Крик души художника

Дорогой, уважаемый гость, зритель, заказчик! Давно, очень давно нужно было Вам объяснить главное. Однако за творческой рутиной чаще забываешь, что не художнику не понятна главная особенность нашей работы.  К этим строкам подтолкнул звонок, совсем недавно раздавшийся в мастерской:

- Добрый день! Я зашла к Вам на сайт, мне очень понравились ваши авторские работы на тарелках на тему космоса. Я хотела бы сделать корпоративный заказ.  

- Да, пожалуйста! Сколько Вы хотели заказать тарелочек?

- Две тысячи авторских тарелок.

- О, прекрасно!

- Нашей корпорации они нужны через неделю!

- ….

Передо мной белый круг гладкой скользкой поверхности фарфоровой тарелки.  Передо мной пигменты специальных керамических красок в виде порошков. Эти краски, после нанесения кистью, пером, тампоном на фарфор, обжигаются при температуре до 1000°. Каждый порошок определённого цвета, будучи высыпан на отдельную палитру, тщательно растирается ступкой до состояния пудры. От степени растирания зависит впоследствии качество вплавления краски в глазурь фарфора.  После растирания в полученную пудру добавляется строго определённое количество растворителя.  Каждый художник предпочитает свой вид растворителя. Здесь важно соблюсти грань между получаемой жидкой и густой консистенцией.  Краска не должна не стекать по поверхности фарфорового изделия, не тормозить движение кисти. По существу фарфористы работают по рецептам старых мастеров и другого не дано! Готовых красок, как у современных живописцев, просто не существует.

Вначале фарфор следует протереть глицерином, чтобы грифель карандаша оставлял след на гладкой поверхности.  После нанесения на подготовленный карандашный эскиз первого слоя керамических красок, следует дать им немного подсохнуть. Красочных слоёв должно быть несколько даже для одного обжига. Один слой не даёт нужную интенсивность цвета. Если второй слой наносить сразу, то кисть снимет предыдущий слой краски,  поскольку рабочая поверхность гладкая. Поэтому и требуется время для высыхания (присыхания) первого слоя. Мелкие детали и графику зачастую удобнее наносить краской, разбавленной водным раствором на основе сахара. Так как, вода не смешивается ни с каким иным растворителем, это позволяет добиться изображения тонких деталей без нарушения основного красочного слоя. И так возвращаются к одному и тому же изделию необходимое количество раз в зависимости от характера, сложности сюжета. После завершения первого этапа работы изделие ставится в печь и обжигается в течении минимум  четырёх часов. Примерно столько же требуется и для остывания изделия. Чаще всего продолжить работу реально лишь на следующее утро.

Специфика работы керамическими красками, требующими обжига,  заключается в том, что пигменты (каждый из которых пронумерован в соответствие с международным стандартом), находящиеся изначально в распоряжении художника, имеют оттенок отличный от того, который приобретают эти же краски после обжига, подвергаясь воздействию высокой температуры.  Поэтому, нанося на фарфор ту или иную краску, художник должен видеть не тот оттенок, что он видит непосредственно при работе, а тот, который должна обрести данная краска после обжига. Мастер рисует, как бы, немного вслепую! Естественно, эта способность предвидеть приходит лишь с опытом. Более того, при высоких температурах на плавящейся глазури, а то и внутри неё краски взаимодействуют между собой. А поскольку они имеют подчас разный химический состав, они по-разному реагируют и дают разный результат. К примеру, подглазурные и надглазурные краски вообще обжигаются отдельно. Как и нельзя смешивать краски на кадмиевой основе и остальные керамические краски, поскольку не только результат их смешения, но даже граница соприкосновения их после обжига превращается в неисправляемый грязный серый оттенок. 

Второй и последующие обжиги необходимы, прежде всего, для того, чтобы  с каждым последующим обжигом углублять интенсивность цвета красок и добиваться необходимой консистенции оттенка. Во-вторых, нужный по замыслу цвет достигается наложением свежего отличного от предыдущего оттенка исключительно на уже обожжённую краску. В-третьих, каждый обжиг производится на разных температурных и временных режимах, чтобы дать возможность эффективно вплавиться в глазурь взаимоисключащим краскам.  

Наконец, последний обжиг (независимо какой по счёту, иногда требуется пять и более обжигов) у фарфористов называется «золотым», когда все красочные слои обожжены, изделие в необходимых местах декорируется золотой краской.  Это завершающий этап производства фарфоровых изделий, которые Вы видите на нашем сайте.        

Ну и, разумеется, я опустил самое главное – то, с чего начинается всякая работа на фарфоре -  создание самого сюжета.  В понятие авторская роспись, безусловно, входят технические приёмы наложения красок и различных добавок к ним (приёмы работы пером, кистью, тампоном, иглой, индивидуальные растворители). Но авторской её делает неповторимое видение художника, построение композиций и создание оригинальных индивидуальных сюжетов. Разработка сюжета и композиции для каждого изделия, безусловно, требует времени. Посчитайте, сколько требуется дней на изготовление одного изделия!

Обладание оригинальной техникой и индивидуальным узнаваемым стилем и создают понятие «авторская роспись по фарфору».  Каждое изделие выполняется автором один раз. Даже если автор создаёт копию своей работы, она никогда не будет абсолютной копией. В каких-то нюансах она непременно будет отличаться от первого варианта. Причём, чаще всего в лучшую сторону, поскольку появляется возможность «отойти» от работы и увидеть пути более совершенного решения!  Авторская роспись является всегда ручной работой (hand made).  Ручная работа категорически отличается от декольных изображений. Последние делаются по принципу «переводных картинок» и отличаются блёклостью керамических красок, т.к. проход красками машина в отличие от художника осуществляет лишь один раз. Машина не может варьировать плотность красочного слоя и т.д. и т.п.    

                И последнее замечание. Мастерская нашей фирмы не является складом готовой продукции! Безусловно, у нас есть определённая коллекция авторских работ. Однако это работы, в значительной степени, выставочные и не в таком количестве, которое может удовлетворить любой заказ. По авторским работам мы работаем по факту заказа. Мы не обладаем огромным количеством готовых складированных авторских изделий.  Вы гарантированно приобретаете у нас единственную в своём роде вещь, только Вашу!

Мы искренне радуемся возрастающему интересу к нашим работам со стороны заказчиков! Но покорнейше просим заранее подумать о необходимых Вам подарках и покупках авторских вещей! На нашем сайте Вы имеете дело не с дешёвой китайской продукцией, штампованной на фабрике, но со штучными, единственными в своём роде изделиями русского авторского фарфора!

                                                                                                      ноябрь 2010 года      Кон. Семёнов

                                   Клод Монэ. Весна в Живерни

 Какая необыкновенная весна в Живерни, скажете Вы и будете правы! Какие странные краски?! Разве такая весна бывает?! Да, верьте художнику! Если проехать 80 км на север от Парижа, можно попасть в живописное местечко Живерни. Эта деревушка знаменита тем, что когда-то здесь в течение сорока трех лет, жил и творил Клод Моне. Поселившись в 1883 году в деревне, художник так увлекся садоводством, что на его полотнах не было почти ничего кроме видов своего любимого сада и макового поля, которое находится на краю деревни. Поначалу сад Моне состоял только из территории, примыкающей к дому (около 1 га). Здесь первым делом художник вырубил мрачную аллею из елей и кипарисов. Но им были оставлены высокие пни, по которым потом взбирались плетистые розы. Вскоре лианы так разрослись, что сомкнулись и образовали сводчатый цветущий тоннель, ведущий от ворот к дому. Конечно, со временем пни разрушились, и теперь розы поддерживаются металлическими опорами.

Это место можно видеть на картинах Мастера: перспектива аллеи, где слева, справа и сверху пышные цветы, а на дорожке внизу их тонкие ажурные тени. Участок перед домом, который просматривался из окон, художник превратил в цветочную палитру, смешивая и подбирая краски. В саду Моне пестрый благоухающий ковер из цветов разделен прямыми дорожками, как краски в коробке. Моне писал цветы и рисовал цветами. Он как истинно талантливый человек был и выдающимся художником, и выдающимся ландшафтным дизайнером. Садоводством он увлекался очень серьезно, покупал специальные книги и журналы, вел переписку с питомниками, обменивался семенами с другими цветоводами.
Коллеги-художники часто навещали Моне в Живерни. Здесь бывали Матисс, Сезанн, Ренуар, Писсарро и другие. Зная об увлечении хозяина цветами, друзья привозили ему в подарок растения. Таким образом, у Моне появились, например, древовидные пионы, привезенные из Японии.

Сад занимал площадь около двух акров и разделялся дорогой на две части. Та, что возле дома, — верхний, или цветочный, сад, — была устроена на месте огорода. Это «усадьба в Нормандии», выдержанная в традиционном французском стиле. Центральная аллея украшена железными арками, по которым взбираются вьющиеся розы. Розы обвивают и балюстраду вокруг дома. Пространство сада разделено на клумбы, где цветочные заросли разной высоты создают объем. Строгие прямые линии аллей контрастируют с пестрым ковром благоухающих весь год цветов.

У каждого времени года особая цветовая гамма. Весной — изобилие нарциссов и тюльпанов, затем расцветают рододендроны, сирень, глициния. Позже сад превращается в настоящее море ирисов, их художник особенно любил. Дорожка, окаймленная ирисами, изображена на знаменитой картине «Сад художника в Живерни». Ирисы сменяются пионами, лилейниками, лилиями, маками. В разгар лета цветут колокольчики, львиный зев, ипомеи, водосборы, шалфей и, конечно, розы всевозможных оттенков и форм. А в сентябре наступает время георгинов, мальв, астр и хризантем, дорожки оккупирует настурция. Это настоящее царство цветов и цвета! В 1893 году, через 10 лет после своего приезда в Живерни, Моне купил участок земли рядом со своим имением по другую сторону железной дороги и превратил его в пруд «с водными растениями ради развлечения и отдыха для глаз, а также сюжет для рисования». При планировке водного сада Моне следовал советам японского садовника, гостившего какое-то время в Живерни.   Здесь явно чувствуются японские мотивы, влияние традиционной восточной философии созерцания природы. В 1895 году Моне строит знаменитый японский мостик, словно перекочевавший в сад с гравюры Хокусая. Среди привычной растительности в саду выделялись китайские гинкго, японские фруктовые деревья, вдоль узких аллей тянулся плотный лес бамбуковых зарослей. Пруд был густо обрамлен папоротниками, азалиями, пышными кустами роз. Вода в некоторых местах подогревалась, и там цвели роскошные тропические кувшинки.

            Перед Вами современное фото того самого сада в Живерни. Листва похожа, не правда ли?!
            

Клод Моне умер в своем доме в Живерни в 1926 году. За садом ухаживала его падчерица Бланш. К сожалению, во время второй мировой войны сад пришел в упадок. В 1966 году сын художника Мишель Моне передал усадьбу Академии изящных искусств, которая сразу же начала реставрацию сначала дома, а потом и сада. Сейчас усадьбу в Живерни ежегодно посещают полмиллиона человек. Клод Моне прожил большую счастливую жизнь. Ему удалось заниматься любимым делом, сочетать живопись и садоводство, жить в достатке. Он был очень счастлив и в личной жизни, любил и был любимым. Моне стал знаменитым еще при жизни, что у художников бывает редко. И сейчас во всем мире он остается одним из известнейших и любимых художников.

Картины импрессионистов встречаются на фарфоре. Но исключительно в декольном варианте. А ведь в импрессионизме самое главное – яркость, глубина и естественность красок! Мы предлагаем Вам ручную работу - переложение на фарфоровый пласт в свойственной концу 19 века, времени импрессионистов, золотой раме картины действительно гениального французского художника. Кто мог увидеть такую весну?! Исключительно Клод Монэ!  

                                                                                                                                                                                                                                                       Кон. Семёнов

Ноябрь 2010 г.

                                             Грабарь «Иней»

Зима на фарфоре. Изображение русской зимы одна из самых традиционных и самых эффектных тем  для росписи на фарфоре!  Белизна самого материала уже располагает к отображению самых невероятных оттенков белого снега. Изумительные по красоте цвета приобретает снег в разное время суток. Главный мотив многих работ Грабаря – иней. Он писал разнообразные виды инея – в утренние и вечерние часы, при солнечном свете, и без него. Мимолётность этого явления заставляла особенно спешить с работой, чтобы уловить минуты быстротечной красоты. Живописец писал на открытом воздухе, делал маленькие цветные наброски, так как на морозе застывала краска. А уже в мастерской многочисленные этюды превращались в художественные композиции. Любовь к зиме стала основополагающей в творчестве Грабаря, который признавался, что с окончанием этого времени года пейзаж становится менее привлекательным для него. В своих работах Грабарь передаёт не свой восторг природой, а состояние самой природы, приведшее его в восторг.  

Почему именно иней? По словам Грабаря, работа над инеем будила его «живописный задор». Он считал: «Немного на свете таких потрясающих по красочной полифоничности моментов, как солнечный день инея, где цветовая гамма, ежеминутно меняясь, окрашивается в самые фантастичные оттенки, для которых на палитре не хватает красок».

В отличие от многих мастеров Грабарь, влюблённый в красоту русской зимы, пишет иней на берёзах - «сверхъестественном дереве, дереве-сказке» –  пожалуй, самом нежном светлом дереве, ставшим символом России! Белизна стволов добавляет ещё большее очарование зимнему настроению. Грабарь пишет символ земли русской. Заснеженные заиндевевшие берёзы на его полотнах звенят хрустальным звоном. Они словно вырастают из еловых зарослей и растворяются своими кронами в синем просторе. Небо мерцает бирюзовым цветом. На поверхности искрящегося снега пролегают голубые тени. Сиреневые и фиолетовые оттенки на заснеженных деревьях довершают картину сказочного пейзажа. Автор показывает фантастическое зрелище, которое сам называет «сказкой».

                «Бриллиантовые кружева на бирюзовой эмали неба», – такое определение этому явлению даёт сам художник. Такое впечатление создаётся применением шероховатой фактуры краски, наложенной мелкими, дробными мазками (дивизионизм). Использование этого метода сделало Грабаря одним из основоположников импрессионизма в русской живописи. Грабарь одним из первых в России оценил искусство импрессионистов.  В картине «Иней» автор показывает своеобразную, необыкновенную для русской живописи пульсацию света и цвета. Соединение графического и живописного эффекта, выражение одного через другое позволяет увидеть особенности инея, трудно передаваемые в искусстве.

Эту работу Грабарь создал в 1905 году в  Абрамцево, где он поселился с 1930-х годов в дачном поселке художников недалеко от Москвы. Это место стало для него источником вдохновения. Многообразная жизнь зимней природы оставалась для Грабаря-пейзажиста наиболее интересным объектом наблюдений. Из года в год художник пишет картины «Роскошный иней» и «День инея», «Иней», «Иней при восходе солнца». Грабарь полностью по­святил себя освоению пле­нэрной живописи на основе законов разложения цвета, используемых французски­ми импрессионистами. Од­нако в 1905, работая над по­лотном «ДЕНЬ ИНЕЯ», художник был вынужден при­знать, что в этом произведе­нии свежесть впечатления уже уступила место заранее рассчитанным оптическим эффектам.  Как это характерно для русского, для русского художника! Русская зимняя природа по требуемым изобразительным приёмам импрессионистического стиля оказалась более сложной и непредсказуемой, чем красоты Сены, Луары и Живерни!

Глядя на этот фарфоровый пласт, всплывают в памяти слова Ф.И. Тютчева:

Чародейкою Зимою
Околдован лес стоит –
И под снежной бахромою
Неподвижною, немою,
Чудной жизнью он блестит.

Переложение живописных работ на фарфоровые пласты сравнительно новое и весьма модное направление росписи на фарфоре. Обратите внимание на дизайн этой работы: в тон изображению подобраны паспорту и широкий багет, рисунок которого сам напоминает одновременно и фарфор, и зимнюю тему, зимнее настроение. На обратной стороне прикреплена латунная табличка с идентифицирующей надписью. Подобные произведения искусства прекрасно завершают решение интерьера Вашей квартиры, придавая ему эксклюзивность и неповторимое очарование искусства, проверенного временем! 

                                                                                            Кон. Семёнов           

Ноябрь 2010 г.                                                      

                                                           Ван Гог. Цветущее сливовое дерево

               Перед Вами самая необыкновенная работа, родившаяся в нашей мастерской!  Вы знаете, как рождаются самые дорогие в мире, больше всего ценящиеся у коллекционеров почтовые марки? Они становятся таковыми в результате случая. Нечто подобное произошло с «нашим» Ван Гогом.

                 Однажды в Голландском городе Антверпене Винсент Ван Гог приобретает японскую гравюру. Он был поражен японской экзотикой, изображенной на гравюрах, поэтому они заняли почетное место в его ателье. Серьезный интерес к гравюрам возникает, когда у него с младшим братом Тео собирается большая коллекция японских эстампов (сейчас эта коллекция находится в Музее Ван Гога). Считается, что идея картины «Цветущее сливовое дерево» была навеяна творчеством японского художника Утагавы Хирошиге (1797 - 1858), ведь в коллекции Ван Гога насчитывалось 12 гравюр его работы. Для полотна своего «Цветущее сливовое дерево» Ван Гог воспользовался мотивом гравюры «Цветущее сливовое дерево в саду чайного домика в Камейдо».  И действительно, сравните:

                    Ван Гог взял у Хирошиге принцип композиции, подход к решению изображения сада. В Париже Ван Гог изучает работы, посвященные импрессионизму, и приходит к выводу, что японские гравюры оказали большое влияние на изобразительное искусство. Ван Гог восхищался умением японцев: «Японец рисует быстро, очень быстро, стремительно как молния, это происходит потому, что его нервы более восприимчивы, а его чувства менее запутаны».
Летом и осенью 1887 Ван Гог занимается копированием гравюр Утагавы Хирошиге, но не буквально: для усиления впечатления от цветовых эффектов он превращает свои цвета в более насыщенные, использует более контрастные и яркие оттенки, добавляет кайму с иероглифами, взятых с других гравюр. В 1888 году Ван Гог пишет: «Я завидую необыкновенной ясности, которая присутствует у японцев во всем. Их работы настолько же просты, насколько просто и естественно дышит человек».

               Слова Ван Гога, характеризующие японскую манеру изображения, можно вполне отнести и к его собственному творчеству в целом. Возможно, японское искусство оказало на всемирно известного голландца гораздо большее влияние, чем это принято считать.

               Вот как рождалась картина, по мотивам которой сделан фарфоровый пласт, фото которого Вы видите перед собой.

                «Каждое утро Винсент вставал до рассвета, одевался и шел пешком за несколько километров вниз по реке или бродил по окрестностям города, отыскивая живописные места. Каждый вечер он возвращался с готовым полотном - готовым, потому что Винсенту уже нечего было к нему добавить. Сразу после ужина он ложился спать. 

Он превратился в слепую, бесчувственную машину - писал одно полотно за другим, без передышки, даже не сознавая, что он делает. Фруктовые сады стояли в полном цвету. Винсент с неудержимой страстью писал их и не мог остановиться. Он уже не думал больше о своих картинах. Он просто писал. Все восемь лет напряженного труда проявились теперь в могучем приливе творческой энергии. Порой, начиная работу с первыми проблесками зари, он заканчивал полотно уже к полудню. Тогда он возвращался в город, выпивал чашку кофе и снова шел с чистым холстом куда-нибудь в другую сторону.  Он не имел ни малейшего представления, хороши ли теперь его картины. Его это не тревожило. Он был опьянен красками.  С ним никто не разговаривал. Он тоже не заговаривал ни с кем. Те скудные силы, которые оставались у него от упорной работы, он тратил на борьбу с мистралем. Не меньше трех дней в неделю ему приходилось привязывать мольберт к вбитым в землю колышкам. Холст трепетал и бился на ветру, словно простыня на веревке. К вечеру все тело у Винсента ныло, как будто после жестоких побоев. 

Винсент постоянно ходил без шляпы. От свирепого солнца волосы у него на макушке мало-помалу стали выпадать. Когда он, вернувшись в гостиницу, ложился на постель, у него было такое чувство, словно ему на голову нахлобучили горшок с горящими угольями. Солнце совсем ослепило его. Он уже не мог отличить зелень полей от голубизны неба. Но, кончив работу и принеся ее в комнату, он убеждался, что на его полотне запечатлела свое сияние и блеск сама природа.
                Однажды он работал в саду с сиреневой землей, красной изгородью и двумя розоватыми персиковыми деревьями на фоне неба, где голубое чудесно сочеталось с белым.
«Пожалуй, это будет лучший пейзаж из всех, какие я написал»,- сказал себе Винсент.
В гостинице его ждало письмо, извещавшее, что в Гааге скончался Антон Мауве. На полотне с персиковыми деревьями Винсент сделал надпись: «В память о Мауве. Винсент и Тео» - и послал его в дом на Эйлебоомен. 

На другое утро Винсент набрел на сливовый сад, весь в цвету. Он начал писать, но тут поднялся яростный ветер, он налетал порывами, словно морской прибой. В минуты затишья солнце заливало своим сиянием сад, и белые цветы ярко сверкали в его лучах. Ветер грозил каждую минуту опрокинуть мольберт, но Винсент все писал и писал. Это напоминало ему схевенингенские времена, когда он работал под проливным дождем, в тучах песка, в соленых брызгах морской воды. Белый цвет на полотне отливал всеми оттенками желтого, голубого и сиреневого. Когда он кончил писать, то увидел на своей картине нечто такое, чего он вовсе и не думал в ней выразить, - мистраль. 

                   - Люди подумают, что я писал ее спьяну,- рассмеялся Винсент.
Ему вспомнилась строчка из письма, которое он получил от Тео накануне. Минхер Терстех, приехав в Париж, сказал, глядя на полотно Сислея: «У меня такое чувство, что художник, написавший его, порядком выпил».

                                       (из книги Ирвинга Стоуна "Жажда жизни". Повесть о Винсенте Ван Гоге. Арль)

                 Однажды в нашу мастерскую пришла солидная дама.

                - У меня коттедж на Рублёвке. Интерьер делал дизайнер из Голландии. Интерьер решён очень лаконично с точки зрения цветового колорита.  В моих любимых светло-сиреневых тонах. К тому же, минимум деталей. Но недавно, побывав в который раз в Париже, я вдруг «заболела» Ван Гогом!               Не поверите – я разбила возле коттеджа сливовый сад. Сделайте мне картину Ван Гога на фарфоровом пласте! Но… в светло-сиреневых тонах!

Желание заказчика почти всегда для нас закон! Если, разумеется, это в наших силах. Желание дамы было нам по силам. Так и родился этот не существовавший никогда, светло-сиреневый, будто тающий в воздухе, неуловимый  в дымке цветущих ветвей «Цветущий сливовый сад»! Нам даже показалось, что это наше решение ещё ближе к японской лаконичности… Думаю, Ван Гог нам простит!...  Даже английская королева прощает почтовикам Её величества испорченные марки с её портретом!

Нам понравился этот необыкновенный случай, и позже мы сделали  похожую работу. Столь же необыкновенную! Возможно, для Вас…

                                                                                                                             Кон. Семёнов

Ноябрь 2010 г.

Вложение: 3833727_MONYE.docx

                                                                     Бакшеев «Голубая весна»

Однажды в дверь нашей мастерской постучали.

- Здраствуйте! – вошла эффектная молодая женщина как минимум на седьмом  месяце беременности.

Мы сильно удивились, таких посетителей у нас ещё не было!

- Меня зовут Татьяна!

- Присаживайтесь!

- Нет-нет, спасибо, мне лучше постоять. Да, и я посмотрю вашу экспозицию… .  Я видела в интернете ваш фарфор. Мне очень понравилось. Мы с мужем в квартире сейчас сделали ремонт, скоро у нас перемены – она смущенно улыбнулась, - и хотелось бы что-то такое… . В новый интерьер!

Мы подвели нашу гостью к полкам, заставленным фарфором нашего производства: различными блюдами, штофами, вазами, скульптурой, а также к стене, на которой прикреплены самого разного диаметра и тематики блюда и тарелки. Внимательно всё рассмотрев, уже через пару минут Татьяна замерла перед большим голландским блюдом, на котором был воспроизведен сюжет знаменитой картины Василия Бакшеева «Голубая весна».

- Понравилась?

- Очень! Вы знаете, это - то, что мне надо! Вот я сейчас это поняла.

- Может, Вы посмотрите что-то ещё? У нас…

- Нет-нет, я уверена, я возьму именно это блюдо! В нём есть нечто… созвучное мне, скорее, даже моему настроению что ли?... Состоянию… Понимаете, я сейчас сама внутри, ну, Вы понимаете, тоже ощущаю… весну! Внутри меня пробуждается новое, будто новый росток – кстати, у меня будет мальчик!

- Поздравляем!

- Спасибо! И знаете, я как будто подпитываю этот росток своими корнями! Сама питаюсь новыми вешними соками земли, - вот, как на блюде эти берёзки из освободившейся недавно из-под снежного покрова тёплой земли с прошлогодней охристой травой и молодыми зелёными стрелками новой травы. И белая  берёзовая береста, и ломаные ветви с ещё не появившимися зелёными побегами, и всё такое сиреневое – всё так неотвратимо уверено струится от земли вверх…. Да, именно струится в свежем воздухе, уже хорошо прогреваемом весенним солнцем. Солнца в картине нет, но тепло его лучей чувствуется… . Зима кончилась, снега сошли, пришло тепло. Впереди лето, впереди только хорошее! Поверьте, я чувствую! Знаете, такое радостное чувство, что… всё будет хорошо!

- Не сомневайтесь, всё действительно будет хорошо! Бакшеев в своё время написал проникновенные строчки: «Когда бродишь среди природы, видишь в поле, в лесу, в облаках движение, все дышит, все живет, и как ясно, просто это явление жизни! Сколько блаженства, счастья видеть летом, как солнце заливает своими лучами поля, леса, воды и небо! Запах земли, аромат леса – какое это очарование! Появляется страстное желание передать это на холсте. Передать проявление жизни, ее трепет».

- Потрясающе!

                - Да! Понимаете, эта работа – глубоко прочувствованный рассказ о вечно юной природе. Прекрасно переданы здесь ясная голубизна небес, проглядывающих сквозь хрупкие, еще не зазеленевшие ветви, нежные где-то голубоватые, где-то охристые, где-то розоватые стволы берез, пробуждающаяся к жизни земля, согретая первыми теплыми лучами. Художественный образ этого тонкого живописного произведения излучает покой. Вместе с тем в нем много бодрости, свежести...

                 - Это точно для меня!

                  - Пространство спокойно уходит в глубь картины, что сообщает композиции уравновешенность и соразмерность. Группы деревьев первого плана словно не пускают зрителя углубиться в березовую рощу, задерживая его внимание, предлагая полюбоваться белизной стволов, их прихотливым, живыми трепетным рисунком. Колорит картины усиливает общее настроение покоя, ясности и просветленности. Сочетание неуловимых оттенков голубых, розовых, палевых, золотистых тонов рождает чувство чистоты и свежести проснувшейся после долгого сна природы. С бесподобным мастерством сочетается желтизна прошлогодней листвы, сиреневатая дымка, окутавшая дальний лес, звонкая голубизна неба и чистая белизна деревьев. Эти четыре основных цвета, данные не локально, а с бесчисленным числом тональных переходов, создают звучный и вместе с тем тонкий и гармоничный красочный аккорд.

- Благодарю Вас за столь созвучную мне вещь – произведение искусства, которое теперь будет радовать нас с мужем и… нашего мальчика! Это блюдо несомненно украсит наш интерьер!...

Вот такая история.

                                                                                              Кон. Семёнов                                  

По сюжету картины Айвазовского «Ледяные горы в Антарктиде»

                                   (блюдо, голландский фарфор)

                 Иван Айвазовский – величайший маринист в мире. Множество своих картин Айвазовский посвятил истории российского флота. Они изображают не только военные баталии и победы, но и вполне мирные события, выдающиеся по своему значению.  После окончания Балканской войны  Айвазовский  редко уже  обращался  к батальному  жанру.  Времена  парусного  флота  миновали.  На  смену  искусно сработанным кораблям,  которые  воображением  художника  воспринимались  как неотъемлемая и прекрасная часть вольной морской стихии,  пришел  броненосный флот, обитый металлом,  с  дымящими  пароходными  трубами.  Это  была  новая эстетика, которую призваны были воспевать художники следующих поколений.  Но на картинах  Айвазовского  по-прежнему  сливались  воедино  с  морем  гордые  и прекрасные парусники.

               Дружба Айвазовского с российским морским флотом не  прерывалась  в течение  всей  жизни  художника. Моряки  платили  ему  ответной   искренней любовью. Не однажды по их приглашению он принимал  участие  в  самых  разных плаваниях. Интересен потрясающий факт, как-то, специально для него в мирное время с корабельных  пушек  стреляли ядрами, чтобы художник мог наблюдать,  как  рикошетом  они  летят  по  глади воды. Зритель может и сегодня восхищаться натурализмом, изображённого художником.

Перед Вами – переложение для фарфора уникальной картины великого живописца. В 1870 году, когда отмечалось 50-летие открытия Антарктиды русскими мореплавателями Ф.Ф. Беллинсгаузеном и М.П. Лазаревым, Айвазовский написал первое в мире живописное полотно, изображающее полярные льды, — «Ледяные горы в Антарктиде».

Своё путешествие из северного полушария в южное экспедиция начала летом, а завершила зимой. Это было неслучайно, поскольку, когда  русские корабли достигли южной части планеты, там начиналось лето, а это способствовало более эффективному продвижению судов на юг. Перед зрителем - картина антарктического лета! Обратите внимание, несмотря на низкие температуры приполярной области, и влажность, приносимую прибрежным океаном, восхитительная цветовая гамма и эффект сияния льдов создают радостную  феерию, которую можно даже сравнить со знаменитым северным сиянием! В то же время,  ощущение покоя в этой работе возникает через выбранный сюжет изображения бухты. Именно прибрежной бухты - бухты нового материка! Выбран момент, когда открытие уже свершилось и наступила передышка и осмысление достигнутого участниками экспедиции.  

Глядя на это блюдо, испытываешь, своего рода, состояние медитации. Завораживает характерная для этих широт свежесть прозрачность красок, божественная чистота сине-сиренево-розовых оттенков неба и контрастность оттенков океанской воды, от тёмно-кобальтового до светло-салатового.

В антарктическом пейзаже нет ничего застывшего, в нём всё живёт, всё ипрессионистически дышит и всё движется.  Движение цветных облаков в небе, бурный плеск почти прозрачных прибрежных вод на первом плане, создающих (к сожалению, это не очень хорошо видно на фото) лёгкую воздушную белоснежную пену. Даже огромные ледяные глыбы не лишены иллюзии движения. Это подчёркивает кажущийся маленьким и почти прозрачным айсберг, дрейфующий на самом дальнем плане, на горизонте. Мощные сосульки, свисающие навстречу бьющимся о берег океанским волнам. И зритель реально слышит успокаивающий шум антарктического прибоя. Гармония сосуществования воды и льда, льда – ледяных вершин и пиков - и раскинувшегося южного неба как некая аллегория попеременного бытия жизни и сна, таинственного со-бытия дольнего и горнего! Да позволится такое сравнение, эта гармония сродни высоким гармониям прелюдий И.С.Баха.

Изображённое на блюде кажется огромным полупрозрачным полудрагоценным минералом. В его недрах, словно в янтаре застыло  древней насекомое – трёхмачтовый шлюп, дрейфующий среди льдов Антарктиды!

Картина  «Ледяные  горы в Антарктиде», которую художник посвятил  славной странице  истории российского  флота, была исполнена  в  память  о  русской географической экспедиции  к  берегам неизведанного и таинственного южного континента,  предпринятой  в  1819-1820  годах. Эта экспедиция, предприняв  беспримерный  по  трудности переход к берегам ледяного  континента,  подтвердила  его  существование. Возглавлял экспедицию адмирал Беллинсгаузен, который ещё в  1803—1806 гг. принял участие в первом русском кругосветном путешествии на корабле «Надежда» под руководством Ивана Крузенштерна. Родившийся на острове Сааремаа, Беллинсгаузен писал: «Я родился среди моря. Как рыба не может жить без воды, так и я не могу жить без моря». В своей книге, рассказывающей об антарктическом походе, Беллинсгаузен писал, сколь труден переход: «неведение о льдах, бури, величайшие подымающиеся волны, густая мрачность,  таковой же снег, которые скрывали все о глаз, в сие время наступила ночь; бояться было стыдно, а самый твердый человек внутренне повторял: «Боже спаси!»  

Об этой экспедиции Айвазовский слышал от адмирала М.  П.  Лазарева,  с  которым его связывала многолетняя служба.  В  те  далекие  годы ещё молодой  капитан командовал шлюпом «Мирный». Лазарев совершил за всю жизнь три кругосветных путешествия. Он участвовал в победном Наваринском морском сражении против турок; позднее почти 20 лет командовал Черноморским флотом. Между прочим, среди учеников Лазарева были выдающиеся русские флотоводцы Владимир Корнилов, Павел Нахимов, Владимир Истомин.

               В картине проявилось качество, свойственное, быть может, лишь одному Айвазовскому и никакому другому живописцу. Синтезируя, соединяя множественные впечатления, полученные в самых разных местах и при разных обстоятельствах, он по рассказам друга сумел создать картину, захватывающую своей убедительностью. «Удаление от местности, мной изображаемой, заставляет только явственнее и живее выступать в памяти все подробности в моем воображении. Бурю, виденную мною в Италии, я переношу на какую-нибудь область Крыма или Кавказа; лучом луны, отражавшимся на Босфоре, я освещаю твердыни Севастополя...» - признавался художник.

                   Экспедиция под командованием выдающегося мореплавателя Ф. Ф. Беллинсгаузена на двух парусных шлюпах «Восток» и «Мирный», выйдя четвертого июля 1819 года из Кронштадта, лишь через полгода 16 января 1820 года максимально продвинулась сквозь льды в южные широты. Руководители экспедиции пришли к выводу, что перед ними не просто льды, но – как тогда говорили - «льдинный материк» - Антарктида.

                    Как часто мы можем наблюдать, западная и российская интерпретация событий  истории  весьма разнятся. Наши позиции порой диаметрально противоположны, особенно это связано с национальным престижем,  когда дело касается приоритета  в  различного рода открытиях. Тем паче, если речь идёт об открытии целого континента.  На Западе до сих пор считается, что первенство в открытии Антарктиды  принадлежит Джеймсу Куку.

                    Ещё в середине 18-го века английский военный моряк, исследователь, картограф и первооткрыватель новых земель Джеймс Кук возглавлял три экспедиции по исследованию мирового океана, две из которых были кругосветными. Во время этих экспедиций он совершил ряд географических открытий. Обследовал и нанёс на карту малоизвестные и редко посещаемые до него части Ньюфаундленда и восточного побережья Канады, Австралии, Новой Зеландии, западного побережья Северной Америки, Тихого, Индийского и Атлантического океанов. Джеймс Кук дальше других проник в антарктические воды и почти развенчал миф о гигантской Неведомой Южной Земле. Но и он вынужден был ограничиться лишь предположением: «Я не стану отрицать, что близ полюса может находиться континент или значительная земля. Напротив, я убеждён, что такая земля есть, и возможно, что мы видели часть её. Великие холода, огромное число ледяных островов и плавающих льдов — всё это доказывает, что земля на юге должна быть...». Он даже написал специальный трактат «Доводы в пользу существования земли близ Южного полюса».

Однако честь открыть шестой континент выпала русским мореплавателям. Два имени навсегда вписаны в историю географических открытий: Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен и Михаил Петрович Лазарев. Судьба свела Беллинсгаузена и Лазарева в 1819 г. Морское министерство запланировало экспедицию в высокие широты Южного полушария. Двум хорошо оборудованным кораблям предстояло совершить нелёгкое путешествие. Одним из них, шлюпом «Восток» командовал Беллинсгаузен, другим, - носившим имя «Мирный», — Лазарев. На картине Айвазовского изображён именно шлюп «Мирный», вплотную подошедший к материковым льдам Антарктиды!

Цель экспедиции формулировалась кратко: открытия «в возможной близости Антарктического полюса». Мореплавателям предписывалось исследовать Южную Георгию и Землю Сандвича (ныне Южные Сандвичевы острова, открытые некогда Куком) и «продолжать свои изыскания до отдалённой широты, какой только можно достигнуть», употребляя «всевозможное старание и величайшее усилие для достижения сколь можно ближе к полюсу, отыскивая неизвестные земли». Инструкция была написана «высоким штилем», но никто не знал, как её удастся реализовать на деле.

Однако удача сопутствовала «Востоку» и «Мирному». Был подробно описан остров Южная Георгия; установлено, что Земля Сандвича — не один остров, а целый архипелаг, и самый большой остров архипелага Беллинсгаузен назвал островом Кука. Первые предписания инструкции оказались выполнены. Цель её формулировалась кратко: открытия «в возможной близости Антарктического полюса». Мореплавателям предписывалось исследовать Южную Георгию и Землю Сандвича (ныне Южные Сандвичевы острова, открытые некогда Куком) и «продолжать свои изыскания до отдалённой широты, какой только можно достигнуть», употребляя «всевозможное старание и величайшее усилие для достижения сколь можно ближе к полюсу, отыскивая неизвестные земли».

Уже виднелись на горизонте бесконечные ледяные просторы; вдоль их кромки корабли продолжали путь с запада на восток. 16 января 1821 г. под широтой 68°43' и западной долготой 73° 10' экспедиция открыла гористую землю, названную Берегом Александра I. «Я называю, — пишет Беллинсгаузен, — обретение сие берегом потому, что отдаленность другого конца к югу исчезала за предел зрения нашего. Сей берег покрыт снегом, но осыпи на горах и крутые скалы не имеют снега. Внезапная перемена цвета на поверхности моря подаёт мысль, что берег обширен или, по крайней мере, состоит не из той только части, которая находилась перед глазами нашими».
                И сейчас окончательно еще не доказано, остров ли Земля Александра I или часть материка, но, во всяком случае, даже если это остров, то он тесно примыкает к материку. И у русских путешественников не было сомнений, что перед ними материк.

Не следует путать припайный лед с  материковым льдом.
Именно термины "матерый лед" и "земля" звучат в описании Беллинсгаузена. В его письме Шестакову есть следующие слова: "16 числа… встретили матёрый лёд чрезвычайной высоты… простирался оный так далеко, как могло только достигать зрение… Отсюда продолжили мы свой путь к осту, покушаясь при всякой возможности подойти к зюйду, но всегда встречали ледяной материк… Открылась, наконец, та матёрая на юге земля, которую так долго искали и существование коей сидевшие филозофы в кабинетах своих полагали необходимым для равновесия земного шара". Этим строчки свидетельствуют о том, что русской экспедицией был открыт именно материк.

 27 января 1820 г. они пересекли Южный полярный круг и на следующий день подошли вплотную к ледяному барьеру Антарктического материка. Только более чем через 100 лет эти места снова посетили норвежские исследователи Антарктиды: они назвали их Берегом Принцессы Марты. 28 января Беллинсгаузен записал в своём дневнике: «Продолжая путь на юг, в полдень в широте б9°21'28", долготе 2°14'50" мы встретили льды, которые представлялись нам сквозь шедший снег в виде белых облаков». Пройдя ещё две мили на юго-восток, экспедиция оказалась в «сплошных льдах»; вокруг простиралось «ледяное поле, усеянное буграми».

Корабль Лазарева находился в условиях гораздо лучшей видимости. Капитан наблюдал «матёрый (т. е. очень мощный, сплошной) лёд чрезвычайной высоты», и «простирался оный так далеко, как могло только достигнуть зрение». Этот лёд и был частью ледяного щита Антарктиды. А 28 января 1820 г. вошло в историю как дата открытия Антарктического материка. Ещё два раза (2 и 17 февраля) «Восток» и «Мирный» близко подходили к берегам Антарктиды.
Инструкция предписывала «отыскивать неизвестные земли», но даже самые решительные из её составителей не могли предвидеть столь поразительного её выполнения.
В Южном полушарии приближалась зима. Сместившись к северу, корабли экспедиции бороздили воды Тихого океана в тропических и умеренных широтах. Прошёл год. «Восток» и «Мирный» снова направились к Антарктиде; трижды пересекали они Южный полярный круг.
22 января 1821 г. глазам путешественников предстал неизвестный остров. Беллинсгаузен назвал его островом Петра I — «высоким именем виновника существования в Российской империи военного флота».

28 января в безоблачную, солнечную погоду экипажи кораблей наблюдали гористый берег, простиравшийся к югу за пределы видимости. На географических картах впервые появилась Земля Александра I. Теперь уже не осталось никаких сомнений: Антарктида — не просто гигантский ледяной массив, не «материк льда», как называл его в своём отчёте Беллинсгаузен, а настоящий «земной» материк.

Впрочем, сам он ни разу не говорил об открытии материка. И дело тут не в чувстве ложной скромности: он понимал, что делать окончательные выводы можно, лишь «переступив за борт корабля», проведя исследования на берегу. Ни о размерах, ни об очертаниях континента Ф. Беллинсгаузен не мог составить даже приблизительного представления. На это потребовались многие десятилетия.

Его характер моряка повлиял на строгий, где-то наивный стиль написанной по возвращении из экспедиции Беллинсгаузеном книги «Двухкратные изыскания в Южном Ледовитом океане».

Вот, с небольшими сокращениями, записи, сделанные в корабельном журнале Беллинсгаузеном в те дни, когда шлюпы достигли намеченной цели.
«16 генваря… встретили льды, которые представились нам сквозь шедший тогда снег в виде белых облаков. Мы увидели, что сплошные льды простираются от востока через юг на запад; путь наш вёл прямо в сие ледяное поле, усеянное буграми. Ртуть в барометре, спускаясь, предвещала ещё худшую погоду. Мы поворотили в надежде, что сим направлением не встретим льдов».
Карты показывают, что в момент поворота «Восток» и «Мирный» были на расстоянии всего 20 миль от антарктического берега. «21 генваря… Мы продолжали путь на юг при тихом ветре и ясной погоде. Киты пускали фонтаны, полярные и снежные бурные птицы летали около шлюпов. На юге становилось час от часу светлее. В 1 час пополуночи увидели впереди льды, а в 2 часа уже находились между мелкими плавающими льдинами; далее к югу представилось до пятидесяти ледяных разнообразных громад. Обозревая пространство сего поля на восток, юг и запад, мы не могли видеть пределов оного. Конечно, оно было продолжением того, которое видели в пасмурную погоду 16 генваря, но по причине мрачности и снега хорошенько рассмотреть не могли. В сём месте уже не было никакой возможности продолжать путь далее на юг…»
И в этот раз шлюпы вплотную подошли к Антарктическому материку. Не более 30 миль отделяло их от него. «Хотя в палубе, где жили офицеры и служители, ежедневно протапливали печки и обтирали три раза в сутки потолок (на котором составлялись капли), сырое платье по возможности просушивали наверху, однако ж беспрерывные густые туманы, мокрый снег и слякоть довели нас до того, что мы чувствовали совершенную необходимость в хорошей погоде».
5 февраля корабли, то отклоняясь на север, то снова спускаясь на юг, в очередной раз подошли к закованному в лёд берегу. Путешественник пишет так: «Льды… примыкаются к льду гористому, твёрдо стоящему; закраины оного были перпендикулярны и образовывали заливы, а поверхность возвышалась отлого к югу». Множество полярных птиц вилось над шлюпами. В туманной дали, совсем рядом за кромкой ледника, лежала земля. В конце марта, обогнув по малой дуге около полюса половину земного шара, экспедиция прибыла в австралийский порт Джексон (Сидней).
В Антарктике наступала полярная ночь. Чтобы не терять времени, Лазарев и Беллинсгаузен отправились исследовать южную часть Тихого океана.  «Плавание я расположил так, чтобы на пути принести возможную пользу географии» - объяснил потом командир «Востока» выбранный маршрут…
Он и его товарищ по плаванию были необычными капитанами. Военные люди, они кончили жизнь адмиралами. Слава великого флотоводца пришла к Лазареву. Но в этом плавании они оба выступали как учёные. Их интересовали коралловые острова и образование айсбергов. Беллинсгаузен проводил опыты по замерзанию морской воды и собственноручно чертил карты новых земель.  В своей книге он пишет порой, как поэт: «Хоральные острова, воздвигнутые малыми черепокожными животными, представляют нам огромнейшие на земном шаре здания, ум человеческий изумляющие…», порой как строгий учёный: «Мнение моё о происхождении, составлении и перехождении встречаемых в Южном полушарии плавающих ледяных островов основал я на двухлетнем беспрестанном плавании между оными…». Закончив плавание в тёплых морях, шлюпы в начале 1821 года вновь направились к антарктическим берегам. Им предстояло замкнуть дугу, по которой плыли вокруг полюса корабли. Обойдя вокруг Антарктического материка, Беллинсгаузен и Лазарев пересекли с юга на север Атлантический океан и вернулись в Кронштадт. «В 6 часов утра 24 июля»,— записал Беллинсгаузен, — «достигли Кронштадта, салютовали крепости и стали на якорь на том самом месте, с которого отправились в путь. Отсутствие наше продолжалось 751 день, из сего числа дней мы в разных местах стояли на якоре 224, под парусами находились 527 дней, в сложности прошли всего 86 475 вёрст (пространство сие в 2 раза больше больших кругов на земном шаре). В продолжение плавания нашего обретено 29 островов, в том числе: в южном холодном поясе два, в южном умеренном — восемь, а девятнадцать — в жарком поясе; обретена одна коральная мель с лагуном».

Немецкий географ Петерман (1867г.) писал о путешествии Беллинсгаузена: «За эту заслугу имя Беллинсгаузена можно прямо поставить в ряду с именами Колумба и Магеллана…»

В переложенной на фарфоровое блюдо картине Айвазовского есть праздничное ощущение торжества славы русского флота, победы русских исследователей! Это - необыкновенное сопряжение редкого антарктического пейзажа, исполнительского мастерства живописца и выражения патриотической позиции в героико-историческом диспуте.  

                                                                                                                                Кон. Семёнов

8 октября 2010 г.

Уважаемый зритель! Позвольте поделиться с Вами свежим наблюдением! Я тот, чьи работы Вы  можете видеть на моей странице. Я – художник-живописец по фарфору. Зачастую, бытует мнение, что работа художника и труд, например, оператора башенного крана несоизмеримы по физическим нагрузкам. Возможно. Но, держа кисть в руке, я устаю не меньше! Просто по-другому…

Вот только что я закончил очередной заказ. Он был весьма объёмным и в то же время должен был быть выполнен к определённому сроку.  Ограничение во времени заставляет работать крайне интенсивно: не успеешь – потеряешь заказ! Но этот заказ был особенным – тема - «близкий и далёкий космос». Это сравнительно новая для нашей компании тема. Однако только мы эксклюзивно воспроизводим Виды Космоса на фарфоре.

Я с удовольствием приступил к работе. Стоял август. А Вы помните, каким был прошедший август. Чтобы уложиться в сроки, приходилось вставать в 5 – 5.30 утра почти вслед за солнцем. От сильного задымления порой не было видно не только огромного здания Газпрома, рядом с которым я живу и работаю,  но даже соседних двенадцатиэтажек! Я вставал и, почти не видя за окном земного мира, погружался в бесконечный мир космоса. В моём распоряжении  было множество фотографий реального космоса, сделанных с помощью мощнейших телескопов и со спутников.  С одной стороны стола - у меня палитры с  керамическими красками, которым ещё предстояло под воздействием высоких температур стать яркими, с другой – бесконечно разнообразные многоликие пространства… Пространства, полные далёких солнц, разноцветных звёзд, невероятных по разнообразию планет, а также завораживающих, затягивающих взгляд в свои спиралевидные круговороты звёздных скоплений…  А между ними передо мной ещё пока белый фарфор.  

Однако, мало иметь фото. Специфика данного заказа состояла в подборке и сопряжении нескольких совершенно разных сюжетов и создании общей оригинальной композиции. А это требовало сосредоточения, больше скажу, погружения в конкретные уголки космоса, зафиксированные современной техникой. Встаёшь рано утром. Ещё «не жарко»  –  под 30⁰, за окном дымно  –  всё как сквозь разбавленную сыворотку…  Голову под холодную воду, чтоб проснуться и придти в себя в ежечасно усилившейся жаре. И – в космос!

Садясь за рабочий стол и беря в руку кисть, я становился астронавтом, выходящим в открытый космос.  Да-да, человеком, не пилотирующим космолёт, а прямо так без скафандра, выходящим в открытое космическое пространство. Каждое утро я, подобно герою фэнтези, открывал для себя новые миры, отдалённые от моей комнаты на многие парсеки, на миллионы световых лет.  Новые миры каждый день, поскольку контракт не предусматривал  повторов создаваемых космических сюжетов. Минутная стрелка начинала свой бег, отсчитывая часы рабочего дня, и постепенно начинала исчезать мебель в комнате, стены, окно – да более того, - городской пейзаж за окном переставал существовать для меня. Сначала вокруг резко темнело, и тут же тьма расцвечивалась такой феерической палитрой, краски которой невозможно найти даже в экзотических, не говоря уже о привычных земных пейзажах! Если до этой минуты Вы думали, что космос исключительно чёрный, запомните, Вы сильно ошибались. Космос невероятно наполнен Цветом с большой буквы!

В течение дня я перебирался из центра галактики М31 к её окраинам, от  галактики NGC 1097 к галактике NGC 6946, не приближаясь близко ни к одной звезде, дабы не сгореть от жара её протуберанцев. Зато я часто подробно рассматривал поверхности планет Солнечной системы. Выжженного до крайней степени Меркурия, затянутой ядовитыми облаками светлой Венеры, покрытого величайшими каньонами и ледяными шапками Марса, огромного бушующего гигантскими циклонами Юпитера с его знаменитым «пятном на боку», «окольцованного» Сатурна и т.д. Иногда я спускался на загадочные и красивые малые планеты (Европу, Титан, Ганимед…), на некоторых  из них учёные ожидают найти жизнь!  Но самое интересное, самое красивое – это космические туманности. С земными туманами они не имеют ничего общего. Земной туман – это когда краски, расцвечивающие природу, тускнеют, тают и пропадают вовсе. В космосе - это  гигантские газовые облака, расцвеченные всеми мыслимыми и немыслимыми оттенками цветов радужного спектра и, словно драгоценными самоцветами, пронизанные скоплениями миллиардов звёзд. Цвета в космосе будто усиливают свою интенсивность и широту спектра!  Феерии туманностей по-настоящему завораживают невероятной красотой и бесконечностью глубин, наполненных чужими солнцами! Вслушайтесь в имена туманностей - Крабовидная туманность, Туманность Золотой рыбы, Туманность Бабочки, Голова призрака, Туманность Ириса, Мистическая гора, Туманность Бумеранга, Кошачий глаз, Близнецы, Туманность  Пузырька, Голова лошади,  Туманность Лагуны      … 

   Но самое непредсказуемое происходило со мной, когда я выходил из Космоса, тьфу, - простите, из дома - на улицу. Я же за время работы, как все, продолжал ходить в магазин, гулять с собакой, в конце концов, на работу для того, чтобы обжигать в специальных печах расписанный мною фарфор. Интенсивная и интересная работа вводила меня в состояние лёгкого транса. С лёгким недоумением я смотрел на вполне зелёную траву, серый асфальт, по которому ходят сизари, тополя, людей, передвигавшихся пешком, в автобусах и на метро. И шум листвы, и шумы автобумов, трамваев и даже метро  я  слышал будто сквозь пелену, будто я из дома выходил в скафандре, защищавшем меня толстым непроницаемым стеклом. Мои движения казались мне достаточно странными, необъяснимо медленными, несмотря на быстрый шаг, задаваемый ритмом работы. Я смотрел на себя как бы немного со стороны, не вполне понимая, каким образом  я сейчас здесь, а не там… Там, где мне стало намного привычнее и естественнее – в далёком цветном космосе! Может, Вы видели когда-нибудь хронику высадки американской экспедиции на Луне. Помните, какими странными и нелепыми выглядят движения астронавтов по поверхности спутника Земли? Так вот, такими же мне казались собственные движения, когда я выходил на улицу!     

В  метро в час пик все тесно стоят друг к другу. Случайно посмотрев стоявшей напротив девушке в её красивые зелёные глаза, я думал не о ней, я вспомнил о невероятных цветовых сочетаниях в Галактике «Зелёные глаза».  Вот, я иду из магазина с  сумками. На обочине водитель автобуса из пластиковой бутылки поливает водой разогретое от страшной жары огромное колесо. На раскалённой поверхности диска колеса вода с шипеньем вскипала паром!  А у меня перед глазами в чёрной звёздной тьме парил светящийся сиренево-голубой обод Галактики «Колесо телеги» со звёздно-ало-жёлтым ложем для оси и изумрудно-малиновыми «спицами»! Нещадно палит солнце, и вдруг коже становится легче, -  это большое кучевое облако на какое-то время отделило меня от жгучего августовского светила. «Ну, прямо как туманность «Большое Магелланово облако» - подумал я.

Напряжённый ритм работы засосал меня настолько, настолько увлёкла меня иная космическая реальность, что она в большой степени вытеснила привычную обыденную земную реальность. И лишь, возвратившись домой, переспав ночь, после восхода солнца я возвращался в комфортное теперь уже для меня состояние «астронавта» и  вновь выходил в открытый космос!

Посмотрите ночью в московское  небо! На нём совсем не стало звёзд, одна, две, три, не более. Жаль! Желаю Вам насладиться неповторимой  эстетикой Космоса на фарфоре! Хотя ехидно замечу, что моего августовского опыта художника, избороздившего космические пространства,  Вам не испытатьJ

                                Кон. Семёнов                                                              1 октября 2010   

Живописец,
Художник по фарфору,
Сочинитель,
Философ