Взято отсюда :http://yasko.livejournal.com/507598.html

Е.И. Рерих. Сны и видения. Часть 1.

Рукопись очерка «Сны и видения» хранится в рукописном отделе Международного Центра Рерихов (МЦР). Для публикации взят наиболее полный, авторизованный машинописный вариант. Отдельные части создавались в разное время, и лишь в 1949 г. Елена Ивановна собрала их вместе. Об этом она пишет в письме З.Г.Фосдик от 7 февраля 1949 г. В первом издании этой книги (1993) очерк был опубликован впервые.

http://vk.com/audios-8198542?album_id=40769831

31 января (ст. с.) в С.-Петербурге, в доме на Сергиевской ул., в семье архитектора-академика Ивана Ивановича Шапошникова и его жены Екатерины Васильевны, урожденной Голенищевой-Кутузовой, родилась дочь, названная Еленой<В записях речь идет от третьего лица.>. Появление на свет этой девочки было нежелательно темным силам, и меры были приняты, чтобы пресечь ее рождение. Во время этой беременности мать страдала мучительными приступами тошноты и рвоты; чтобы облегчить их, она начала принимать разные лекарства, часто без ведома врача, и в результате — она опасно занемогла. По совету врачей ее спешно увезли в поместье родителей в Псковской губернии, где продолжительное время мать оставалась настолько слабой, что не могла ходить и целыми днями лежала на диване в комнате, где висела большая картина «Моление о Чаше». Она полюбила эту картину и часто впоследствии вспоминала, жалея, что не увезла ее тогда с собой, и даже уверяла, что в профиль с распущенными волосами девочка напоминает ей Облик, запечатленный на картине.
Физически девочка развивалась нормально, даже ускоренным темпом, ибо начала ходить уже с десяти месяцев и рано начала говорить. И скоро начала проявлять большую чувствительность и чуткость к малейшим оттенкам речи и проявлениям резкости и несправедливости. С трехлетнего возраста внезапно начались приступы необъяснимого плача, который переходил в неистовый крик. Ничто и никто не мог утешить ее. Не помогали угрозы и устрашения. Приступы эти так же внезапно прекращались, как и начинались. Явление это стало постепенно слабеть и к пятилетнему возрасту совершенно прекратилось.

Девочка росла редко чуткой к красоте во всех ее проявлениях, особенно запоминала красоты природы. Также с трехлетнего возраста остались резко запечатленными поразившие ее красивые облики матери и брата.

Брат девочки умер пяти с половиной лет от дифтерита. Девочке уже шел пятый год. Мать стала больше заниматься ею и даже начала, шутя, учить ее читать. Так, девочка по утрам приносила матери в постель газету, и пока мать пила свой чай, девочка, сидя на ее кровати, спрашивала значение крупных букв, в большинстве случаев на столбцах покойников. И незаметно, на газетах, кубиках и картинках, девочка освоилась с азбукой и стала бегло читать. Так же быстро одолела и азбуки, французскую и немецкую; к шести годам свободно читала и даже писала на трех языках.

Несмотря на нянек и разных бонн и учительниц, девочка росла очень самостоятельной и больше всего любила играть и читать в одиночестве. Сверстницы утомляли ее и не оставляли никакого впечатления. Самостоятельность девочки сказывалась также в упорном отказе повторять слова молитвы, которую она и брат ее должны были читать перед сном. Девочка молилась своими словами о том, что ей было ближе всего. В семье существовал рассказ о том, как девочка молилась: «Боженька, спаси и сохрани папу, маму, бабушку и мою корову». (Корова была игрушечная, но настолько большая, что в густой траве ее принимали за теленка, что приводило девочку в восторг.).

Интерес к книгам проявлялся с самых ранних лет. Книги стали лучшими наставниками и друзьями. Первой и самой большой радостью были два тома Библии с иллюстрациями Г[устава] Дорэ. Книги эти были настолько велики, что девочка не могла поднять их. Потому она могла любоваться ими лишь тогда, когда кто-либо из взрослых давал ей их. Но так как книги были дорогие, то ей неохотно разрешали пользоваться ими. Книги эти многие годы были ей источником истинной радости. И когда она подросла, она уже сама, тайком, тащила из кабинета отца толстый том, вся сгибаясь под тяжестью его, тащила в свою комнату, где с замиранием сердца могла снова созерцать любимый Облик Христа и страдать его страданиями.
Среди самых первых книг были и две старинные книги «Путешествия по Центральной Азии и по Дальнему Востоку». Эти два толстенных тома были даны в полное распоряжение девочки, ибо они служили ей вместо подушек на стуле за большим столом. Она любила рассматривать их, ибо они были обильно иллюстрированы, и таким образом девочка рано познакомилась с природою, этнографией и жизнью Дальнего Востока, что, конечно, оставило свой след в воображении и сознании, еще не загроможденном бездарными и лживыми сочинениями для детей. Неизгладимое впечатление произвели страницы описания и иллюстраций всевозможных пыток и казней в Китае и Японии. Они поселили в сердце чувство опасения и недоверия к этим двум народностям. Возможно, что и острое отвращение ко всякой жестокости, которое так болезненно отражалось на нервной чувствительности девочки, имело начало в этих первых впечатлениях, полученных из этих книг.

И в последующие годы любимым занятием осталось чтение, читала, как говорится, запоем, так сильно переживая горе и радость книжных героев, что почти заболевала. Горько рыдала над судьбой Милы и Ноли (Кота Мурлыки) и много дней была подавлена тоскою. Рядом с такими книгами, как «История Кусочка Хлеба», «Самодеятельность Смайльса», любила все книги Густава Эмара, Марка Твена и Александра Дюма — «Граф Монте Кристо», «Три мушкетера», «Ракомболь» Понсон дю Террай, «Мученики Науки» и «Дети Капитана Гранта».
Очень рано девочка начала видеть значительные сны и даже видения. Уже шести лет она имела необыкновенное переживание, которое на всю жизнь запечатлелось в ее сердце, почти не теряя своей первоначальной свежести и силы чувства. Произошло это позднею весною. Родители ее переехали на дачу в Павловск, и в первое же утро девочка, встав раньше обыкновенного, побежала в парк, к небольшому пруду, где жили золотые рыбки. Утро выдалось чудесное, воздух как бы дрожал и сверкал в лучах солнца, и сама природа, казалось, облеклась в праздничное одеяние, и синева неба была особенно глубока. Девочка, стоя на пристани, всеми фибрами своего существа вбирала красоту и радость жизни. Взгляд ее остановился на распустившейся яблоне, стоявшей на противоположном берегу, и на фоне ее девочка увидела высокую мужскую фигуру в белом одеянии, и в сознании ее мгновенно встало воспоминание, что где-то далеко живет Учитель Света. Сердце девочки затрепетало, и радость ее перешла в восторг, все существо ее потянулось к этому далекому, любимому и Прекрасному Облику.

Одним из первых снов, запечатлевшихся в сознании девочки, было сумрачное видение темного, бурного моря с низко нависшими над ним грозными тучами, прорезываемыми частыми молниями. Водная стихия вздымалась, и казалось, вот-вот сольется с небесами, и водная стена зальет все живущее. Девочка стояла на берегу и в неописуемой тоске и жути всматривалась в эту развернувшуюся перед ней мрачную картину в надежде увидеть какую-либо светлую точку, какую-либо помощь, и вот на красно-огненном фоне туч показался вдали Старец, окруженный мягким сиянием, в светлой рясе с темнеющими на ней крестами и Сам весь светлый, с белой же бородой. Старец был высок ростом и держал посох в правой руке. Он шел спокойно по бурному морю, как бы скользя поверх валов. Девочка вся встрепенулась. Сердце подсказало ей, что Старец шел к ней на помощь, и вся жуть и тоска мгновенно оставили ее. В своем детском представлении она решила, что Сам Бог явился ей в этом чудесном Образе — Сергия Радонежского, как она узнала потом.

Предчувствие катастрофы, гибели Земли преследовало ее с самого раннего детства. Может быть, оно было отчасти навеяно иллюстрациями грозных потопов в Библии или же чувствознание было пробуждено ими, но сознание это временами настолько сильно овладевало ею, что она испытывала острые приступы тоски и видела сны, подтверждавшие ее предчувствия.
Так, один сон, с некоторым вариантом, повторялся не раз. Море и небо желто-серого, унылого тона; налетает буря, вздымаются огромные волны; одна гигантская волна, неся на гребне одинокий корабль, обрушивается и затопляет всю землю, но корабль на гребне ее остался невредимым.

Второй сон — девочка стоит у окна, со страхом всматривается в темно-желтое небо, сумерки быстро сгущаются. Она замечает странные явления: стаи птиц, ласточек, с визгом низко летают над землею, животные и люди в беспокойстве спешат спрятаться по домам. Отчетливо помнится татарин с мешком за плечами, быстро ныряющий под ворота. Раздается оглушительный удар грома или гигантского взрыва, и земля начинает колебаться. Девочка в ужасе вбегает в соседнюю комнату, где находились ее родители, и говорит им: «Разве вы не видите, что земля гибнет, наступил конец мира!»

На седьмом году — видение наяву необычайной яркости и красочности. Осенний вечер, девочка с ногами сидит на подоконнике большого окна. На коленях лежит раскрытая французская хрестоматия Марго; к завтрашнему дню нужно выучить урок — стихи «Веселый Зяблик». Но девочка в книгу не смотрит, внимание ее привлечено звездным небом. В этой же комнате у стола сидит ее мать, стол накрыт к вечернему чаю. Вдруг девочка вскрикивает: «Мама, мама, посмотри, какое огромное знамя развернулось на небе и свернулось петлей!» Русское трехцветное знамя широко раскинулось на вечернем небе в виде заглавного свитка<Так в тексте.> на старинных гравюрах, причем все три тона были как-то особенно красивы и ярки — синий, бело-серебряный и пурпуровый. Мать подошла к окну, но сколько ни всматривалась, ничего не смогла увидеть, к великому огорчению девочки. Но явление было настолько ярко и мощно своими размерами и яркостью, что и посейчас оно стоит в сознании во всей своей живости, как и тогда. Конечно, явление было приписано болезненному состоянию, и девочку немедленно уложили в постель. Но никакого заболевания не последовало.

Во время довольно частых заболеваний как бы простудного характера — ложного крупа, по определению врачей, — девочку преследовало одно видение: при повышении температуры зрение ее становилось особенным, оно проникало сквозь стены, и она видела, как входная дверь их квартиры открывалась, входили два Великана. Один, немного выше, всегда шел впереди, слегка прикрывая собою второго. Эти Великаны проходили длинным коридором и входили в ее комнату, садились в ногах ее постели и начинали тянуть серебряную нить, которую они извлекали из ее левого бока. Причем больший Великан передавал нить другому, сидевшему сзади и наматывавшему ее. Несмотря на то, что первый Великан всегда ласково улыбался, девочка слегка опасалась их, ей казалось, что они за эту нить хотят притянуть ее к себе, и если им это удастся, то она умрет. Первый, больший ростом Великан имел синие глаза и темно-русые волосы, тогда как голова другого была темнее и сам Он был тоньше. Одеты они были, как ей казалось тогда, в сюртуки, теперь [знаю], что это были индусские ачканы. Видение это повторялось лет до девяти. Иногда девочка близко видела только головы этих Великанов, слегка склонившихся над нею и пристально всматривающихся в нее. Она опасалась их, но не очень, ибо эти видения были не длительны.

Сон в детстве — Обширный Храм, много колонн с резьбой. Резьба орнамента состоит из человечков и животных. Все освещено ровным золотистым светом. Девочка с двоюродным братом, неразлучным спутником ее детства, Степой Митусовым, верхом на крошечных лошадках объезжают колонны, рассматривая странные фигурки. (Позднее в Индии встретила подобные строения).

Видение на седьмом году. Днем, часов около трех, маленькую сестренку укладывали спать в детской. Кормилица и няня обыкновенно уходили в людскую, девочка же занималась в комнате француженки. Забыв нужную ей книжку в детской, девочка побежала за ней. Войдя в комнату, девочка была поражена необыкновенно приятным голубым полусветом от спущенных штор, через которые светило солнце, и ее потянуло остаться и прилечь на постель. Сколько минут или даже секунд пролежала она, впитывая в себя эту тишину, трудно сказать, как вдруг она услышала тонкий, чистый звук, как бы от маленького серебряного или хрустального колокольчика. Девочка насторожилась и увидела, как от окна отделилась голубоватая тонкая женская фигура, вся закутанная в длинные светлые одежды, и, скользя по воздуху вдоль стены, где стояла кроватка сестры, пролетела над ней и исчезла. Движения ее сопровождались этим мягким звоном. В сознании девочки встало — это смерть пролетела, и сестренка недолго проживет. Сестра умерла пяти лет.

Сон немного позднее. Большая фигура Христа на розовато-лиловом фоне, окруженная тремя маленькими ангелами. Один — над головой Христа, девочка узнала в нем своего умершего брата; второй — ее сестра, держится около плеча Христа, и третий — сама девочка, у ног Христа, ухватившаяся за Его одежды. Поняла, что брат умер, потому может летать, сестра уже поднялась и скоро улетит, она же останется привязанной к земле.
Сон через несколько дней после смерти бабушки (1888). Девочке было уже 9 лет. Она видит, что в их гостиную входит бабушка, садится в кресло, подзывает ее и сажает к себе на колени. Затем достает остро пахнущую тряпицу, пропитанную веществом, которое ставили около умершей, и пытается наложить на ее обнаженную ножку. Но девочка с ужасом соскакивает с ее колен, сознает, что бабушка умерла, а это кто-то другой в ее облике, и если эта остро пахнущая тряпица коснется ее, то она умрет. Бежит в детскую сказать о приходе странной бабушки и вдруг останавливается — из гостиной неслись тяжелые аккорды траурного марша. Девочка в страстном возбуждении говорит: «Няня, слышишь, слышишь, что она играет! К нам пришла смерть». Сон этот был за год с небольшим до смерти сестры.
С самого раннего детства были определенные предчувствия как мелких, близко касающихся происшествий, так и крупных событий.

Недели за две до пожара в их доме девочка тосковала, определенно зная о неминуемости пожара в их доме. В день несчастья мать уехала в театр, отец после обеда лег отдыхать, она же, не находя себе места от растущей мучительной тревоги, зашла в детскую, где укладывали спать маленькую сестру. На дворе раздались крики, француженка (Мадам Лелонг) бросилась к окну, раздвинула шторы, и красное зарево осветило всю комнату. В одной из квартир прислуга опрокинула керосиновую лампу. Тогда выгорело семь квартир в доме, были и человеческие жертвы, но квартира девочки не пострадала. Почти всю ночь девочка просидела на подоконнике окна, наблюдая за тяжелыми картинами.

Мучительное сознание сравнительно скорой смерти отца пробудилось приблизительно лет за десять до его кончины. Оно подтверждалось снами, в которых отец всегда внезапно умирал. Потому, когда по вечерам отец долго не возвращался, она не могла заснуть, пока не услышит стук парадной двери и характерные шаги отца по лестнице. Отец умер внезапно от паралича сердца.
Последний сон о смерти отца девочка видела месяца за четыре до его ухода. Вся семья, включая и сироту, племянницу Варю Брадфорд, собиралась поехать весною за границу. Об этом шли постоянные разговоры, намечались интересные места для посещения и велись приготовления. Девочке только что исполнилось 19 лет, и она видит сон, что она с отцом едет в поезде, остановились у какой-то станции, будто в Тироли. Девочка вышла из вагона и зовет отца, но отец замешкался, и в это время сильный подземный удар взрывает площадь, где стоял поезд, и поезд проваливается и засыпается землей. В ужасе она бежит к служащим на станции и умоляет их скорее откопать вагон, где остался ее отец. Несколько рабочих с ломами и лопатами идут за нею, начинают ударять ломами о каменистую землю, она уже слышит, как звенят удары о крышу вагона, где заживо погребен ее отец, но внезапно рабочие прекращают работу и говорят ей: «Мы больше копать не будем, это слишком опасно, если мы продолжим, то соседние горы обрушатся на нас». Проснулась в страшной тоске. Поняла, что смерть отца близка. И когда месяца через два у отца случился припадок грудной жабы, благополучно разрешившийся, то, несмотря на уверения врачей, что опасность миновала, она твердо знала, что отец доживает последние дни. Через две недели отец умер во сне от паралича сердца, как было указано в первых снах, за несколько лет до тяжкого дня.
На четырнадцатом году, за три дня до смерти не любившей ее тетки, сестры отца (вдовы англичанина на русской службе, генерала Брадфорда), девочка видит во сне эту тетку, как всегда в длинных черных одеждах, делавших ее похожей на суровую монахиню. Тетка приходит в их дом и бросает в девочку маленькую, но ядовитую змейку, которая жалит девочку в ногу.
Тетка эта завещала родителям девочки внучку-сироту, которая и жила потом у них в доме, кончая свое образование, завидуя и не любя их всех.

Впоследствии она действительно ужалила, не причинив особого вреда.

С самого раннего детства предчувствовала, знала как мелкие, так и крупные события. Знала результаты русско-японской войны. Также знала, что война 1914 г. окончится поражением Германии. Знала, что ужасы революции не коснутся ее ближайшей семьи.
Знала, когда и где обстоятельства будут благоприятны. Всегда знала, как надо поступить. Хорошо разбиралась в людях.

Острое осознание, как бы мгновенно изменившее намечавшийся гневливый, вспыльчивый характер, явилось на седьмом году. Это переживание остро запечатлелось на многие годы.
Девочка с книжкой полулежит на длинной кушетке. Входит девушка-горничная с вязанкой дров топить печку и начинает задирать и дразнить девочку: «Не стыдно ли барышне валяться посреди дня?»… Девочка, оскорбленная несправедливым обвинением, чувствовавшая ее лицемерную природу и не любившая ее, обзывает ее дурой, лисой, Лизкой-подлизкой… Но внезапно поток этот остановлен, в сознании ясно, четко встает вся грубость, непристойность и нелепость подобного сквернословия, и настолько сознание это овладело ею, что с этого дня все грубые, скверные выражения были забыты.

Всегда особенно болезненно реагировала на малейшую несправедливость.

Очень различно относилась к людям. Некоторые лица вызывали сильнейшее физическое отвращение, сопровождавшееся иногда содроганием и трепетом всего организма; лицо покрывалось пятнами, и ощущалась мучительная тошнота. Причем люди, возбуждавшие подобное чувство, с точки зрения окружающих, были самыми обыкновенными людьми, но у всех был нечистый взгляд. Девочка рано усвоила разницу во взглядах и не терпела людей с похотливым выражением. Также болезненно не любила всякие двусмысленные словечки и анекдоты.
Также следует отметить совершенно исключительную, почти болезненную стыдливость и отвращение ко всем функциям человеческого организма. Также и большую брезгливость.
Так, долгое время, можно сказать до зрелого возраста, мысль, что кто-то может увидеть или узнать, что ей нужно удалиться из-за естественной физической потребности, была настолько мучительна, что она приучила себя к минимальной функции.

В детстве очень не любила, боялась темноты. Никогда не позволяла спускать штор в своей комнате. Боялась не столько самой темноты, как впечатления слепоты. С девяти лет спала одна в большой комнате, отделенной от других спален длинным коридором. Часто долго не могла заснуть, вздрагивая от малейшего шороха и стука, и, судорожно зажав в руке крестильный крестик, твердо верила, что все страшные вещи, которые она может увидеть, не причинят ей никакого вреда, пока крестик в ее руке. Но настолько стыдилась своего страха, что ни разу не призналась в этом. Сравнительно скоро научилась все страшные шорохи, трески и стуки объяснять естественными причинами и даже полюбила это занятие отгадывания.

Приблизительно около семи, восьми лет обратила внимание на появление необычайно красивых и ярких световых образований. Появлялись они обычно по вечерам или в полутемной комнате, когда девочка закрывала глаза. Особенно ярко вспоминается один вечер: девочка сидит в глубоком кресле с одной из любимейших книг, уже много раз читанной, — «История Кусочка Хлеба»; комната-гостиная вся в желто-красных тонах, большая лампа под тяжелым японским абажуром бросает красный свет. Девочка задумчиво уставилась на противоположную стену, покрытую золотистым штофом, освещенную красноватыми отблесками от лампы, и скоро заметила, как на этом фоне поплыли яркие, необычайной чистоты световые образования — синие, лиловые, пурпуровые, зеленые, желтые и серебристые. Они неожиданно появлялись и все время в движении меняли свои очертания и так же незаметно, неожиданно исчезали. Иногда они, рождаясь в пространстве, как бы неслись на нее и на недалеком расстоянии от нее разворачивались в самые причудливые формы. Девочка как-то рассказала матери, но это явление было приписано воспалительному состоянию глаз.

Также любила она занятие, которое называла — смотреть персидские ковры. Оно состояло в следующем: закрывала глаза и слегка нажимала глазные яблоки — сейчас же начинали появляться чудесные, красочные световые сплетения изумительных тонов и рисунков, все время меняясь от густых насыщенных тонов до тончайших радужно-светлых. Очень любила заниматься этим лежа в постели, перед тем как заснуть. Но и днем это явление легко вызывалось, особенно красивы бывали эти образования в солнечные дни.

Потребность к красочным изображениям была сильна. При кабинете отца имелась небольшая комната, где стояли огромные папки с чертежами, орнаментами и архитектурными зданиями. Девочка любила забраться в эту комнату тайком, ибо это не поощрялось. Здесь, сидя на полу, она рассматривала красочные детали и орнаменты дворцов Альгамбры и Гренады… Папки эти своими размерами были много больше самой девочки, и часто нужная папка находилась заставленной другими, потому предприятие это было всегда сопряжено с опасностью крушения всех папок и невозможностью поставить нужную папку на прежнее место, что могло вызвать удивление отца и на долгое время прекратить радость.

Учение давалось очень легко, к семи годам девочка читала и писала на трех языках. Память за все время учения была замечательная. Учителя производили опыты и поражались, ибо девочке было достаточно один раз прочесть небольшое стихотворение или отрывок прозы, чтобы она могла повторить его слово в слово. Причем особенно легко запоминались стихи на французском языке, потом на немецком, русские стояли на последнем месте.
Все предметы давались одинаково легко, но очень тяготилась уроками по Закону Божьему, особенно не любила учить богослужения, несмотря на то, что по природе была скорее религиозной и трогательно любила Образ Христа. Он жил в сердце с самого раннего детства, и крестик, носимый девочкой во Имя Его, был лучшей защитой ей тогда от страхов.
Девяти лет девочка поступила в первый класс Мариинской женской гимназии. Здесь в продолжение семи лет страдала от умучения детьми. Одноклассницы и старшие ученицы не давали прохода, зацеловывая девочку до слез. Классным наставницам приходилось принимать меры для ограждения, но не получившие возможность приблизиться поджидали ее на дворе у выхода, чтобы продолжить свое умучение. По мере того как девочка росла, явление такого мучительства не уменьшалось и распространилось на младшие классы. Обожание это выливалось не только в посвящение стихов и поднесение цветов, но переносилось и на предметы, окружавшие ее. Тайком отрезали куски ленты от передника или косы, а то и самые волосы. При остро развитой брезгливости девочке очень тяжело было переносить эти многочисленные прикосновения. Часто со слезами девочка просила не прикасаться к ней.

Приблизительно около двенадцати лет вспыхнуло сознание о существовании Учителя Света и уже не оставляло девочку продолжительное время. Причем особенно интенсивно проявлялось оно в период от 11 до 13 лет. В сознании четко вставал Образ Учителя, владеющего неограниченным знанием. Девочка ясно представляла себя ученицей этого Учителя и как бы живущей в Его доме и учащейся под Его наблюдением. Так же определенно знала, что Учитель был занят ускорением какого-то физиологического процесса в ее организме и развитие это происходило под Его непосредственным наблюдением. Целые длительные периоды сознание это не покидало ее. Вечерами девочка торопилась уйти к себе. В тишине и одиночестве ярко вставали картины общения с Учителем. Видела себя гуляющей с ним по саду, сидящей на скамеечке у Его ног и слушающей Его слова о страданиях Земли и бедствиях человечества, о подвиге и сострадании к обездоленным. Облик Учителя сливался с Образом Христа, но девочка боялась признаться в этом.

Около девятилетнего возраста и даже раньше в девочке проснулась острая жалость ко всем несчастным и обездоленным. Часто вечерами, уже лежа в постели, девочка представляла себе, как она с ворохом теплых вещей идет в зимнюю стужу по темным улицам и, находя полузамерзших детей или же стариков, укутывает их и везет к себе домой, чтобы напоить горячим чаем с вареньем и булочками. И так живо представляла себе радость спасенных в ее воображении людей, что приходила в восторженное состояние и проливала слезы умиления.
Несколько позднее девочка никак не могла понять, как люди могут допускать существование нищих. В ее сознание не укладывалась такая вопиющая несправедливость, как существование людей, не имеющих ни угла, ни куска хлеба, тогда как страна могла давать всего вдоволь. Как могло правительство не заботиться, чтобы все были сыты, обуты и имели работу!
Тогда же зарождались мысли об Ордене или Общине Сестер, которые несли бы в народ знание и помощь скорую и необходимую по всем отраслям жизни. Вставали мысли и об устройстве нечто вроде ясель или детских садов. Думалось и о лучших условиях для семей фабричных рабочих; конечно, такие мысли зарождались под влиянием рассказов кормилицы девочки, которая была замужем за рабочим на Путиловском заводе. Кормилица продолжала навещать родителей девочки в дни больших праздников, и девочка живо интересовалась бытом рабочих и, слушая эти рассказы, приходила в ужас от такого каторжного существования при ничтожной оплате труда. И все вороха теплых вещей, которыми девочка наделяла в своем воображении встречных полузамерзших детей, она могла уделить наяву своей кормилице и ее многочисленной семье.

В период от девяти до двенадцатилетнего возраста девочка раза три видела один и тот же сон, который каждый раз оставлял в ней ощущение большой жути и тоски, хотя, по-видимости, ничего страшного в нем не было. Но страшен был скрытый смысл его, и этот смысл открывался девочке.

Девочка видела себя стоящей у окна комнаты, выходившей во двор большого дома. Девочка смотрит в освещенное окно противоположной стены дома и видит мужскую фигуру в английской рубашке с засученными рукавами, слегка наклонившуюся над каким-то станком или аппаратом, напоминающим теперь свитчборд<Распределительный щит.> на электрических станциях. Облик этого человека не грубый и даже скорее утонченный, интеллигентный, но, глядя на него и на быстрые уверенные движения его рук, ярая тоска сжимает сердце девочки, и она сознает, что человек этот занят какой-то страшной работой на разрушение мира.
Позднее девочке стало казаться, что ей был показан символ рабочих, которые подымут жестокую революцию и погубят весь мир.

Но с уявлением Армагеддона смысл этого сна стал еще страшнее, ибо девочка узнала в показанном ей облике — врага рода человеческого. Ей была явлена его работа над изысканием страшной силы, могущей взорвать всю планету. Он уже тогда работал над уявлением этой, поистине, адской силы руками безответственных людей.

Сон на 14-м году в ночь на 24 июня, когда на Руси празднуют Ивана Купалу. Девочка видела себя в подвенечном платье и вуали в большой пустой церкви, стоящей на коленях перед большим образом Казанской Богоматери. Вся церковь, за исключением этого Образа, освещенного многочисленными свечами, тонула в полумраке. Слева от Образа, уходя в тень, стояла высокая мужская фигура, резко выделялся матовый, тонкий профиль и черные, волнистые волосы, откинутые ото лба. Было сознание полного одиночества, все было оставлено, чтобы уйти с этим человеком.
Сильная и яркая черта в характере девочки — страстная любовь к природе и к одиночеству — четко, определенно обозначилась с самого раннего детства. Самые счастливые минуты и часы вспоминаются именно во время такого одиночества или при одиноком любовании природою. Девочка страстно любила встречать утро в природе, когда она, до начала неизбежных ежедневных занятий с разными учительницами, могла одна пробежать в любимые места сада и насладиться тишиною и красотою утра.

Уже будучи семнадцатилетнею девушкой, получив от матери разрешение выезжать по утрам на велосипеде в парк по определенным аллеям, с восторгом пользовалась этим часом, чтобы в одиночестве вбирать чистую утреннюю солнечную прану и любоваться всегда новой красотой окружающей природы.

На семнадцатом году в сознании девочки произошел новый резкий перелом. Пошлость и пустота окружавшей ее жизни ярко встали в сознании. Ее стремление к высшему знанию не находило отклика ни в ком. Мать считала это совершенно излишним, отец лучше понимал ее, но все же не разрешал ей поступать на Высшие курсы, опасаясь приближения и увлечения революционными идеями. Ей было разрешено продолжать уроки музыки, но дома, совершенствоваться в языках с малосведущими француженками или англичанками, тоже дома. Окружавшая девочку так называемая «золотая молодежь», за редкими исключениями, ничего не могла дать ей. Единственным тогда огоньком явился двоюродный брат Степа Митусов, спутник ее детства. Он приносил некоторые неплохие книги модных поэтов и мыслителей и знакомил с новыми веяниями в искусстве, главным образом в музыке. Но все это не удовлетворяло ее духовных потребностей, не уясняло смысла жизни, девочка почти что занемогла нервным расстройством. Никого не хотела видеть, перестала «выезжать» и целыми днями в полной апатии лежала на кушетке, отвернувшись к стене. Временами она испытывала такую смертельную тоску, что начинала громко стонать, от усиленных вздохов и выдохов тело ее наполнялось мурашками, как бы острыми иглами, и начинало коченеть. Дыхание с трудом выходило из судорожно сжатого рта. С трудом можно было влить горячий чай с коньяком, чтобы отогреть закоченевшие конечности и смягчить спазмы. По совету врачей ее увезли за границу, в Ниццу, лечиться душами Шарко. Перемена климата и, главным образом, новые впечатления, а также предоставленная ей некоторая свобода вернули ее к радости жизни.
После семнадцати лет началась серия снов с точными указаниями незначительных, как казалось тогда, происшествий. Так, например, девочка брала уроки музыки у проф. С. Малоземовой и ездила на уроки в сопровождении горничной. Накануне дня урока девочка видит сон, что она приезжает, как всегда, в сопровождении девушки и навстречу им выходит сама Малоземова и говорит: «Сегодня урок будет не в зале, но в моей комнате». Проснувшись, девочка рассказала свой сон пришедшей ее будить горничной. Но каково же было их удивление, когда Малоземова встретила их словами, сказанными ею девочке во сне… Причина такой перемены была в полотерах, натиравших пол в зале, где обычно происходил урок.
Сон в 1898 году, через несколько месяцев после смерти отца. Девочка видит себя в красном платье в помещении небольшого деревянного дома. Помещение заполнено родственниками. Посреди дома — деревянная лестница, ведущая в следующий этаж. Входит отец девочки и уводит ее из полного помещения. Они подымаются по лестнице на площадку и входят в комнату с необыкновенно длинным и большим окном. Отец широким жестом движения руки указывает ей на простор, расстилавшийся за окном. Помнится почти необозримая долина, вдали горы и холмы. Внимание привлекает одинокое могучее дерево, стоявшее не так далеко от дома, — дерево это напоминало кедр.

Подобные просторы видела много позднее при проезде через Сибирь.

Сон в ночь на 14 янв[аря] 1901 года — в трудное время невыясненных обстоятельств в связи с замужеством. Легла спать с мыслью, что, может быть, отец придет и скажет ей — как и когда все разрешится? И вот она видит: Павловский вокзал, она стоит на перроне и ждет поезда, приезда отца. Подходит телеграфист и подает ей телеграмму, в которой она читает: «Прибуду сейчас — отец». Она подымает голову и видит идущего к ней отца. Отец подходит, берет ее за руки и говорит: «К Вознесению все устроится, все будет хорошо». После этих слов отец ведет ее какой-то новой дорогой к довольно крутой горе. Они начинают подыматься уже в сумрачном свете и по грязи большой. Откуда-то собралась толпа родственников и темной массой потянулись за нею. Помнится, как справа по боковой тропинке подымалась в светлом платье кузина Сана Муромцева.

На вершине холма высился железный шест, глубоко вбитый в землю. Дойдя до вершины, она заглянула по ту сторону горы-холма и увидела грандиозную картину носящихся и клубящихся туч и облаков, местами [со] светлыми курчавыми прорезями. Отец, дотронувшись до шеста, исчез в хаосе туч и облаков. В сознании встало, что если она бросится за отцом, то она на землю не вернется, но ей еще не время и кто-то другой сделает это. Оглянувшись назад, она увидела своего самого молодого дядю с темным лицом, ближе всех стоявшего за ней, за ним свою мать, тоже потемневшую. Дядя этот, как бы следуя приказанию, спрыгивает в бездну… Месяца через три умер дядя, а через несколько лет следующей смертью среди родных была смерть ее матери.

Перед этим сном был еще один, касавшийся этого же дяди. Небольшая сероватая, почти пустая комната, посреди гроб, в котором лежит дядя Р. У гроба вдова и старшая дочь. Остальные дети и многочисленная родня отсутствуют. Вскоре дядя занемог, и врачи отправили его на остров Капри, где он и умер. Никто из родственников не присутствовал при его смерти. Брат приехал позднее, чтобы везти тело на родину.

С.Н. Рерих. Портрет Е.И. Рерих. 1937 г.

Часть 2: http://yasko.livejournal.com/507796.html

Часть 3: http://yasko.livejournal.com/507968.html