим советам, и вы будете в порядке ещё долго-долго, пока не забудете меня. А ведь если посмотреть, то я не такая дама, чтобы меня быстро забывали.

Пенсионерка, пишу иронические рассказы, как жить тем, кому за 60...