Арендатор хутора Низы Максим Торчаков, бердянский мещанин, ехал со своей молодой женой из церкви и вез только что освященный кулич. Солнце еще не всходило, но восток уже румянился, золотился. Было тихо… Перепел кричал свои «пить пойдем! пить пойдем!», да далеко над курганчиком носился коршун, а больше во всей степи не было заметно ни одного живого существа.

Торчаков ехал и думал о том, что нет лучше и веселее праздника, как Христово воскресенье. Женат он был недавно и теперь справлял с женой первую пасху. На что бы он ни взглянул, о чем бы ни подумал, все представлялось ему светлым, радостным и счастливым. Думал он о своем хозяйстве и находил, что все у него исправно, домашнее убранство такое, что лучше и не надо, всего довольно и все хорошо; глядел он на жену — и она казалась ему красивой, доброй и кроткой. Радовала его и заря на востоке, и молодая травка, и его тряская визгливая бричка, нравился даже коршун, тяжело взмахивавший крыльями. А когда он по пути забежал в кабак закурить папиросу и выпил стаканчик, ему стало еще веселее…

— Сказано, велик день! — говорил он. — Вот и велик! Погоди, Лиза, сейчас солнце начнет играть. Оно каждую пасху играет! И оно тоже радуется, как люди!

— Оно не живое, — заметила жена.

— Да на нем люди есть! — воскликнул Торчаков. — Ей-богу, есть! Мне Иван Степаныч рассказывал — на всех планетах есть люди, на солнце и на месяце! Право… А может, ученые и брешут, нечистый их знает! Постой, никак лошадь стоит! Так и есть!

На полдороге к дому, у Кривой Балочки, Торчаков и его жена увидели оседланную лошадь, которая стояла неподвижно и нюхала землю. У самой дороги на кочке сидел рыжий казак и, согнувшись, глядел себе в ноги.

— Христос воскрес! — крикнул ему Максим.

— Воистину воскрес, — ответил казак, не поднимая головы.

— Куда едешь?

— Домой, на льготу.

— Зачем же тут сидишь?

— Да так… захворал… Нет мочи ехать.

— Что ж у тебя болит?

— Весь болю.

— Гм… вот напасть! У людей праздник, а ты хвораешь! Да ты бы в деревню или на постоялый ехал, а что так сидеть?

Казак поднял голову и обвел утомленными, больными глазами Максима, его жену, лошадь.

— Вы это из церкви? — спросил он.

— Из церкви.

— А меня праздник в дороге застал. Не привел бог доехать. Сейчас сесть бы да ехать, а мочи нет… Вы бы, православные, дали мне, проезжему, свяченой пасочки разговеться!

— Пасочки? — спросил Торчаков. — Оно можно, ничего… постой, сейчас…

Максим быстро пошарил у себя в карманах, взглянул на жену и сказал:

— Нету у меня ножика, отрезать нечем. А ломать-то — не рука, всю паску На юге кулич называют «пасхой» или «паской». — Прим. А.П. Чехова. испортишь. Вот задача! Поищи-ка, нет ли у тебя ножика?

Казак через силу поднялся и пошел к своему седлу за ножом.

— Вот еще что выдумали! — сердито сказала жена Торчакова. — Не дам я тебе паску кромсать! С какими глазами я ее домой порезанную повезу? И видано ль дело — в степи разговляться. Поезжай на деревню к мужикам да там и разговляйся!

Жена взяла из рук мужа кулич, завернутый в белую салфетку, и сказала:

— Не дам! Надо порядок знать. Это не булка, а свяченая паска, и грех ее без толку кромсать.

— Ну, казак, не прогневайся! — сказал Торчаков и засмеялся. — Не велит жена! Прощай, путь-дорога!

Максим тронул вожжи, чмокнул, и бричка с шумом покатила дальше. А жена все еще говорила, что резать кулич, не доехав до дому, — грех и не порядок, что все должно иметь свое место и время. На востоке, крася пушистые облака в разные цвета, засияли первые лучи солнца; послышалась песня жаворонка. Уж не один, три коршуна, в отдалении друг от друга, носились над степью. Солнце пригрело чуть-чуть, и в молодой траве закричали кузнечики.

Отъехав больше версты, Торчаков оглянулся и пристально поглядел вдаль.

— Не видать казака… — сказал он. — Экий сердяга, вздумал в дороге хворать! Нет хуже напасти: ехать надо, а мочи нет… Чего доброго, помрет в дороге… Не дали мы ему, Лизавета, паски, а небось и ему надо было дать. Небось и ему разговеться хочется.

Солнце взошло, но играло оно или нет, Торчаков не видел. Всю дорогу до самого дома он молчал, о чем-то думал и не спускал глаз с черного хвоста лошади. Неизвестно отчего, им овладела скука, и от праздничной радости в груди не осталось ничего, как будто ее и не было.

Приехали домой, христосовались с работниками; Торчаков опять повеселел и стал разговаривать, но как сели разговляться и все взяли по куску свяченого кулича, он невесело поглядел на жену и сказал:

— А нехорошо, Лизавета, что мы не дали тому казаку разговеться.

— Чудной ты, ей-богу! — сказала Лизавета и с удивлением пожала плечами. — Где ты взял такую моду, чтобы свяченую паску раздавать по дороге? Нешто это булка? Теперь она порезана, на столе лежит, пущай ест, кто хочет, хоть и казак твой! Разве мне жалко?

— Так-то оно так, а жалко мне казака. Ведь он хуже нищего и сироты. В дороге, далеко от дому, хворый…

Торчаков выпил полстакана чаю и уж больше ничего не пил и не ел. Есть ему не хотелось, чай казался невкусным, как трава, и опять стало скучно. После разговенья легли спать. Когда часа через два Лизавета проснулась, он стоял у окна и глядел во двор.

— Ты уже встал? — спросила жена.

— Не спится что-то… Эх, Лизавета, — вздохнул он, — обидели мы с тобой казака!

— Ты опять с казаком! Дался тебе этот казак. Бог с ним.

— Он царю служил, может кровь проливал, а мы с ним, как с свиньей обошлись. Надо бы его больного домой привесть, покормить, а мы ему даже кусочка хлеба не дали.

— Да, так дам я тебе паску портить. Да еще свяченую! Ты бы ее с казаком искромсал, а я бы потом дома глазами лупала? Ишь ты какой!

Максим потихоньку от жены пошел в кухню, завернул в салфетку кусок кулича и пяток яиц и пошел в сарай к работникам.

— Кузьма, брось гармонию, — обратился он к одному из них. — Седлай гнедого или Иванчика и езжай поживее к Кривой Балочке. Там больной казак с лошадью, так вот отдай ему это. Может, он еще не уехал.

Максим опять повеселел, но, прождав несколько часов Кузьму, не вытерпел, оседлал лошадь и поскакал к нему навстречу. Встретил он его у самой Балочки.

— Ну что? Видал казака?

— Нигде нету. Должно, уехал.

— Гм… история!

Торчаков взял у Кузьмы узелок и поскакал дальше. Доехав до деревни, он спросил у мужиков:

— Братцы, не видали ли вы больного казака с лошадью? Не проезжал ли тут? Из себя рыжий, худой, на гнедом коне.

Мужики поглядели друг на друга и сказали, что казака они не видели.

— Обратный почтовый ехал, это точно, а чтоб казак или кто другой, такого не было.

Вернулся Максим домой к обеду.

— Сидит у меня этот казак в голове и хоть ты что! — сказал он жене. — Не дает спокою. Я все думаю: а что, ежели это бог нас испытать хотел и ангела или святого какого в виде казака нам навстречу послал. Ведь бывает это. Нехорошо, Лизавета, обидели мы человека!

— Да что ты ко мне с казаком пристал? — крикнула Лизавета, выходя их терпения. — Пристал, как смола!

— А ты, знаешь, не добрая… — сказал Максим и пристально поглядел ей в лицо.

И он впервые после женитьбы заметил, что его жена не добрая.

— Пущай я не добрая, — крикнула она и сердито стукнула ложкой, — а только не стану я всяким пьяницам свяченую паску раздавать!

— А нешто казак пьяный?

— Пьяный!

— Почем ты знаешь?

— Пьяный!

— Ну и дура!

Максим, рассердившись, встал из-за стола и начал укорять свою молодую жену, говорил, что она немилосердная и глупая. А она, тоже рассердившись, заплакала и ушла в спальню и крикнула оттуда:

— Чтоб он околел, твой казак! Отстань ты от меня, холера, со своим казаком вонючим, а то я к отцу уеду!

За все время после свадьбы у Торчакова это была первая ссора с женой. До самой вечерни он ходил у себя по двору, все думал о жене, думал с досадой и она казалась теперь злой, некрасивой. И как нарочно, казак все не выходил из головы, и Максиму мерещились то его больные глаза, то голос, то походка…

— Эх, обидели мы человека! — бормотал он. — Обидели!

Вечером, когда стемнело, ему стало нестерпимо скучно, как никогда не было, — хоть в петлю полезай! От скуки и с досады на жену он напился, как напивался в прежнее время, когда был неженатым. В хмелю он бранился скверными словами и кричал жене, что у нее злое, некрасивое лицо и завтра же он прогонит ее к отцу.

Утром на другой день праздника он захотел опохмелиться и опять напился.

С этого и началось расстройство.

Лошади, коровы, овцы и ульи мало-помалу друг за дружкой стали исчезать со двора, долги росли, жена становилась постылой… Все эти напасти, как говорил Максим, произошли оттого, что у него злая, глупая жена, что бог прогневался на него и на жену… за больного казака. Он все чаще и чаще напивался. Когда был пьян, то сидел дома и шумел, а трезвый ходил по степи и ждал, не встретится ли ему казак…

Серия сообщений "Рассказы":
Часть 1 - Детство
Часть 2 - Владимир
Часть 3 - Ваганьково
Часть 4 - Откровение
Часть 5 - Чехов А.П. КАЗАК
Часть 6 - Голуби
Часть 7 - Главный
...
Часть 24 - Александр Солженицын. В круге первом (аудиокнига)
Часть 25 - Колоритная личность.
Часть 26 - МАМА

Учись прощать, молись за обижающих,
Зло побеждай лучом добра,
Иди без колебаний в стан прощающих
Пока горит Голгофская Звезда.

Учись прощать, когда душа обижена,
И сердце, словно чаша горьких слёз,
И кажется, что доброта вся выжжена,
Ты вспомни, как прощал Христос!

Учись прощать, прощай не только словом,
Но всей душой, всей сущностью твоей.
Прощение рождается любовью
В борении молитвенных ночей.

Учись прощать, в прощеньи радость скрыта,
Великодушье лечит как бальзам,
Кровь на кресте за всех пролита,
Учись прощать, чтоб был прощен ты сам

Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

Как летом роем мошкара
Летит на пламя,
Слетались хлопья со двора
К оконной раме.

Метель лепила на стекле
Кружки и стрелы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

На озаренный потолок
Ложились тени,
Скрещенья рук, скрещенья ног,
Судьбы скрещенья.

И падали два башмачка
Со стуком на пол.
И воск слезами с ночника
На платье капал.

И все терялось в снежной мгле
Седой и белой.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

На свечку дуло из угла,
И жар соблазна
Вздымал, как ангел, два крыла
Крестообразно.

Мело весь месяц в феврале,
И то и дело
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

Каждый выбирает для себя
женщину, религию, дорогу.
Дьяволу служить или пророку -
каждый выбирает для себя.

Каждый выбирает по себе
слово для любви и для молитвы.
Шпагу для дуэли, меч для битвы
каждый выбирает по себе.

Каждый выбирает по себе.
Щит и латы, посох и заплаты,
меру окончательной расплаты
каждый выбирает по себе.

Каждый выбирает для себя.
Выбираю тоже - как умею.
Ни к кому претензий не имею.
Каждый выбирает для себя.

© Юрий Давидович Левитанский

И обратился я, и видел под солнцем, что не проворным достается успешный бег,
не храбрым – победа, не мудрым – хлеб, и не у разумных – богатство,
и не искусным – благорасположение,
но время и случай для всех их.
Еккл.3,1; Лук.12,25


Был субботний вечер. Василий пораньше сбежал с работы, дабы успеть в церковь. Не то чтобы он так рвался отстоять службу. Вовсе нет. В храм он ходил исключительно за тем, чтоб написать записки да поставить свечки. Вот и сегодня жена велела обязательно успеть. Давно не подавали за упокой родителей, да и за здравие жёнушки своей и ребятишек не повредит. Говорят, так положено. Тем более работа его находится не так чтобы уж очень далеко от храма, поэтому, как говорится, «пользуясь случаем»...

У ворот сидели неизменные нищие. Василий, демонстративно отвернувшись, прошествовал мимо. Как-то раз, вечером, возвращаясь со смены, наблюдал он как те, отойдя чуть в сторонку от церкви, с криками, переходящими в драку, делили у магазина вырученные деньги. С тех пор Василий, раньше кидавший в пластиковый стаканчик кое-какую мелочь, делать это перестал.

Войдя на территорию церкви, он суетливо перекрестился, снял свою вязаную шапочку и, запихав её в карман, вошел в храм. На его удивление внутри было совершенно не протолкнуться. Чо такое то? – недоуменно подумал Василий и стал пробираться вперед. Кое-как дотянувшись до прилавка, он размашисто перечислил в первой записке умерших родственников, не забыв упомянуть и рано почившего друга, потом на другой бумажке написал поначалу свою женушку долготерпеливую, затем ненаглядных чад, ну и тёток-дядьёв, а в конце, последним, себя. Правильно ли это, то ли нет, Василий не знал, потому как дело такое – кто что присоветует... Сказано – последним в записке писать себя, так он и делал, не утруждаясь размышлениями.

А тем временем в храме шла служба. Что-то не очень понятное тянул священник, и пели задушевными голосами певчие. Откуда доносилось пение, Василий не мог разобрать, потому стал крутить головой в разные стороны, пытаясь сориентироваться по звуку. Наконец сзади, на маленьком балкончике, увидел женщин и мужчин, стоящими полукругом с бумажками в руках... Удовлетворённо кивнув, Василий стал протискиваться сквозь ряды стоящих впритык людей. Ведь кроме записок, нужно бы и свечки поставить около икон, да попросить о чём-нибудь святых... Глядишь да и помогут. Жене здоровья поприбавить, детишкам ума да уважения поболе к старшим. А то отбиваются от рук-то совсем... Надерзить вон могут, огрызнуться... Бабка его учила, что детёв воспитывать надобно, когда они ещё поперек лавки лежат, не воспринял тогда это Василий буквально, вот и расхлёбывает теперь. Эх.. Не те нынче времена. Разве раньше смел бы он нагрубить отцу, как нонешние-то... Думая сию думу, пробирался Василий упорно к иконам, не переставая удивляться сегодняшнему скоплению людей. Но те стояли плечом к плечу и расступаться отказывались. Да и некуда им. «Может праздник какой?» - стукнуло в голове. Кто знает... Наверняка. Иначе чего бы их столько набилось бы сюда... Василий был далёк от церковной жизни, только и понимал, что надо креститься, подавать записки да ставить свечки у икон. Да ещё можно попросить Бога о чём-нибудь, что ему, Василию, требуется на данный момент. Ведь все так и делают.

Пока суть да дело, служба, вероятно, закончилась, потому как плотные ряды заколебались и двинулись вперед, увлекая за собой и его. Что им там понадобилось? Василий развернувшийся было к выходу, вдруг внезапно остановился, услышав поразительно знакомый голос. Шла проповедь. Священник, которого никак не получалось разглядеть за множеством голов, рассказывал о чём-то абсолютно понятном и насущном. И так хорошо, так доходчиво и проникновенно доносил он слово до души, так знакомо почему-то, по-свойски, что застыл Василий, не смог больше двинуться с места, и неожиданно для самого себя, стал прислушиваться, тянуть голову вверх, пытаясь всё же разглядеть говорившего. Нет, не видать его за плотной толпой, скрыт за головами. Но ведь как говорит... Обычным доступным языком растолковывает казалось бы простые житейские, а такие нужные и понятные вещи... Защемило непривычно у Василия в груди, заныла душа и подкатил ком к горлу. Вытянув шею, чтобы хоть немного попытаться разглядеть говорившего, превратился он весь в слух. Ложились слова на душу, пробирали за живое, впитывались в него, шли к самому сердцу, и Василию, не проводившему обычно в церкви более десяти минут, захотелось вдруг, чтобы эта проповедь не заканчивалась вовсе. Такой удивительно знакомый голос объяснял лично ему, Василию, как лучше жить, чего остерегаться, а что ценить, и почему на самом деле не так всё просто вокруг, как до этого он, Василий, думал. Все деяния его, оказывается, видит Бог. И даже мысли знает. И за всё это, что самое ужасное, потом обязательно с него лично и спросит. Вот это да, - содрогнувшись подумал Василий, оглядываясь на иконы. Лики смотрели с осуждением, как будто знали, что таскал он с работы иной раз кое-что для своего хозяйства, сквернословил, да и по женской части тоже бывало...

Как-то нехорошо стало Василию. Ну кто же всё-таки рассказывает обо всём этом? Так спокойно, доверительно, с любовью... И голос, и манеру разговора слышал он уже где-то раньше. Встав на цыпочки, еще чуть подтянувшись повыше, увидел, наконец, лицо священника. И не поверил своим глазам.

Проповедь закончилась. Вместе со всеми вышел ошеломлённый Василий из церкви. Вынул из кармана мелочь для нищих, перекрестился, оглянувшись на купола, и медленно побрёл к троллейбусной остановке, раздумывая над, как выяснилось вдруг, неправильною своею жизнью.

Немножко погодя, извлёк Василий из кармана мобильный телефон, набрал номер жены и сказал важно – Знаешь, где я сейчас был? В нашей церкви! Что так долго? Так служба ж была. Что значит, с каких это пор? Вот с этих самых пор... А хочешь знать кто вёл службу? Сам Патриарх! Как не веришь? Ёшкин кот! Тебе что, справку из церкви принести? Ну, сходи узнай. Нет, я не свихнулся... Что Патриарх делал в нашей церкви? Откуда я знаю что? Службу вёл. Да не вру я, что ты на самом деле. Ё-п-р-с-т... Да... Да, сам. Эх, жалко тебя не было, знаешь какие слова он говорил... Ведь мы с тобой неправильно, Валюш, живём... Всё суетимся что-то, время тратим на ерунду... А жить то надо по душе... Что ты говоришь? Эх, Валюша-Валюша...Тёмная ты личность. Но ничего, вот приду домой, растолкую тебе всё.

Окрыленный зашагал Василий к дому, размышляя о том, как удачно попал он в церковь именно сегодня, не поленился зайти, а мог, к примеру, перенести на завтра. Или уйти, не дождавшись проповеди, как обычно всегда и делал. Надо же как ему повезло-то...А ведь чуть-чуть и мог пропустить такое важное, что случилось в его жизни.

И не знал ещё пока, счастливчик наш Василий, что ничего в этой жизни не бывает случайным. Что все наши встречи предопределены уже заранее и в своё определенное время, и назначены они, эти самые встречи, именно Тем, кому он, Василий, ставит свечки и пишет свои записки размашистым почерком...

Ланская И.

Серия сообщений "Рассказы":
Часть 1 - Детство
Часть 2 - Владимир
Часть 3 - Ваганьково
Часть 4 - Откровение
Часть 5 - Чехов А.П. КАЗАК
Часть 6 - Голуби
...
Часть 24 - Александр Солженицын. В круге первом (аудиокнига)
Часть 25 - Колоритная личность.
Часть 26 - МАМА

Не может называться христианином тот,
у кого нет любви.
Он притворяется христианином.
Старец Амфилохий Макрис

Ваганьково.. Тихо...Только крупные снежинки кружатся над Женщиной, неспешно бредущей по дорожке кладбища. Она не любит приходить сюда в выходные дни. Множество людей с фотоаппаратами снуют вперед-назад, громко разговаривают, что-то обсуждают, фотографируются возле могил.. Для них это кладбище сродни музею. Для Неё, к сожалению, теперь неотъемлемая часть жизни... Снег скрипит под ногами. Ей больше по нраву тишина. Время Её посещения – раннее утро. Продавщица цветов привычно улыбается Женщине и протягивает желтые хризантемы. Два букета.

В теплое время года здесь многолюдно, зимой же лишь у самого входа, рядом с церковью, в будний день еще можно увидеть кое-какой народ, а углубишься чуть подальше – ни единой души. Ей нравится бродить меж могил, читать надписи, задумываться над человеческими судьбами. «Здесь похоронен отрок…, … мая 18… года попавший под трамвай и скончавшийся от заражения крови на третий день»... А вот этот памятник – монахине, поэтессе... Под мраморным шаром нашел свой последний приют декабрист. На некоторых надгробьях надписи просматриваются с трудом, видны только лишь редкие буквы. Удивительно даже то, как они вообще смогли сохраниться после двухвекового омывания дождями... Женщина медленно идет по дорожке, Ей некуда спешить, городского шума здесь почти не слышно, есть время и возможность подумать обо всём...

Поскрипывает снег... Проходя мимо церкви, сворачивает направо. Олег Даль. Когда-то Она довольно часто видела здесь его жену, ухаживавшую за могилой, теперь уже никто сюда не приходит, только рядом появилась еще одна табличка... Склонив голову перед артистом, выходит обратно на главную дорожку.

На углу аллеи неизменный трубач. Приветствует Женщину поклоном головы. Она отвечает ему тем же. Бросает мимолетную улыбку. Ей направо. Мимо детишек, погибших в Норд-Осте. «Норд-Ост»... Женщина вспомнила, как приятель уговаривал Её пойти на этот мюзикл. А Она почему-то точно знала, что не станет этого делать. Он злился, приводил разные доводы, показывал билеты. Но Ей даже не хотелось обсуждать эту тему. «Я не пойду». И сама не понимает, почему отказалась, ведь на самом деле не было у Неё тогда совершенно никаких предчувствий. Просто одно слово НЕТ. Когда случился тот кошмар, Она, как и все, сидела у телевизора в полной безысходности, ещё не подозревая в то время, что лишь только Её знакомых в этом аду пять человек. Одного из них освободили, другая погибла. Остальные выжили, но никто из них никогда ни словом не вспоминает те чудовищные три дня...

Если идти по дорожке налево от церкви, как раз подойдёшь к могиле Есенина. Возле нее день деньской дежурят активисты. Они поведают и о самом Есенине и о Галине Бениславской, застрелившейся на этом месте ровно через год после кончины поэта и похороненной тут же, рядом с любимым, под скромным надгробием. Вот так разорвалась душа женщины, не вынесшей разлуки...

Недалеко от Есенина – братские могилы. Среди обелисков даже в самый пустынный день всегда есть хотя бы один человек. Сюда приходят люди помолиться протоиерею Валентину Амфитеатрову. Когда-то отец Валентин предсказал, что над его могилой будут лежать сорок соколов. Пророчество – великий дар, награда избранных. Во время Великой Отечественной войны в том самом месте хоронили летчиков, защищавших столицу. Так и лежат они, соколы, согласно предсказанию, охраняя этого дивного человека. «Московский утешитель» прозвали его в народе. Рядом с могилой висит объявление с просьбой сообщать в церковь о чудесных случаях помощи в исцелении для канонизации протоиерея. И доказательств таких уже более чем достаточно, но всё откладывается и откладывается канонизация по неизвестной причине. А людская молва разносится быстро, ведь сила чудотворного песка, взятого с его могилы, не поддается сомнению, он необыкновенным образом помогает в излечении болящих, да и в других житейских нуждах.

Повернув еще раз, остановилась, задумавшись – может зайти к Миронову? Но это нужно углубиться, уйти совсем уж далеко от людей... Которых, кстати, и так не видно. Сколько лет прошло, как умер Андрей Миронов, а Женщина никак не может смириться с тем, что место ему нашлось далеко в глубине кладбища, зато криминальных авторитетов чуть позже похоронили прямиком у входа, рядом с Высоцким... Не принимает душа Женщины, не хочет верить, что лишь деньги, а не разум, решают всё на этом свете. Ведь далеко не всякий посетитель найдёт среди кучи поворотов и аллей могилу человека, которого по праву можно назвать Великим.

Она перестала бояться бродить по кладбищу в одиночестве после случая, произошедшего много лет назад. Когда таким же зимним безлюдным утром к Ней подошел мужчина в старой рваной одежде с взъерошенными волосами и клочковатой бородой. В первый момент стало очень страшно. Шансов спастись не было, до церкви, где есть люди, далеко... Будь что будет, подумала Она и приняла эту встречу как данность. Но как только бомж заговорил, страх моментально куда-то исчез. Перед Ней стоял просто одинокий человек с поломанной судьбой. Он рассказывал о своей жизни, той, прежней, о тюрьме, о невозможности вернуться в нормальное существование, поведал о неудачной попытке поселиться в монастыре, читал стихи, цитировал кого-то... Потом неожиданно произнёс – я задержал тебя, извини, - и, пожав Ей руку, медленно пошел прочь, бросив через плечо, - смотри ничего не бойся, тебя все тут давно знают...

Снег... Крупный... Летит с неба и ложится, укрывая надгробья до весны.

Сначала к маме... Ей можно рассказать о своих проблемах, о жизни, детях... Поделиться личным, поплакать, спросить совета... Мама очень рано ушла, не успев узнать даже что такое обычное, такое желанное для всех, счастье. И хоть Она уже сама давно мать, ох как же недостаёт материнских мудрых слов... Мама... Самый дорогой человек у каждого на этой Земле. Женщина помнит её мягкие теплые руки, глаза, такие родные... Добрые и строгие. А чаще всего – несчастные. С затаенной в глубине болью. Глаза, свет которых остался только лишь в Её памяти...

И вот - к Нему. Он ждет Её, непостижимым образом зная, когда Она приходит. Его взгляд, как и при жизни, пронзает насквозь. Редко кто умеет так смотреть. Лишь один раз всего Она увидела подобный же взгляд на фото, и даже вздрогнула от неожиданности...
Женщина раскладывает цветы, дотрагивается до Его щеки. Проводит ладонью... Как Она еще может поухаживать за Ним теперь? Не так уж много выпало Ей счастья делать это раньше... Присаживается на оградку. Как всегда кто-то уже принёс сигареты. Она улыбается... Заботливые у Тебя друзья. Он тоже улыбается Ей в ответ. Ну что ж, поговорим... Тихо, пустынно, никто не мешает этой неспешной беседе. Да Он и так всё знает о Ней. Оберегает даже оттуда. Женщина чувствует эту заботу постоянно, но каким образом Ему это удается, для Неё вечная и непостижимая тайна.

Пора... Оглянувшись, на прощанье машет Ему рукой.

Мимо старых могил, не спеша, по хрустящему снегу... Человеческие судьбы, нашедшие свое последнее прибежище. Большие и маленькие надгробия, богатые и совсем еле заметные. Её путь лежит в церковь. Тихая умиротворенность, запах воска. Ставит свечку, молча молится. В этой церкви за много лет Ей знаком каждый уголок. Когда-то Она пришла сюда с просьбой о венчании. Мы не венчаем в нашей церкви, был ей ответ. Помнит, как тогда вздрогнула, испугалась... Скорее пошла прочь, гоня от себя нехорошие предчувствия. Действительно, как могло прийти в голову венчаться в церкви при кладбище? Спустя год в этой же самой церкви отпевали Того, о венчании с которым Она не так давно просила.

Когда первый раз Она прочитала Божьи Заповеди, то была поражена, насколько всё просто. Просто до слёз. Всего-навсего и требуется-то от людей, соблюдать несколько несложных правил. Стоит лишь захотеть. А вот хотят ли? Проходя по кладбищу, окидывая взглядом надгробия и кресты, Женщина искала ответ – для чего всё это? Сколько судеб человеческих погребено здесь... Но ведь для какой-то цели жили все они на Земле... С чем присланы были их души в этот мир? И пронзило – ради Любви. Лишь Любовь должны дарить мы друг другу. В ней одной весь смысл бытия и в ней одной спасение. Не в суете и интригах, не в добывании себе материальных благ, не в корысти, не в выяснении отношений и не в гордыни. Только она, единственная, и есть основное, на чем держится ещё пока род человеческий. Среди войн и бедствий, среди властолюбия и несправедливости пробивается Любовь и своим чудотворным Светом врачует гибнущие души, отдавая им часть Божьей Благодати. Любовь – это улыбка, Любовь – это доброе слово, нежное рукопожатие, а иной раз просто молчаливая поддержка. Почему люди боятся дарить Любовь, прячут ее за равнодушием, за напускным безразличием, порой даже за грубостью. Ответа на этот вопрос Женщина не находила. Со временем Она обратила внимание, что люди не только боятся делиться своей Любовью, но даже и принимать её... Может быть чувствуют ответственность за принятое? Или переживают, что ничего не смогут дать взамен? Но кто от сердца дает, тот взамен ничего и не просит. А ведь стоит большинству только лишь начать обмениваться частичками Любви, начнётся цепная реакция и со временем достигнет такой критической массы, что получится всё же перевес в сторону Добра. Не это ли пытается донести до нас Всевышний? Иногда Ей хотелось достучаться до людей – ну что же вы так глухи? Неужели не понимаете очевидного? Дарите друг другу капельки тепла и вы сами удивитесь, как изменится мир вокруг вас... Но... Кто послушает это?

Уходить не хочется, но пора... Пора возвращаться в обычную жизнь. Мимо могилы Высоцкого, шагает к воротам, в московскую суету, которую Она почему-то совсем не замечает.

Над Ней снова кружатся снежинки. Только совершенно уже другие...

Ланская И.

Серия сообщений "Рассказы":
Часть 1 - Детство
Часть 2 - Владимир
Часть 3 - Ваганьково
Часть 4 - Откровение
Часть 5 - Чехов А.П. КАЗАК
...
Часть 24 - Александр Солженицын. В круге первом (аудиокнига)
Часть 25 - Колоритная личность.
Часть 26 - МАМА

Есть у меня любимый мужчина. Когда мы рядом, я закрываю глаза, прижимаюсь к его плечу, вдыхаю запах и, наверное, даже внутренне мурлычу…
Я люблю ворошить его белые волосы, гладить по морщинистой руке. Слушать бесконечные воспоминания. О нем, о нашей семье, о моей маме…Люблю сама рассказывать ему что-то обязательно хорошее.
Я люблю его безумно. Каждую минуту своей жизни. И всегда молю Господа дать ему пожить еще, побыть подольше с нами на этой Земле.
Только Всевышний знает откуда у нас с ним возникла такая любовь. Может так случилось оттого, что это был первый человек, которого я увидела, появившись на свет? Иногда мне даже кажется, что я помню, как он держал меня, только родившуюся, на уровне своего лица, и мы внимательно рассматривали друг друга. Разумом понимаю, что, несомненно, все это выдумки, но сия картина почему-то очень настойчиво всплывает перед глазами.
Человек необыкновенно чистой души, давший давным-давно клятву Гиппократа и честно следующий ей всю свою жизнь. Тот, который ни разу не взял ни малейшей мзды за спасение больного. Даже, будучи уже заведующим кафедрой реанимации и профессором – абсолютно не понимал, как можно брать деньги за экзамены с тех, кому потом будет доверена жизнь людей. Ибо считал, в силу своей глубочайшей порядочности, что перед каждым поступком человека стоит зеркало, отражая обратно на него же все содеянное. Слава о его неподкупности была настолько сильна, что на семидесятилетний юбилей коллеги в шутку пустили по кругу шапку, дабы собрать денег человеку, никогда не бравшему взяток за свою многолетнюю врачебную практику.
Он - доктор, обладающий непонятным, необъяснимым научно, но просто уникальным даром видения. На утреннем обходе, войдя в отделение реанимации, еще не успев даже ознакомиться с историями болезни вновь поступивших, он, каким-то непостижимым образом, лишь только взглянув на человека, знал, что за недуг точит больного и какое лечение в этом случае надо применять. И настолько безошибочно это делал, что и после выхода на пенсию за ним, в особо экстренных случаях, специально присылали из больницы машину.
А сколько раз я видела как он, вернувшись с дежурства, садился тихо один за стол, наливал себе рюмку водки и молча выпивал. И я, много лет зная этого человека, понимала – кого-то ему все же спасти в этот раз не удалось… В такие минуты он не шел ни на какие разговоры, сидел в одиночестве и молча отмахивался … Результатом тех переживаний стало несколько обширнейших инфарктов.
От возраста и стрессов у него болит все, что только может болеть. Но жалоб почти никогда не слышно – молча, сам измеряет себе давление, тихо вздохнет, чтобы никого не беспокоить, поковыряется в таблетках и ложится отдохнуть. Как-то утром, проснувшись, он, к своему удивлению, не ощутил никакой боли. - Умер что ли? Сел на кровати, спустил ноги вниз. Ничего не болит… - Точно... Умер! Пошевелил ступней, попытавшись дотянуться до тапочка, боль пронзила колено... Жив!!! Слава Богу, жив!!!
Я понимаю, что все мы не вечны. И что возраст берет свое… Но все равно не хочу верить, что когда-нибудь этот человек покинет нас. Уникальный, редкой души, один из любимейших моих людей на Земле. Родной брат моей мамы.

Ланская И.

Серия сообщений "Рассказы":
Часть 1 - Детство
Часть 2 - Владимир
Часть 3 - Ваганьково
Часть 4 - Откровение
...
Часть 24 - Александр Солженицын. В круге первом (аудиокнига)
Часть 25 - Колоритная личность.
Часть 26 - МАМА

Детство…
Это мой дедушка. Прошедший репрессии, лагеря и штрафбат. Никогда не проводивший душеспасительных бесед, просто живший, как умел, ценивший все до мелочей. Сколько раз я видела, как он, после обеда, выгребает остатки борща, недоеденного нами с сестрой, картофельного пюре и котлет, перемешивает в одной тарелке и ест с превеликим удовольствием. Про лагеря НИКОГДА не вспоминал, также как и про войну. Это потом я узнала, как скитались они с другими заключенными, едва не погибли от голода зимой и решили бросить жребий – кого-то из них съесть, чтобы выжить. И жребий пал на моего дедушку, в то время еще конечно совсем молодого. Как он отбился и чудом спасся, рассказать уже, увы, некому.

Он же первый привел меня к Богу. Дедушка не садился за стол и не ложился спать, не прочитав молитву и не перекрестившись. Когда я, пионерка и конечно атеистка, ехидно поинтересовалась - так сколько же богов-то? Вон у вас один, у мусульман другой, у буддистов третий…и еще..и еще.. Он спокойно взял в руку яблоко и спросил – это что?
– Яблоко, - ответила я. – А как оно называется по-французски? А по-английски? А на немецком языке? И, не вдаваясь больше в полемику, вышел.

Я не помню его хотя бы просто повышающим голос. Он также не был и особо ласковым, но мы с сестрой любили его до безумия. Вечером, вернувшись с работы, немного отдохнув, спрашивал - ну что, поедем кататься? Мы быстро скатывались по лестнице и устраивались на заднем сиденье машины. Бабушка же, неторопясь, спускалась, набрав с собой яблок, пирожков и прочей разной вкуснятины. А потом мы катались по окрестностям, вчетвером горланя песню – солдаты в путь, в путь, в путь.. а для тебя, родная, есть почта полевая …

Детство - это бабушка. Добрейшей души женщина. Но насколько она была сильна духом… Во время войны, в оккупации, вместе с детьми жила в станице на Кубани. Бабушка тогда была красивой статной казачкой, и какой-то немец «положил на нее глаз», решив, что ему все дозволено… в ответ получил наотмашь пощечину. Через какое-то время к ее дому подъехал грузовик. Из него стали выпрыгивать солдаты с автоматами наперевес и выстраиваться, образовав проход. Увидев эти приготовления, бабушка быстро собрала детей, велела им бежать огородами, а сама, гордо подняв голову, вышла навстречу немецкому офицеру. Тот жестом показал на обидчика – этот? И получив положительный ответ, велел солдату прилюдно извиниться, затем принес также и свои извинения за недостойное поведение подчиненного, после чего все погрузились обратно в машину и уехали, оставив мою бабушку, тогда совсем молодую женщину, в недоумении, поскольку такого поворота событий она явно не ожидала.
Бабушка всегда была спокойная и выдержанная, но тем не менее перечить ей нам с сестрой почему-то никогда не приходило в голову.

А еще детство – это их любовь, которую мы наблюдали ежедневно. Только уважительные и ласковые слова. И никаких других. Ни между собой, ни по отношению к нам. Может быть именно поэтому и мы с сестрой за все наши годы ни разу не поссорились.

Детство – запах выпекаемых куличей… Они стояли повсюду – на столе, на холодильнике, маленькие, длинненькие как свечки и большие толстые, все до одного помазанные белой глазурью и обсыпанные крашенным разноцветным пшеном

И еще детство – когда все, что ожидает впереди, кажется просто сладким сном, полным замечательных приключений и добрых сказок…

Ланская И.

Серия сообщений "Рассказы":
Часть 1 - Детство
Часть 2 - Владимир
Часть 3 - Ваганьково
...
Часть 24 - Александр Солженицын. В круге первом (аудиокнига)
Часть 25 - Колоритная личность.
Часть 26 - МАМА