Ангел молчал
 

…Я погиб в мае 45-го под Берлином. Было до этого нехорошее предчувствие… Ох, было… Ещё помню, сон приснился под утро. Жили мы одно время в пригороде, в деревне тогда голодуха пошла страшная, половина перемёрла. Вот и снится, будто с мамкой в город собрались хлеба купить, да ботинки с рук, чтобы не рваные… А она мне,- сынок… я ведь карточки потеряла… Как мы сейчас?...  И плачет. Я ей,- не плачь, мама, что ты… не плачь… Я около переезда железнодорожного место знаю, там выбрасывают часто картофельную шелуху! Там столовая, в ней богатые кушают… А ботинки… Так ничего! Я и босиком до зимы побегаю… Ничего, продержимся, матушка!.. А она только плачет и молча смотрит на меня… Потом вытирает слёзы и говорит,- не ходи ты туда… не ходи…

Ну, тут лужёная глотка ротного всё перебила. Я и проснулся. На душе мутно. Я ведь свою маму ещё в начале тридцатых схоронил. Надорвалась, моя рОдная. Трудодни довели. Испахалась, иссохлась почти на одной лебёдушке, как-то занемогла и не вышла на работу. Помню, бригадир заваливает в избу, да всё матом… А как глянул на мать, осёкся, помолчал и вышел… Видать понял, что не жилец она. Так и сгинула через недельку.

Рассказал сон товарищу, Сане Клюеву. Вроде как предчувствие у меня. Он мне,- брось. К чёрту. Не верь ни чему. Да поменьше трепись. Замполит уже в твою сторону косится, что ты суеверный. Думает, что из религиозников.

Ладно. Покушали хлебушка да пшёнки, что в карманах шинельки оставалась. Умирать, так хоть на сытый желудок. Ишо бы бабу… Так и помереть можно. Хе-х…

… Всё же убили меня в тот день. Кровью истёк быстро, артерию зацепило. Под очередь автоматную попал. Думал, в штыковую пойдём. Всегда перед ней как очумелый… Люди в ней пачками с ума сходили. Такую страсть в жизни больше ведь нигде на своей шкуре не испытаешь, человек ты мой родной… В неё то пошли потом, ребят много там полегло, но уже без меня. А умирал – светло на душе стало… Уже и травушка, и солнышко весеннее… Вроде бы плакать впору, молодой ведь… 35-й годок всего-то и пошёл… А на душе почему-то радостно…  Ещё тогда не понял – почему так. Не умалишённый ведь. Жить-то все хотят, пока землю топчут, молодые да здоровые… А радость была тогда, оказывается, на небесах, о спасении души моей… Матушка там молилась… И знал,- победа скоро. Уже на носу. Не зря фашиста лупили. Не зря и Богу душу отдал.

О житье здешнем рассказывать не буду. Всё одно не поймёшь. Скажу только, что на земле мы как котята слепые. Не о том думаем, не туда бежим.

... Бывал я и у вас совсем недавно. Как на побывке. Зачем это было нужно, одному Богу известно. Только спустились мы с Ангелом-хранителем на землю, в родные мои места. Тут-то сердце моё и облилось кровушкой.

Деревни нашей уже нет. Дома заброшены. В окрестных селениях темнота…  И увидал я тех, кого при жизни земной младенцами беззлобными знавал, да так и задрожал… Вцепился в ангела... Страшно от мрака стало…  Просто ревмя реву,- что с людьми враг сделал?! Что натворилось?! Почему так?! Он молчит. Всё понимает. Да и я всё понимаю…

Оказались в городе… В самой Белокаменной побывали… И там черно, как в бане от копоти. Всё пространство бесы заполонили… Людей за языки дёргают как кукол, забавляются... Почти никто толком уже не молится. Только вид делают… 

Ангел и говорит мне,- смотри, Павел, смотри… Твой поминальный день нынче… Родные тебя и не вспомнят толком… Только за рюмкой… День победы празднуют. А ты молись за них… Иначе погибнут.

Батюшки… Да разве это праздник?! Марево дымное над душами. Почти как в аду… К вечеру ещё пуще сгустились краски… От алкоголя и злобы всё совсем почернело… А люди-то и не видят… Почти никто не видит… Ослепли… 

Молодёжь злорадствует… Да так, в обнимку с бесами и бегает по улицам… Потемнело всё от блуда… Души сытые и недовольные… Омертвевшие и злобные… Голодом духовным носимые… Пусто на сердцах… Ох, пусто… И темно.

…И вспомнил я… Будто, как вчера это было… Как душа моя несмышлёная, ещё не ушедшая от земли, тогда, в мае 45-го увидела радость человеческую. Как душа душу обнимала и почти всякий русский человек радовался. В черноту тогда многие конечно сгинули… Непросто было… Но и много душ погибших спаслось… Полками шли мы на небо… А ждали нас там с такой радостью, что тебе описать, друг ты мой сердечный, я и не смогу никогда, пока сам не увидишь! И знали мы тогда,- по-настоящему победили силу сатанинскую…

Когда мы уходили в этот раз, некоторые сердца детские не хотели нас отпускать…

 …Ангел Божий! Зачем же ты приносил меня на землю?! Горько мне от увиденного…

Ангел молчал.

А. Вятский

Увидеть Бобруйск и умереть. По воспоминаниям

 

Он лежал в гробу. Резной, лакированный,  со сверкающими полипропиленовыми ручками по бокам, сосновый гроб класса "Люкс" смотрелся шикарно. В лучших традициях европейского интерьера, который в последние годы смогли себе позволять богатые  родственники усопших. И он был ему под стать. Этому своему новому жилищу. Не менее шикарному по стилю и вкусу, чем его многокомнатная квартира в центре города, в которую нас с отцом Димитрием и позвали отпевать большого во всех отношениях человека.

То, что хоронили начальника финансово крупной фирмы, было видно не только по стоящему посреди комнаты гробу с седым солидным мужчиной. Не только по ново-русской обстановке самой квартиры. Это было видно по тем людям, которые окружали гроб и разбрелись по квартире в ожидании заказанного ими ритуала отпевания. Запахи дорогих одежд. Твёрдые чёткие взгляды и реплики. Для них это был необходимый и традиционный риуал. Не более. И если бы в тот момент, волею глупого случая, на эту небедную тризну попал некий простачок с вопросом, - «А зачем вам оно надо?», то они, если бы сочли нужным общаться с этим несложным человеком, ответили вероятно твёрдо и без сомнений,- так надо. Зачем и кому, это уже никого не интересовало. Так надо. И за это заплачено. 

У самого гроба стояли двое сыновей. Крепкие и уверенные в себе, даже в такой обстановке. Как стальные грибы боровики, упакованные в чёрное. Рослые и будто вросшие в пол. Изредка к ним подходили их моделеобразные жёны. Их дорогие украшения.

На фоне этого антуража наши с батюшкой подрясник, ряса, тёртые скуфьи и засаленная епитрахиль смотрелись не более чем маскарадом заезшего цирка шапито. Впрочем, рядом с гробом и мы по своему соответствовали обстановке. А пока отец Димитрий раздувал уголёк для кадила, я продолжал тайком глазеть на окружающих.

- Смотри, а батя то улыбается! – сказал один сынок другому.

- Да! Улыбается… -  другой тоже расплылся в улыбке.

- Ну… ты, давай там, отец, не теряйся… ты и там будешь главным,- приобняв мощной  рукой покойника, он тихо, но крепко похлопал его по плечу.

На лице сына блуждала улыбка. Спокойная, деловитая, смешанная с нарочитой и властной торжественностью интонации. Только по слегка безумному выражению глаз можно было понять, что фраза была обращена к самому покойнику.

А тот и вправду улыбался. Начальственно и почти непринуждённо. Будто он не лежал в этот момент в гробу, а выехал со своей любовницей, сыновьями и их жёнами на очередное июльское барбекю. Работники похоронного бюро, местные Безенчуки, отлично знали своё дело и выполнили ритуальные услуги по первому сорту. Бальзамирование и макияж были безупречны. Улыбка на лице покойника играла не хуже улыбки на любой недешёвой презентации. Только с тем отличием, что здесь она была, пожалуй, чуть скромнее. Имидж…

- Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и во веки веков,- привычно затянул отец Димитрий своим резким голосом, как из репродуктора.

… Со духи праведных скончавшихся… душу раба Твоего, Спасе, упокой… сохраняя ю во блаженной жизни, яже у Тебе, Человеколю-у-у-бче-е...

Я пел и взгляд мой падал ровно на покойника, задевая при этом своим кругозором лишь часть фигур пришедших. Они стояли, как обычно стоят люди на отпевании родственника или коллеги по работе. Неловко переминаясь, мяли в руках горящие свечи и терпеливо ожидали, когда же эта поповская «нуда» закончится и мы резво покатим на их холёных иномарках  на «Северное». Хоронить. 

Интересны были не пришедшие. Даже не реакция сыновей.  Интересен был сам покойник. У него… по мере развития отпевания спадала с лица… улыбка. Да-да. Помните, как у разочарованного ослика Иа в знаменитом советском мультике про Винни-Пуха и его закадычного друга Пятачка? Именно так его улыбка и слазила с самоуверенного начальственного лика, который, ближе к концу таинства, больше походил на тот сдувшийся, разорванный неловким торопливым Пятачком шарик, так и не донесённый в целости-сохранности до именинника. Улыбка, постепенно, с каждой минутой неотвратимо переползала в ужасающе унылую гримасу, и лицо при этом приобретало испуганный и ошарашенный вид жутко отчаявшегося существа.

Отпевание закончилось. Крышка была мягко наложена на дорогой материал гроба и скрыла уже навсегда несчастную физиономию страдальца, который никому здесь не мог поведать, что же с ним там такое происходило жуткое во время таинства…

…Я изредка вспоминаю этого мёртвого господина… Этот гроб.. Вспоминаю почти всякий раз, когда имею честь лицезреть богатую и сытую обстановку. И я знаю. Знаю, что заканчивается она как правило всегда примерно одинаково. Дорогим гробом и мучительными посмертными гримасами.

Многие из живущих, поглощающее большинство из двуногих и смертных существ мечтают как правило об одном. О том, что можно выразить в одной фразе. «Увидеть Париж и… умереть». Кажется, что после той гаммы чувств, посетившей при посещении великого города любви и чувственных наслаждений, цель жизни уже достигнута и тебе совершенно незачем жить.

Конечно, это метафора. Но это та самая могучая вещь, которая и приведёт в конце концов к дорогому гробу и маске ужаса в нём. Ужаса существа, обречённого быть отныне вечным… Обречённого умереть сладкой смертью в своём Париже… и проклявшего свой выбор на тысячу разных ладов по остановке последнего вздоха.

… Как-то, в начале ХХ века, читатели одной из американских газет испытали шок. Там опубликовали простую документальную фотографию. Первая мировая. Снимок падающего солдата. Всего лишь. Но, после того, как он упал, он сразу умер. Он умирал уже тогда, когда падал. В момент заснятия. Смертельное ранение.  Поза солдата неловка и кособока. Смерть его визуально неинтересна. В ней нет шоу. В ней нет интереса. Кроме одного. Была заснята смерть. Обыкновенная. Некрасивая. Страшная. Потому что настоящая.

Экзистенциалист Сартр когда то описал чувства человека, приговорённого к расстрелу. Когда тот, за часы до исполнения приговора внутренне пережил, по сути, свою собственную смерть и дожил до помилования. Но уже совершенно другим существом. Которому, до истерического смеха, стали казаться несерьёзными чаяния и потуги простых людей. Они (как и сам он ещё буквально несколько дней назад) боялись и ненавидели этот таинственный и страшный акт, мысленно пытаясь отодвинуть его в самые тёмные и забытые закрома памяти. «Они тоже умрут… И как они не понимают, что разницы нет, когда это случится… Потому что это случится в любом случае…С каждым из них».

Человека подводят к гильотине. Перед его глазами проносится вся жизнь. Шею страдальца кладут в полукруглую прорезь и через секунду лезвие ножа отрубает ему голову. Как в конце французского фильма «Двое в городе». Вот и всё.

«…Вот и всё»…- шёл и думал Жермен Казнев, повествуя закадровым голосом Жана Габена. Этому пожилому герою фильма раскалывало его голову, живую и здоровую, от невыносимого сострадания к своему подопечному. Но скоро умрёт и он сам. «И все мы»…, - как бы добавил герой сартровского рассказа.

…Я физически далёк от этого сартровского парня. Нас разделяют тысячи километров, десятки лет и необозримая пропасть человеческого осознания жизни и смерти. Я просто живу. Наверное, как и все. И сегодня днём я вдыхаю полной грудью прохладный кладбищенский майский ветер. Вокруг - очередная городская коллективная пьянка на Радоницу.

Ко второй половине дня выхожу на заасфальтированную аккуратную аллею к выходу. От обильной закуси и бутылок с бухлом, разложенных округ холмиков и оградок подташнивает. Лица разгорячены…  Пересуды о даче, родственниках и друзьях родственников атакуют со всех сторон секторов кладбища, мимо которых прохожу.  И если прикрыть глаза, можно вполне представить себя сейчас на привокзальной весенней площади. Снуют деловитые парни со своими визгливыми пригламуренными спутницами… Разношёрстные компании, завалившиеся как на пикник на своих разнообразных тачках,- от умилительного попугаистого зелёного советского москвича, до выпендристого мерса… Безвозрастные тётки в ужасных платках и раздолбаных трико с битком набитыми сумками… Для полноты ощущений не хватает только овощной рассады в квадратных пакетиках из под кефира.…

Замечаю у одной из могил аккуратную женщину с девочкой.  Она тихо плачет. Девочка, словно маленький скорбный памятник, безмолвно приросла к плачущей маме. Ни закуси, ни разговоров о даче, ни резкого движения, ни слова… Ничего.  Только беззвучные слёзы. «Вот и всё…»  

Дурацкий памятник известному боксёру в городе, погибшему в ресторанной драке, провожает меня угрюмым взглядом до ворот. "Да, брат… Теперь ты уже не в силах ни стукнуть… ни увернуться от удара… Перчатки и ноги твои волею скульптора нынче из чугуна и даже на сотую долю миллиметра ты не можешь сдвинуть их по своей воле… Прощай. Прощайте. И… до скорого". 

…Я сижу в дряхлом полуразбитом автобусе по дороге домой в город, и машинально перекручиваю в голове свой смертельный калейдоскоп, завязанный в незримую, но абсолютно слитую воедино цепь.

…Этого дорогого господина в гробу… Этого умирающего солдата на снимке… Страдальческие глаза Алена Делона, играющего казнённого преступника Джино Страблиджи, несчастную жертву обстоятельств и воли неумолимого промысла… Вспоминаю  сартровского человека… Вернее уже двух в нём… До предполагаемой казни и после отмены приговора… И понимаю всякой клеткой своего тела, что это и есть то, что объединяет нас всех. Конец - как таинственный и непостижимый акт рождения человека в новую жизнь. Вот только акт этот будет у всякого свой.

Увидеть Париж и умереть? Подумай… И возможно в самый последний момент ты выберешь именно свой, но спасительный для тебя Бобруйск.

А. Вятский

Главный
 

В воздухе мелькает, подобно мошкаре в знойный день, абсолютно непредсказуемый своими иррациональными петлями и зигзагами, нагловатый дух форс-мажора… Он справедливо считает себя главным законодателем и нарушителем планов в этой земной юдоли всех смертных. Посылая снег и град летом на головы несчастных и счастливых в своей беззаботности жителей, инфаркты и параличи в полнокровные телеса, бывшие ещё вчера при делах и «на коне» и маргинального типа, живущего по соседству и обрубающего бесценную жизнь человека одним росчерком своего пьяного безумного рывка. Но… люди думают о себе и своей коротенькой жизни конечно иначе… Отнимем то, что они, будучи смертными, стараются совершенно забыть об этом голом факте. И у них это получается… Забыть. Они строят планы и видят себя в них…

Маленький ребёнок ещё мало чего мыслит и осознаёт касаемо своей бесценной персоны и окружающего её мира. Он, зачастую, просто и бесхитростно фиксирует, подобно гибриду фотоаппарата и впитывающей губки, как окружающие существа рода человеческого уже изо всех сил пыжатся ему доказать, что он самый главный в семье и на этом свете. И всё, что происходит в его маленьком мире (который для него необычайно велик и безразмерен) делается вокруг него и исключительно для него. Скоро он поверит в это.

Мать маленького ребёнка справедливо считает своего мужа подкаблучником и думает, что она здесь, в семье и по жизни, главная и всё делается и вращается с её ведома, полуоборота, интонации и взгляда.

Муж думает, что ему просто нравится позволять быть жене такой. И вполне справедливо он сам себя считает глав-рулевым в семье и по жизни. Даже, несмотря на ушлую и ещё не поднадоевшую любовницу. Которая в силу своей пираньей природы справедливо считает, что именно она и держит цепко в своих холёных лапках весь ход дел и судеб данной семьи.

Его шеф думает, что держит его, как и весь остальной штат, на коротком поводке и управляет ими как шахматный гроссмейстер фигурками на клетчатой доске. Он справедливо считает себя главным кузнецом своего счастья, а в равной степени и подвластного ему чужого,  в фирме и по жизни.

Но над ним стоит начальство из головного офиса, которое может одним щелчком распорядиться – продолжать ли ему «жить» и благоденствовать далее, либо раздавить его, как обыкновенного лесного жука.

Над начальством головного офиса стоит начальство сети управления концернами, которые назначают и решают всегда и везде – кому время и место «жить», а кому «умереть».

Над начальством управления концернами, а проще говоря олигархией, стоят секретные спецслужбы, а также правительства стран, которые напрямую подчинены тайному мировому сообществу. Тайному ордену, направляющему все струи мировой экономики, властных структур и всех сопутствующих процессов в том направлении, которое он, этот зловещий орден, сочтёт нужным. Они покровители крупнейших мировых финансовых потоков и главнейшие разжигатели и локализаторы всех войн. Они справедливо считают себя главными в этом мире. Они законодатели жизни и её повелители. Везде и всюду. На всей планете.

Над ними же, ничтоже сумняшеся, собственной персоной стоит сам сатана. И направляет ежесекундно всякое их действие, помысл и жест в ту самую степень и сторону, которые сочтёт нужным своим супергениальным и непревзойдённым из всех сотворённых обитателей этого мира умом. Он справделиво считает на этом бале жизни главным себя, памятуя, что даже сам Бог назвал его князем мира сего.

С Богом у него отношения сложные. Он и по сей день дъявольски мучительно надеется, что в состоянии победить Его «тотальный диктат» и уже в полноте всех миров осуществить наконец-то свои властные и разделительные полномочия, без оглядки на кого бы то ни было.

…Но всё же… Главным над всеми на сей момент… Ведающим умов помышления, сердца и утробы испытующий… Тот, без воли Которого травинка не помнётся, лист не упадёт и волос не шелохнётся… Тот, у которого наглый и беспринципный проходимец форс-мажор всегда вынужден вежливо спрашивать разрешения… и ныне, и присно, и во веки веков остаётся Сам Бог.

Который … тихо и незаметно ещё живёт в душе того самого маленького ребёнка. Ко всем остальным же только изредка и по какой то невероятной и малообъяснимой случайности,  или оплошности хозяев, заходит в гости. Когда всё же они Его пускают из спортивного интереса… Или выкрикивают Его Имя из своих самых сердечных глубин, когда кричать о помощи уже не к кому и некуда. Но такое случается всё реже и реже.

А. Вятский

Ожидание
 

У ангела невидимая стать.

Быть может там брада… ланиты… плечи…

Седины ярче солнца во сто крат,

Которыми он раны твои лечит.

А может вечно юн как этот день…

Весенний день, что плещется в окошке…

И солнечного зайчика не лень

Ему ловить сродни наивной кошке.

Он сходит с подоконника на земь,

Отталкиваясь мягко от карниза…

В руках зажато таинств ровно семь.

Предвечного небесного сюрприза.

Его несёт с собой он сто веков.

По сходням, тротуарам, перекатам…

По клетям потаённых душ и слов,

Врачуя от рассвета до заката.

Несёт… И метит след его вода

По всей земле. От Кушки до Непала.

Несёт по тем местам где никогда

Нога живого вовсе не ступала.

А ты живёшь. Сейчас. Вот здесь и так.

И чаешь этой встречи при моленьи.

За всякий луч хватаясь как простак,

Воспринимая словно откровенье.

Замри. Подумай. Просто оглянись.

В бореньи сердца, духа и утробы…

Ломая шею… Вглядываясь ввысь…

Он там… Где не подумал ни за что бы.

Землёй генисаретской может слыть

Где пронесут невидимые кони…

В бомжатской подворотне может быть

Он греет у костра свои ладони.

А может оказаться он в тюрьме

С отверженным, отчаянным до края…

В больнице. В ночном клубе. На войне

Быть спутником от ада и до рая.

Быть на венчаньи принца иль в пивной.

В пространстве от объятий и до фиги.

Где стонет умирающий больной

Снимать с души громоздкие вериги.

 Быть с тем всегда, кому всего больней.

Иль радостней до крика - хоть спасайся…

Но… только там, где он всего нужней.

Всегда он будет там. Не сомневайся.

Вятский.

Анна Ахматова

Я научилась просто, мудро жить,
Смотреть на небо и молиться Богу,
И долго перед вечером бродить,
Чтоб утомить ненужную тревогу.

Когда шуршат в овраге лопухи
И никнет гроздь рябины желто-красной,
Слагаю я веселые стихи
О жизни тленной, тленной и прекрасной.

Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь
Пушистый кот, мурлыкает умильней,
И яркий загорается огонь
На башенке озерной лесопильни.

Лишь изредка прорезывает тишь
Крик аиста, слетевшего на крышу.
И если в дверь мою ты постучишь,
Мне кажется, я даже не услышу.

Май 1912 г.
Анна Ахматова

* * *
Тихо летят паутинные нити.
Солнце горит на оконном стекле.
Что-то я делал не так;
извините:
жил я впервые на этой земле.
Я ее только теперь ощущаю.
К ней припадаю.
И ею клянусь...
И по-другому прожить обещаю.
Если вернусь...

Но ведь я не вернусь...

Русские монахи и монахини в живописи.
 

А.Косничев "Монах"

К.Маковский "Молодая монахиня"

Голуби
 

Названия улиц шли монотонной лагерной перекличкой. Гайвинский 1-й переулок… Гайвинский 2-й переулок… Гайвинский 3-й переулок… Раньше на их месте были сектора зоны заключения. 1-й… 2-й… 3-й… 4-й… Зону упразднили. Проклятые, пропитанные запахом греха и мучения бараки снесли, вышки поломали. Вертухаи с сидельцами разъехались, хотя кто-то и остался. А куда ехать? Вся страна – большая зона.

На месте зоны стал вырастать новый микрорайон. Такой же бесприютный своей природной серостью, как и зона. Сначала бараки. Те же бараки. Потом хрущобы. Эти воспринимались уже как дворцы от длани божией. Микрорайон постепенно задышал жилым духом. Но воздух заключения не сменился на вольные разноцветные ощущения. Весны чувств не наступило. Казалось, что тот спёртый, чёрно-серый дух бараков застрял здесь навсегда. Лица людей были… Они зачастую даже не были злы. В своей серой безликости, они напоминали ему тех одинаковых и абсолютно неотличимых пассажиров проходящих поездов Пекин-Москва, которые он когда-то видел на городском вокзале. Стёртые, клонированные лица. И здесь, в микрорайоне. Мужские, похожие на волчьи и женские, не похожие на женские. Печать, жёсткий след зоны был на всех. Тавро. Он так никуда и не ушёл. Не смылся. Не растворился в воздухе как выхлоп старого советского автобуса. Ни с внешним изменением ландшафта, ни со свежим притоком новых людей. Он застыл пыльной коркой на домах, переулках. И въелся в рабочие организмы людей, подобно лагерному тифу, деля своё койко место с будничной злобой и матершиной, где-то между поджелудком и головой.

Зачем они сняли здесь квартиру? Зачем? Нелепый вопрос, на который был однозначный ответ,- здесь, потому что по деньгам выходило только здесь. И нигде больше. «Жить здесь нельзя… Можно только переживать…» - каждый раз думал он. Думал, выходя из квартиры и натыкаясь на обитателей притона на первом этаже. Думал, стоя на остановке, наблюдая одинаковые лица людей. Думал, добираясь в автобусе, везущий чёрно-серый человеческий материал из центра города через нескончаемые лесополосы.

Как-то… Стоя на остановке он увидел голубя рядом с колесом остановившегося тягача. Многотонная детина медленно тронулась с места и голубь беззвучно исчез. Как так? – резкая, абсолютно бессмысленная фраза пронеслась в долю секунды по всему телу. Куда делся голубь?...  Он только смотрел через секунду на чёрно-красное пятно на асфальте и не хотел понимать ничего.

Надо было съезжать. Он понимал это всем естеством. Каждым мускулом и каждым нервом. Иначе… Иначе, вот также буднично и беззвучно, под равнодушные взгляды серых лиц окружающих насельников микрорайона, эта жизнь его раздавит. Раздавит своим бездушным слепым тягачом, как этого голубя.

…Когда то они шли по улице. Просто гуляли. Вдвоём. На дороге был мёртвый голубь. Вернее то, что от него осталось. Перья и кровь. «Кого-то порвали, как Тузики грелку!» - засмеялась она и женский прозрачный смех счастливо прокатился по пространству улицы.

Больше они не виделись. В ушах застыл и остался только этот счастливый смех. 

Он понимал, что все здесь живут именно ТАК. Что надо смеяться при виде разорванного голубя. Что надо принимать стены и небо (под цвет стен) этого города такими, какие они есть. Что иначе, рано или поздно, эти Тузики порвут тебя как несчастного голубя. И уже при твоём виде засмеётся какая нибудь прохожая девушка. Своим бессмысленным счастливым смехом.

Но уехать было некуда. И он неумолимо и тупо начинал спиваться. Даже появился со временем некоторый раж. Наблюдать за окружающими людьми, находясь под увесистой мухой, было уже не страшно. Было прикольно.

Вот, водитель автобуса застыл в немом ожидании. На улице минус двадцать пять, но его это не беспокоит. Он ждёт пассажиров. Он ждёт, пока ещё несколько рублей втиснутся в промороженное брюхо «Икаруса».  Одна из серых кукол, сидящих в салоне, не выдерживает и через пять минут взрывается колючим матерком. Увесистый мужик склоняется над окошком водилы. «Хера ты застыл? Уснул что ли? Умер? Люди спешат! Заморозить хочешь?». Водила рявкает в ответ что-то нечленораздельное и пустое. Он отмахивается от очередной особи из упряжки, залаявшей на него. «Погоди, котья морда… Встретишься ты мне ещё на трассе…» - выскакивает мужик из салона. Это смешно. Это прикольно. Может быть ещё выпить по приезду домой? Согреться… А то и вправду проморозил чёрт такой. Котья морда… Ха-ха… А водила тем временем, будто того и ждал, закрывает двери салона, автобус трогается с места и по салону летит из репродуктора новый хит сезона,- «…Хлоп-хлоп хлопушки развешаны на ёлки… Топ-топ игрушки закружили хороводом… Тик-так часики идут, а стрелки-носики…» Блядские женские голоса старательно выводят канву нелепой мелодии. Он косится на окружающих пассажиров. Никакой реакции на развесёлую идиотическую песенку. Эти лица застыли в каком то своём измерении. Как космические пираты Крыс и Весельчак У из фильма «Гостья из будущего». Это весело. Да, это прикольно. И выпить по приезде надо. Обязательно надо.

… Прошлой весной он увидел здесь её. Обычная. Одетая как все дети микрорайона. Не хватало чупа-чупса, зажатого в маленькой лапке и розового сотового телефончика в другой. Возможно, всё это и присутствовало в её повседневности. Но не сейчас. Сейчас она была в компании голубей. Тех самых. Которые гибли от зубов местных животных и под колёсами тягачей. Они буквально облепили её тщедушное тельце. Руки, плечи… А она даже не кормила их. Этих серых беззащитных обитателей микрорайона. Просто о чём-то ворковала. О чём-то своём. Из мира детей и голубей. И никто больше, кроме него, не заметил их.

Вятский.