Ольга Лазорева ЭмоLove
Глава первая
…Капли крови, медленно стекающие из длинного пореза на запястье приподнятой левой руки, казались ему маленькими шаровидными сердечками. Кирилл следил за их падением в отражении огромного старого трюмо, стоящего в коридоре. Он завороженно смотрел в зеркало на порез, который только что сделал лезвием бритвы, на красную полоску выступающей крови, затем перевел взгляд на свое узкое бледное лицо, наполовину прикрытое косой черной челкой, на синие глаза, обведенные черным карандашом, на бледно-розовые губы с двумя колечками пирсинга в уголках. Его лицо страдальчески искривилось. Кирилл отвел взгляд от отражения и посмотрел на пол. Капли крови падали бесшумно и распластывались на затертом линолеуме маленькими неровными звездами. Он больше не мог плакать, его душа устала. Он чувствовал опустошение, смешанное с небольшой долей удивления и любопытства, что все сейчас для него закончится. Месяц назад Кириллу исполнилось 17 лет. И он вдруг усмехнулся, подумав, что его жизненный путь оказался коротким и бессмысленным и что все, видимо, в этом грустном неправильном мире не имеет никакого смысла. Он стоял перед трюмо, чуть ссутулившись и не отводя взгляда от своего отражения. Кириллу казалось, что он полностью погрузился в мир зазеркалья, что его бледный худой двойник с приподнятой окровавленной рукой сейчас повернется и исчезнет в туманной глубине зеркала. А вместе с ним исчезнет и он. Его голова начала кружиться, но на губах появилась улыбка.
Кирилл не услышал, как дверь позади него раскрылась, настолько бесшумным и легким было прикосновение и последующее движение. Он заметил только какую-то тень, но даже не повернул головы. Его сознание, измученное душевной болью, не реагировало на внешние раздражители. Кирилл по-прежнему находился, словно на границе двух миров. Но лицо, возникшее в зеркале позади него и медленно приближающееся, заставило Кирилла сфокусировать взгляд. Черты становились все четче, краски ярче. И вот уже практически его двойник смотрел из-за его щеки. Черная рваная челка наполовину закрывала бледное лицо, ярко-голубые подведенные черным глаза смотрели пристально, маленькие розовые губы сжались и побелели от волнения. Он почувствовал легкое прикосновение к щеке. Кожа была теплой и нежной как шелк. И от этой неожиданной теплоты он почувствовал странную тяжесть в опускающихся веках, слезы обожгли глаза. Кирилл увидел, как набухшие голубые вены на его руке зажимают тонкие пальцы с короткими ногтями, покрытыми черным лаком, почувствовал сжатие обхватившей его руки, услышал шепот: «Не покидай меня» — и начал оседать на пол, практически теряя сознание.
Когда он очнулся, то понял, что сидит возле трюмо, привалившись к стене. Бледное тонкое лицо склонялось к нему. Большие подведенные черным глаза казались огромными из-за расширившихся зрачков.
— Марика, — прошептал он.
Но теплый палец прижался к его дрогнувшим губам, и он замолчал, вновь закрывая глаза. Кирилл почувствовал, как отвели челку со лба, скользнули о щеке, губам, которые невольно дрогнули, как вытерли влажные щеки чем-то мягким. — Марика, — тихо повторил он.
Поцелуй был таким легким, словно это не губы коснулись его, а крыло мотылька, пролетающего мимо.
Когда Кирилл окончательно пришел в себя, они сидели на кухне и пили чай из старых щербатых чашек. Марика не сводила с него глаз и беспрестанно улыбалась. Она старательно обходила темы, связанные со смертью, самоубийством, нервным срывом говорила только о том, что уже весна, что мартовский снег тает и уходит в землю, а небо становится все более глубоким и прозрачным.
«Как твои глаза, любовь моя, — думал Кирилл, глядя в ее порозовевшее оживленное лицо. — Твои глаза, как небо в марте. Такой же синевы. И хоть не за одной мы партой, но все же вместе мы», — сложились в его голове стихи.
И Кирилл улыбнулся.
Марика замолчала на полуслове и внимательно посмотрела в его ставшие задумчивыми глаза. И тут же перевела взгляд на запястье, перемотанное белым бинтом. Она нахмурилась, так как заметила все увеличивающиеся красные пятна.
— Может, все-таки поедем в больницу? — прошептала она, склоняясь к его руке, безвольно лежащей на краю стола.
— Нет! — нервно ответил он и отдернул руку. Не трогай, я сам!
И Кирилл принялся осторожно разматывать бинт.
— Знаешь, я как-то читала в инете, — начала Марика нарочито веселым голосом, — что раньше, еще на заре эмо была очень популярна игра со снэпами. Условия игры состоят в том, что надо сорвать с руки браслет определенного цвета. И если срываешь, то получаешь то, что цвет обозначает.
— Да? — заинтересовался Кирилл и перестал разматывать бинт. — И что же означает белый цвет? И красный, кстати, — добавил он, посмотрев на свое запястье.
— Насколько я помню, — ответила она и лукаво улыбнулась, — белый — это поцелуй без языка, а красный — стриптиз.
— Интересно, — пробормотал он, — тогда сама снимай. А потом поцелуешь и покажешь стриптиз.
И Кирилл протянул ей руку. Марика зажмурилась, но тут же посмотрела сквозь ресницы и начала сматывать бинт. Ранка оказалась хоть и длинной, но не глубокой. Ее края начали стягиваться.
— Вот видишь, — тихо проговорил Кирилл, ничего уже нет, а ты боялась. — Целуй!
И он приподнял лицо и закрыл глаза. Марика потрогала шарики подковки в левой брови, провела пальцами по бледной щеке. Потом легко коснулась губами его губ и выпрямилась.
— Но зачем ты хотел сделать это? — прошептала она и вскинула на него повлажневшие глаза. — Если бы я не пришла сейчас? Зачем?! — почти крикнула она и сжала кулачки.
— Были причины, — глухо проговорил Кирилл. — И разве можно оставаться здесь? — после паузы спросил он и обвел взглядом кухню. И не только в этой засранной квартире, а вообще в этом засранном мире?!
Его губы искривились, глаза наполнились слезами.
— И ты не поймешь всего, живя со своей богатой мамочкой, — еле слышно добавил он и опустил голову.
Челка сползла вниз, закрыв лицо наполовину.
Марика посмотрела на грязную газовую плиту, сплошь покрытую пятнами от пролившегося жира пищи, на кастрюлю когда-то голубого цвета, а сейчас словно расписанную граффити, причем художниками служили огонь и копоть, на тусклый от грязи металлический чайник без крышки. Ее взгляд скользнул по заржавевшей мойке, по сушке, заполненной щербатыми пожелтевшими фаянсовыми тарелками, по стене с отставшими кое-где и давно выгоревшими обоями унылого серо- голубого цвета в мелкий коричневый цветочек и задержался на крючке с висящим на нем полотенцем, напоминающим своим видом половую тряпку. Марике показалось, что под ним шевелится какая-то тень, и она пристально вгляделась. Увидев усики, а затем и появившегося из-под полотенца толстого коричневого лоснящегося таракана, она вздрогнула и тут же встала. Схватив засаленную прихватку, хлопнула ею по стремительно убегающему таракану. Он свалился на пол, резво перевернулся и скрылся среди нескольких пустых водочных бутылок, стоящих у помойного ведра.
— Они у нас как торпеды, — сообщил Кирилл и начал улыбаться, наблюдая за покрасневшей Марикой.
Она вымыла руки, хотела вытереть их, но тут же отдернула от грязного полотенца и брезгливо поморщилась. Кирилл открыл верхний ящик шкафа и протянул ей бумажные салфетки. Она кивнула и взяла их.
— Ах, ты Марусечка, ах моя дусечка, налей мне водки в этот вот стакан, — пропел кто-то в коридоре высоким голосом, — и выпьем водочки, ты снимешь юбочку, и я тебе жарку-то наподдам. Эх!
Раздался шум, сопение, приглушенный смех.
Затем звонкий шлепок.
— Пусти, Николка! Не хапай! — визгливо проговорил женский голос. — Куда лезешь-то? Дурак, зачем сразу трусы рвать! Дома-то кто есть у тебя? громко спросила она.
— Да нет же, говорю! Сынок в школе еще, а женка нынче в смене на сутках, Говорю же тебе, дуреxa, диспетчер она, — важно добавил мужчина.
И громко икнул. Раздался дружный смех. Марика ринулась к двери, но Кирилл схватил ее за руку и приложил палец к губам. Потом притянул к себе и — усадил на колени. Она прижалась к нему и уткнулась в шею. Пряди их волос смешались. У Марики в челке была широкая ярко-фиолетовая полоса, и казалось, что это у Кирилла появилось фиолетовое продолжение длинной черной прядки.
— Давай, девонька, шустрее, а то мой конь наружу просится. Поскакать ему пора на такой ладной кобылке, — проговорил в этот момент мужчина.
Его голос был так близко, что Марика поняла: они в этот момент находятся за закрытыми дверьми кухни, и невольно сжалась.
— А водка у тебя есть? — глухо спросила женщина.
Дверь на кухню скрипнула и начала приоткрываться.
— Потом, потом, чего время тянешь-то? — раздраженно сказал мужчина.
И голоса начали удаляться. Раздался скрип двери.
— Папаня девку привел, — пробормотал Кирилл. — Это надолго.
— Уйдем? — прошептала она ему в ухо, касаясь губами шарика сережки.
— Сейчас куртку возьму, — прошептал он в ответ, — в моей комнате.
Кирилл плавно встал, не разнимая объятий. Марика соскользнула с его колен и испуганно посмотрела ему в глаза.
— Я тут одна не останусь! — сказала она. Кирилл кивнул, взял ее за руку и тихо открыл дверь. В коридоре было темно. Он напоминал туннель, заваленный всякой рухлядью. Они скользнули в эту темноту и практически бесшумно, так как оба были в кедах на резиновой подошве, двинулись вглубь. Когда поравнялись с белой дверью, то оба остановились как вкопанные. Приглушенные стоны, раздававшиеся из комнаты, заставили их замереть и прислушаться.
— Ну, ты чего? — возмущенно спросил женский голос.
Раздался какой-то стук.
В довольно широкую щель они увидели женщину, лежащую животом на краю разобранной кровати. Серое мятое белье было скомкано под ее полным рыхлым телом. Были видны часть большой округлой задницы, полные ноги, стоящие коленями на полу, на истертом грязном паласе. Между ягодиц примостился худой мужской зад, покрытый черными волосами. Он быстро двигался. Женщина охала все громче, ее пальцы скребли по сбившейся простыне.
— Давай, подмахивай! — глухо выкрикнул мужчина и шлепнул ее по трясущимся ягодицам.
Кирилл повернул голову и посмотрел на Марику. Ее глаза были расширены, губы приоткрыты. Она, не отрываясь, смотрела в щель, на лице ясно читалось отвращение.
— И это, по их мнению, и есть любовь, — прошептал Кирилл и осторожно прикрыл дверь.
— Но это не любовь, — тихо сказала она и потянула его за руку.
Они пошли по коридору, удаляясь от спальни.
Стоны становились все тише.
И когда Кирилл распахнул дверь в свою комнату, то чириканье воробьев, ошалевших от мартовского солнца, ворвалось звонкой музыкой из распахнутой форточки и заглушило все звуки в коридоре. Как только они вошли, Кирилл плотно притворил дверь и повернулся к Марике. От сильного ветра колыхалась тонкая тюлевая штора розоватого оттенка за ее спиной. И солнце из-за этого безостановочного движения заливало комнату неровными, словно танцующими полосами света. Волосы Марики, подсвеченные лучами, окружали ее голову искристым ореолом и выглядели красновато-каштановыми. Широкий обруч блестел пластиковой чернотой над ее челкой. Маленькая стеклянная бабочка сидела на нем сбоку, и солнце светило сквозь ее прозрачные розовые крылышки, делая их живыми и трепещущими. Кирилл коснулся пальцем этой бабочки, и она задрожала. Выражение его лица стало мягким и каким-то по-детски беззащитным. Он снял обруч, завел челку назад, открывая высокий гладкий лоб, и снова надел его. Марика вскинула ресницы и улыбнулась.
— Ты очень красивая, — прошептал он.
— И ты, — не переставая улыбаться, сказала она.
— Я люблю тебя…
— Я люблю тебя, — как эхо повторила она.
Кирилл коснулся губами ее лба. Она легко вздохнула, отстранилась и огляделась.
— Как у тебя всегда чисто! — заметила Марика и села на маленький диван, застеленный покрывалом в черно-розовую мелкую шашечку. — И покрывало такое красивое, и вся комната в эмовском стиле.
— Конечно! — нахмурился он. — Не буду же я жить так, как живут мои родители! Квартира запущена, без ремонта уже десять лет! Я везде убираю периодически, но бесполезно! Мать раньше пыталась хоть как-то поддерживать порядок, но, знаешь, мне кажется, что ей со временем стало все равно. И она махнула рукой и на хозяйство, и на то, что отец пьет, да и на себя в конечном итоге. Ходит на работу, как заведенная, а в выходные или во дворе с соседками сидит, или весь день у телевизора, сериалы смотрит. Я уж ее и не трогаю. Когда она все эти мыльные оперы просматривает, у нее вид такой отстраненный и даже счастливый. Но меня она любит по-своему. Это покрывало она, кстати, мне подарила на день рождения. Ездила к брату в Москву на два дня и оттуда привезла.
— Просто угадала, — заметила Марика. — Такое черно-розовое, как и все в твоей комнате. У меня сразу настроение другое, когда я к тебе прихожу.
— Не угадала, — тихо засмеялся Кирилл, — а я попросил купить что-нибудь такого типа на диван. И подходящий материал для штор маманька тоже привезла. Я ей объяснил, что мне примерно нужно. Хорошо, что после отъезда брата вся комната принадлежит мне! И я могу делать что захочу. Я же тебе рассказывал, что все лето работал. Вот и смог обставить и переделать комнату по своему вкусу. Тебе, правда, нравится?
— Конечно! — ответила Марика. — у тебя очень мило.
Она взяла белого мохнатого мишку, лежавшего возле двух подушечек в виде розовых плюшевых сердец, и прижала его к себе. Кирилл придвинулся, не сводя с нее глаз. Марика посмотрела на противоположную стену. На серебристо-белых новеньких обоях четко чернели рамки с фотографиями. Это были их совместные снимки.
— Ой, а это что? — удивленно воскликнула Марика, заметив над письменным столом рамку в виде большого красного сердца. — Я это не видела!
— Вчера купил, — тихо ответил Кирилл и неожиданно залился краской.
Марика удивленно глянула на его смущенное лицо. Он тут же спрятал глаза под челку и опустил голову. Она встала и подошла к столу. В одной половине сердца была ее фотография. Марика на ней смотрела исподлобья, челка падала ей на глаза, почти закрывая их, лицо заострялось книзу и казалось очень худым, бледные губы были почти неразличимы, и от этого акцент приходился исключительно на большие, подведенные черным глаза. Вторую половину рамки заполнял розовый листочек со стихами, написанными от руки черным фломастером.
— Две сердца половины соединились вновь. Мы с Марикой едины. И это есть любовь, — вслух прочитала она и повернулась к Кириллу.
Он сидел на диване, сжавшись и спрятав сомкнутые руки между сдвинутых колен.
— Это очень трогательно, — прошептала она и подошла к нему. — Ты такой милый! Ты самый лучший!
Кирилл поднял глаза, обхватил ее за талию и прижал к себе. Его губы коснулись оголенного живота, спустились маленькими поцелуями до пупка. Кончик языка задел за выпуклую золотую розочку с крохотной бриллиантовой капелькой росы. Марика тихо рассмеялась, так как ей стало щекотно. Она запустила пальцы в волосы Кирилла и стала нежно перебирать их. Он потерся щекой о ее живот, задевая подбородком за низко спущенный ремень с массивной пряжкой в виде покрытых розовой эмалью губ.
— Я люблю тебя, — прошептал он.
— Я люблю тебя, — повторила Марика и склонилась к его приоткрытым губам.
Поцелуй был долгим, но их языки не касались, только улыбающиеся губы терлись друг о друга и периодически легко прижимались. Время словно остановилось. Шум улицы за окном, суматошное чириканье воробьев, чей-то смех, завывающая сигнализация не тревожили их. Они слышали лишь дыхание друг друга, чувствовали прикосновение губ и рук, ощущали свежий одинаковый аромат парфюма, исходящий от них. Марика уже сидела на коленях Кирилла. Она теребила кулон на его шее в виде половинки металлического сердечка. Кирилл улыбался, так как ему было немного щекотно от прикосновения ее прохладных пальцев. Он склонился и губами взял точно такой же кулон, висящий на черном шнурке на ее шее. Она откинула голову назад и расхохоталась. Его губы отпустили сердечко и начали скользить по ее шее. Но вот она ощутила, как пальцы оттягивают вырез ее трикотажной кофточки, и схватила его руку.
— Зачем? — прошептала она, заглядывая ему глубоко в глаза.
Она увидела, как в их блестящей синеве разрастается чернота зрачков, и это отчего-то испугало ее. Что-то рождалось в этой черноте, что-то, как ей казалось, несущее угрозу их любви. Марика вскочила и отошла к стене. Прислонившись спиной и спрятав руки за поясницу, она смотрела на опущенное Кирилла .
— Я хотел погладить, — тихо сказал он. — У тебя такая нежная кожа. Мне так нравится чувствовать ее тепло. К тому же, — громко добавил он и улыбнулся, — ты задолжала мне стриптиз! Ты же сама рассказала об этой игре со снэпами! И зачем?
— И правда, зачем я тебе это рассказала? — рассмеялась Марика и шагнула к нему.
Но в этот момент дверь распахнулась, и на пороге возник ухмыляющийся худой мужчина весьма потасканного вида. Он сощурил водянистые навыкате глаза, словно солнечный свет мешал ему. Его обрюзгшее лицо цвета пыльного асфальта скривилось, мокрые синеватые губы расползлись в подобии улыбки, глаза задержались на Марике.
— А и ты тут! — хрипло рассмеялся он, окидывая ее стройную фигуру ощупывающим взглядом.
— Здравствуйте, Николай Игнатьевич, — вежливо проговорила Марика.
— Приветик, куколка, — осклабился он и облизал нижнюю отвисшую губу. — А сыночек-то у меня не промах, такую девочку заваливает, весь в меня!
Кирилл вскочил, ринулся к окну и дернул шнур.
Черные плотные портьеры, испещренные рисунками розовых черепов, упали и полностью закрыли окно. В комнате стало темно, только солнце, бьющее по ту сторону портьер, просвечивало тонкую ткань рисунков. И на черном фоне светились розово-золотистые контуры черепов. Это выглядело жутковато. Кирилл схватил пульт и нажал кнопку. Музыкальный центр, стоящий в углу на низком столике, мгновенно включился.
«Поскрип петлей в доме из костей и мутных глаз твоих покойниц, трахнувших моих друзей. Свернулось вино, уже допело кабаре, и ты осталась в темноте в венчальном платье и фате…» — на максимальной громкости запел солист группы «Jane Air».
— Прекрати! Выключи эти дебильные песни! — заорал Николай Игнатьевич так громко, что перекрыл музыку. — И чего ты штору эту дурацкую опустил? На папаньку смотреть не хочешь? Так я тебя сейчас научу, недоносок!
Он ринулся к Кириллу, замахиваясь кулаком. Но Марика бросилась к ним и встала перед Кириллом. Она прижалась к нему спиной, опустив голову. Николай Игнатьевич остановился, покачнулся и сплюнул.
— Чего разорался? — раздался в этот момент визгливый женский голос.
В проеме двери появилась низкая полная девушка, на вид лет тридцати. Она куталась в дырявое застиранное махровое полотенце когда-то салатового цвета. Ее широкие пухлые плечи, объемная грудь выпирали из-за краев полотенца, как подошедшее в тепле дрожжевое тесто.
— Ой! — пискнула она и захихикала. — А мы тут, Николка, не одни! Ты бы хоть предупреждал! А то в школе, в школе! Я еще подумала, что вообще-то у деток сейчас весенние каникулы начались!
Она начала переминаться, запахивая разъезжающиеся края полотенца. Ее толстые ноги были засунуты в растоптанные клетчатые домашние тапочки размера на два больше, чем нужно.
— Ты вконец опупела? — грозно спросил Николай Игнатьевич и двинулся к ней. — Куда прешься-то? Пошла вон, шалава!
— Ты чего, чего? — явно испугалась она и попятилась.
Но споткнулась о задравшийся линолеум и шлепнулась на спину, громко взвизгнув. Ее толстые, как бочонки ноги взлетели, полотенце сползло, обнажая дебелое колышущееся тело.
Кирилл стянул куртку со спинки стула, крепко ухватил дрожащую Марику за руку и быстро вышел из комнаты, плотно притворив за собой дверь. В коридоре сразу стало темно. Николай Игнатьевич пытался поднять барахтающуюся и смеющуюся девушку, но сам упал на нее, что вызвало взрыв смеха. Кирилл осторожно обошел их и направился к выходу, не выпуская руки Марики.
Они покинули квартиру и начали спускаться по грязной лестнице. Пятиэтажный дом из серого кирпича, в котором жил Кирилл, был классической хрущевкой и давно требовал ремонта. Стены подъезда, выкрашенные темно-зеленой краской, пестрели графическим выражением эмоций населения. На пыльных подоконниках стояли банки от растворимого кофе, доверху заполненные окурками. Но окурки валялись и возле банок, и на полу, и на лестницах. Тут же стояли пустые пивные банки и бутылки.
На площадке второго этажа обнималась парочка. Бритоголовый накачанный парень в черной кожаной куртке навалился на высокую худую девушку с распущенными, добела высветленными волосами. Он взасос целовал ее, шаря руками под ее расстегнутой короткой малиновой курточкой.
— Это Череп с Натали, — еле слышно шепнул Кирилл и пошел медленнее, вцепившись в руку Марики. — Может, он нас не заметит.
Но когда они спустились по лестнице и уже завернули с площадки вниз, Череп оторвался от девушки и громко, с издевкой произнес:
— А вот и наши эмо — уйемо!
— Здравствуйте, — вежливо сказал Кирилл.
А Марика молча улыбнулась и кивнула.
— Мы не плачем? Сопли на нос не мотаем? — ухмыльнулся Череп. — И что же это случилось? То-то, думаю, погода, пипец какая для марта! Жара, ёпть, наступила! А это эмо не рыдают! Надо срочно исправить! Эмо, убейтесь! — дурашливо крикнул он.
И схватил Кирилла за конец длинного шарфа в узкую черно-белую полоску, резко развернув к себе.
— Да не лезь ты к ним, Череп! — встряла Натали, доставая из кармана куртки пачку сигарет и зажигалку. — Пусть себе идут! Это же Марика!
— Цыц, малявка! Сам вижу! — прикрикнул он на нее. — Ты еще тут будешь указывать, что мне делать, а чего нет. Я и сам как-нибудь разберусь. Я все-таки мужчина, не то что некоторые, не понять даже какой ориентации!
И он резко дернул Кирилла за конец шарфа. Тот — смотрел исподлобья. Челка упала на глаза, и они ярко синели между растрепавшихся прядей, губы побелели так, что сливались с лицом, только выделялись колечки пирсинга в их уголках.
— Я тебе не малявка! — неожиданно обиделась в тот момент Натали и щелкнула зажигалкой. — Придешь к нам в парикмахерскую, ко мне даже не приближайся! Пусть тебе кто-нибудь другой черепушку бреет. Понял? — с вызовом спросила она.
Потом прикурила и приподняла подбородок. Ее серые густо накрашенные глаза насмешливо смотрели на оторопевшего Черепа. Он отпустил шарф Кирилла и в первую минуту, кажется, онемел от возмущения.
— Чего? Чего? — переспросил он, придвигаясь к ней.
— Чего слышал, урод! — расхохоталась Натали и выпустила струйку дыма ему в нос.
Кирилл и Марика не стали дожидаться, чем закончатся их разборки, и быстро начали спускаться.
Они услышали какую-то возню, потом приглушенный вскрик, звук пощечины, смех, переглянулись и вылетели из подъезда.
Сияющий солнечный мартовский день встретил их холодным прозрачным воздухом, сверкающими каплями растаявшего снега, летящими с крыш, из-под колес машин, из-под ног резвящихся детей, звонкими переговорами птиц и периодически взывающими одуревшими, как всегда в марте, котами. Марика глянула на улыбающегося Кирилла и заботливо застегнула его распахнутую куртку, под которой была надета только тонкая светло-фиолетовая футболка с изображением розового бутона на груди. Он молча улыбался, стоя неподвижно пока она застегивала молнию.
— Простудишься, — пробормотала она, обматывая шарф вокруг воротника.
— И ты можешь простудиться, — сказал Кирилл и начал защелкивать крупные металлические кнопки ее черной куртки с капюшоном.
Но джинсы были низкими, а куртка короткой. И голый живот Марики оставался открытым. Золотая розочка в пупке ярко горела на солнце. Кирилл запустил руки под ее куртку и потянул края кофточки вниз.
— Прекрати! — тихо засмеялась Марика, отводя его руки. — Мне не холодно!
Она случайно задела полоску пластыря, которым залепила порез, когда Кирилл снял бинт, и нахмурилась, приподняв край рукава и приглядываясь. Но кровь больше не выступала. Марика тихо вздохнула, сняла несколько разноцветных веревочных браслетов со своей руки и надела на его запястье, прикрыв ими пластырь. Потом тихо просила:
— Куда пойдем?
Кирилл пожал плечами.
Их город был небольшим. Когда-то, в начале позапрошлого века, это был рабочий поселок, выросший возле деревообрабатывающей фабрики. Затем появилась мастерская по ремонту станков этой фабрики, а потом и завод, который начал выпускать необходимое оборудование. Вначале рабочие жили во временных длинных дощатых бараках. Но городишко разрастался, начали появляться деревянные дома деревенского типа, затем двухэтажные, где первый этаж всегда клали из кирпича, а второй был бревенчатым. И уже в советское время для рабочей элиты построили целый район трех- и пятиэтажных типовых домов из серого кирпича. В одной из таких пятиэтажек жил Кирилл. Его семья состояла из пяти человек: вечно пьяного отца, работающего в ЖЭКе слесарем, тихой, давно махнувшей на все рукой матери, семидесятилетней бабушки, которая лето проводила в деревне, а зиму у его старшего брата Глеба. Тот пять лет назад после окончания школы уехал в Москву, но в институт не поступил. Однако домой возвращаться не захотел и остался в столице. Звонил родным он редко приезжал раз в год на пару недель. По его рассказам Кирилл знал, что брат снимает комнату, работает в какой-то строительной фирме, занимающейся ремонтом квартир, и всем доволен. Глеб рассчитывал жениться на москвичке с жильем, но в его бригаде девушки были приезжие, в основном из Молдавии и Украины. А хозяйки квартир, где они производили ремонт, даже не смотрели в его сторону. Тогда он решил заняться «глупенькими столичными блондинками», но они почему-то, хоть и были явно тупыми на его взгляд, серьезные отношения предпочитали строить исключительно с москвичами, а кандидатуры приезжих рассматривали только в соответствии с наполнением их кошельков. Глеб в один прекрасный день с изумлением понял, что его красивые, такие же ярко-синие, как у Кирилла, глаза, густые русые волосы, отличная спортивная фигура, золотые руки, высокий интеллект и широкая душа не имеют в глазах «столичных штучек» никакой цены. Но он не унывал, считая, что ему обязательно повезет. И возвращаться в родной город не собирался.
Кирилл в этом году заканчивал одиннадцатый класс. Учился он всегда очень хорошо, но по поводу дальнейшей судьбы все еще ничего не мог решить. В их городе было несколько ПТУ, колледжей, причем, когда это название вошло в моду, слово «техникум» на вывесках просто заменили звучным иностранным словом «колледж». Например, техникум типографского дела получил название Полиграфический колледж, а местное культпросветучилище стало именоваться Колледж искусств, хотя суть заведений осталась без изменений. Были в их городе и два института, которые с недавнего времени стали называться Сельскохозяйственной академией и Открытым университетом. Факультеты в этих заведениях были стандартными — профильные и экономические. А с недавнего времени появились и модные — менеджмент и психология, на которые сразу оказался повышенный спрос среди выпускников школ. Но в основном молодежь шла работать на заводы. В городе их было больше десятка. И подростки из рабочих семей особо не задумывались и шли по стопам родителей. И все еще, несмотря на то, что советские идеалы практически разрушились, рабочие династии были в почете. Однако в свободное время молодежи заняться было нечем. В городе имелось казино. Оно располагалось в здании единственного торгового центра, находившегося на центральной площади с непременным памятником В. И. Ленину. Но посещали казино только «олигархи» городского и районного масштаба. Молодежи, естественно, доступ туда был закрыт, хотя именно там почти ежедневно выступали местные и заезжие звезды. При казино имелся и ночной клуб со стриптизом. Туда могли попасть все те же «олигархи», которые иногда брали с собой своих отпрысков, чтобы приобщить их ко «взрослой» жизни.
Но у молодежи был свой клуб. Он назывался «Неоновая стрелка», а среди ребят просто «Стрелка», и размещался в здании бывшего Дворца пионеров, находящегося все на той же центральной площади и прямо напротив здания торгового центра. Дворец пионеров переименовали в Дом детского творчества, а подвал разрешили отремонтировать и занять под молодежный клуб. Когда полтора года назад состоялось его открытие, молодежь со всего города собралась здесь, к явному неудовольствию завсегдатаев казино. Контраст был налицо. С одной стороны площади возле современного стеклянно-бетонного пятиэтажного здания торгового центра парковались модные иномарки, а с другой, всего в двухстах метрах, возле старого монументального сталинского строения с колоннами, сосредоточилась разношерстная толпа подростков. И практически впервые собравшись все вместе, они тут же увидели, что четко делятся на разные группы. Самой многочисленной оказалась группа бритоголовых скинов. [1] Они тут же нашли общий язык с хулсами [2], которых, к удивлению многих, в их маленьком городке оказалось предостаточно. Гопники [3] составляли почти такую же большую часть, как и скины, но так как они не группировались, а бродили по всей площади с извечными бутылками пива и дешевыми сигаретами, переходя от одной группы к другой, то казалось, что их не так и много. Отдельной кучкой держались антифа[4]. А так как внешним видом они ничем не отличались от обычных ребят из малочисленных в их городке интеллигентных семей, то на них никто не обращал внимания. Зато черная стайка готов[5] сразу привлекла всеобщее внимание своей однообразной одеждой, черными волосами, специфическим макияжем и обилием металлических украшений. Они держались стороной, смотрели на остальных отстраненно и старались избегать общения. С готами были замечены несколько парней и девчонок, которые вроде бы придерживались их стиля, но определенные отличия имелись. Особенно бросались в глаза розовые мотивы в их черной одежде, узкие джинсы, обилие значков и практически одинаковые мягкие сумки на широких ремнях. Это были эмо-киды[6].
Открытие клуба прошло довольно спокойно, хотя администрация с испугом смотрела на разношерстные компании, занявшие столики. В программе вечера были выступления двух местных рок-групп, довольно известных в городе. И их приняли на ура. В баре продавали разливное пиво, но директор клуба заранее распорядился, чтобы в него подмешивали димедрол[7], на всякий случай, для успокоения буйных голов. Но уже на следующий вечер возле клуба произошла жестокая драка между скинами и антифа.
— Скинхед не быдло! Скинхед не расист! Скинхед — рабочий и социалист, — скандировали скины подходя к клубу, возле которого собралась толпа антифа.
Ребята явились на концерт приехавшей из соседнего города панк-группы «Город Даунов», Скины окружили их, оттеснили от дверей пока закрытого клуба, а потом начали закидывать пустыми бутылками. Все закончилось массовой потасовкой. К приезду милиции все разбежались, а концерт группы пришлось отменить, так как «Стрелка» в этот вечер оказалась пустой.
И весь следующий месяц драки повторялись с пугающей администрацию регулярностью. А когда как-то утром за мусорными баками позади Дома творчества нашли забитого насмерть парня, принадлежащего к группировке антифа, то даже встал вопрос о закрытия клуба. Но скоро чья-то влиятельная рука все разрегулировала, и дни посещения «Стрелки» были распределены между группировками. И они являлись точно по расписанию. Довольно скоро это вошло в привычку, столкновения возле «Стрелки» прекратились, администрация успокоилась, клуб работал ежедневно и уже не вызывал такого интереса у населения. Даже посетители казино смирились с тем, что молодежь собирается в такой близости от их мест обитания. Группировки, конечно, продолжали враждовать, но устраивали разборки или на окраинах, как раньше, или в близлежащем лесочке неподалеку от местного кладбища. Особой агрессивностью отличались скины, гопники и хулсы. Одно время они дружно ополчились против эмо-кидов, которых в городке становилось все больше. Готы никогда не вызывали такого неприятия, к тому же их всегда воспринимали как мрачных клоунов, этаких не вполне нормальных, но совершенно безобидных. Их черная одежда, черные, торчащие от геля волосы, подведенные глаза, часто с белыми линзами, черная помада на губах, как девчонок, так и парней, символика смерти в украшениях выглядели на улицах маленького рабочего города нелепо, претенциозно и даже забавно. На них буквально показывали пальцем и открыто смеялись. Но когда появились эмо, то их почему-то все дружно возненавидели и старались всячески унижать и зачастую избивать. А их безропотность и явное нежелание вступать в конфликты только подстегивали преследователей. Готы, видя такие настроения, тут же изгнали из своей компании эмо-кидов. Те стали держаться особняком. Но в один прекрасный день преследование эмо в городе прекратилось. И причиной тому была Марика.
Два месяца назад, 20 января, когда ей исполнилось 16 лет, она познакомилась с Кириллом.
