Очень больно, когда старые друзья возвращаются. Когда вообще возвращаются люди, с которыми раньше что-то связывало, а со временем все ниточки оборвались, теплые вечера превратились в одинокие утра, общие песни позабылись, фильмы стерлись, фотографии пожелтели. И живешь, запоминая новые номера телефонов, письма отправляя на другие адреса, и в гороскопе, опубликованном в газете, кроме своего знака, мимовзглядом, вместо привычного зимнего смотришь весенний отчет. И очень, очень горько (в животе, в горле, в голове) становится, когда человек, с которым у тебя была своя маленькая жизнь, вдруг возвращается - просто потому что ему так захотелось - и кричит с порога: "Привет, я здесь!" или "Теперь я снова тут!" и "Я никуда не уйду!". И так хочется по-свойски улыбнуться, и улыбаешься же. Но только и остается разговаривать на отвлеченные темы, а на вопрос "что нового" или "как дела" молчишь и не находишь, что сказать - все уже обговорено с людьми, которые были перманентно рядом, либо произошли такие события, которые старому знакомому будут либо неинтересны, либо не будут никаким боком касаться. И продолжаются эти "а, помнишь...", "как ты был без меня?", "давай сделаем то-то". Встретимся завтра. Пожалуйста, если вы однажды ушли - не возвращайтесь.

Хозяин погладил рукою
Лохматую рыжую спину:
Прощай,брат,хоть жаль мне, не скрою,
Но всё же тебя я покину...
Швырнул под скамейку ошейник
И скрылся под гулким навесом,
Где шумный людской муравейник
Вливался в вагоны экспресса.
Собака не взвыла ни разу
И лишь за знакомой спиною
Следили два карие глаза
С почти человечьей тоскою.
Старик у вокзального входа
Сказал:Что, оставлен, бедняга?
Эх, будь ты хорошей породы,
А то ведь простая дворняга...
В вагонах, забыв передряги,
Шутили, смеялись, дремали.
Тут, видно, о рыжей дворняге
Не думали, не вспоминали.
Не ведал хозяин, что следом
По шпалам, из сил выбиваясь,
За красным мелькающим светом
Собака бежит, задыхаясь.
Споткнувшись-кидается снова,
В кровь лапы о камни разбиты,
И выпрыгнуть сердце готово
Наружу из пасти открытой.
Не ведал хозяин, что силы
Вдруг разом оставили тело,
И, стукнувшись лбом о перила,
Собака под мост полетела...
Труп волны несли под коряги...
Старик, ты не знаешь природы!
Ведь может быть тело дворняги,
А сердце-чистейшей породы!

хочется увидеть хоть что-то адекватное в этом проклятом мире, где меня почти уже нет

море у меня внутри.
а над ним бескрайнее небо.
каплями тишины,
внутри царствует лето.

вспарывая кожу, я выпускаю наружу
тепло. пусть вам тоже
будет чуть меньше стужи.
синоптики слетают с катушек -
парниковый эффект, крышка.
а просто выпустил лето,
вскрыв вены, простой мальчишка.

так и случаются самоубийства
всё просто и до омерзения обыденно
когда контроль перекрывает воздух
уже нет смысла в непредвиденном

я просто хотел быть нужным, весёлым
а получилось - депрессивным комком
прости меня, мама, не хочу быть примером
в твоей идеальной жизни - красивым мазком

знаешь, это всё вылилось просто
внутри же ты меня убила в очередной раз
меня ведь нет давно - той, что участвовала в олимпиадах, танцевала, играла в баскетбол, шутила со сцены, легко сходилась с людьми и любила апельсины
не вы меня убили, наверное
наверное, вы старались быть хорошими родителями
а вышло как всегда
вы мне не верите и думаете, что знаете наперёд все сценарии
и ждали доверия ответного. так наивны - слов нет
даже меня не знаете
ни с одной из сторон
наверное, плевать...
так отчего же так больно от этого депрессивного бреда в той области, где должно бы быть сердце?

continuetion...

 

 

 

 

Tracey

 

Закат, достойный стихов, песен и слов, во сто крат лучших, чем те, на которые я способна, продолжает отвоёвывать куски бесполезной никчёмности этого мира, а я верчу в руках свою кружку и слушаю. Я честно вслушиваюсь в каждое слово, Джеймс. И с каждым мгновением спокойной вечности осознаю, сколь разными всегда были наши миры. Сказав тебе всё, я окажусь над пропастью. Вылив правду ушатом холодной воды на твои идеальные для молодого человека изгибы, я стану "той странной Дэвис", которой ты пытался помочь, но которая несла только какую-то чушь о других мирах, точках их созерцаний и отсутствии соприкосновений с реальностью. Знал бы кто-нибудь, как хотелось мне, чтоб у тебя не кончались слова. Чтобы рассуждения тянулись и тянулись. Чтобы ты сам пришёл к какому-нибудь логичному, на твой взгляд, выводу, а я, изобразив смущение, кивнула и больше никогда не видела тебя так близко. Ты бы успокоился и жил с мыслью, что помог, спас и решил все проблемы. А я бы шагала по краю с осознанием того, что ты хотел попытаться. Оушен, ты и представить не можешь, как далёк от истины. И что выплеснуть к твоим ногам из той правды, которую так упорно хочется тебе получить? Не её ведь ты хочешь, верно? Не правды, а успокоения. Добиться, получить, переубедить, принять, улыбнуться и спокойно распрощаться, чтобы позже здороваться в коридорах, вспоминать этот закат и думать, что вот уже знаешь человека, о котором до этой солнечной смерти не думал. Странно видеть тебя таким. Идеальный образ от этого нисколько не коробит. Не потому что я глупая такая. А потому что правдивости в нём больше, чем идеальности. Я вижу то, что есть с поправками на свой мир и глупые пересуды. У меня ведь немного было возможностей до этого получать информацию из первоисточника. Мы не разговаривали никогда, я не знаю, как ты сам себя позиционируешь, как к людям обращаешься. Быть может, и не знаю о твоих идеалах ничего. Да только сейчас, слушая твой голос, я понимаю, что не это было важно мне всё это время, наверное. Твоё имя чёрными шрамами, заполненными чьим-то сигаретным дымом, светится на моём погрызанном крысами сердце и заставляет, требует помнить. Не зажить им никогда, не затянуться, не скрыть их под новой татуировкой, не убрать ни одним из известных способов. Да и не нужно мне это. Понимаешь теперь, как живу я, Джеймс? Понимаешь, о чём просишь? Не понимаешь, наверное. Должно быть, стоит придумать речь получше. Тебе ведь правда не стоит это слышать. 

Да только позно... Трейси не замечала, но всё это время она нашёптывала эти слова, о которых упоминать не стоило бы и в темноте, наедине с собой. Покачиваясь взад-вперёд, она тихо выговаривала каждое слово, не чувствуя, как выдохи разрывают кислородное пространство смесью вредных газов из её внутренностей. Не замечая, как из кружки горячая жидкость выплёскивается ей на ноги. Не видя глаз Оушена. Ах, если бы она и не поняла... Невидящий взгляд - в пространстве перед лицом. И последние осколки души катятся из глаз градом. Маленькие, прозрачные, солёные. Такой она, наверное, и была внутри когда-то. 

Не двигаться... Знаешь, что такое не двигаться, когда ты смотришь в мою сторону? Чтобы ты смотрел, но не видел. Смотрел мимо - на стену за мной, человека через два стола от моей спины и шесть вечностей - от сознания. Я не привыкла. Я не умею стёклами по коже двигать. Не училась прыгать с башен. Замедлять кровеносные потоки. Останавливать сердечные ритмы. Я знаю, что исчезну через несколько месяцев. Когда ты растворишься за поворотом жизни, я перестану существовать. Не потому что негде, не с кем, незачем. Потому что без тебя. Потому что Оушен будет ассоциироваться с водой или чем-то приторно сине-зелёным. Я не двину больше ни одной частицей. Сойду с Хогвартс-экспресса в Лондоне и растворюсь в опасностях тёмных подворотен, затхлых трущоб и безразличных взглядов. Город ещё некоторое время будет меня видеть. И ему будет всё равно. Не как ты. Ты меня не видел. Но тебе важно. Важно ещё что-то тебе, что мыслями называется, чувствами. А потом я исчезну даже для Лондона. Сгнию за мусорным баком неподалёку от Королевского театра оперы. Крысы будут грызть мои осколки, а совсем рядом разнаряженные леди - слушать сильные голоса других дам и вздрагивать в особо красивых моментах. Представляю. Я представляю это так явно, будто это со мной было уже. Или я уже там. Они выгрызут даже рваные куски моего сердца. Но тоже не выведут с него надписи. Съедят прямо с твоим именем и разнесут по Лондонской канализации - там мне самое место. Меня не станет совсем уже. Смешаюсь с такими же, как я. Отбросами этого мира. Который и сам превратился в свалку под ногами тех, кто ступает по нему так, как... 

Солнце село и брюнетка на кровати, всхлипнув, замерла. 

 

 

 

 

 

James

Еще чуть-чуть и Джеймс был готов открыть рот от изумления. Мысленно он уже это делал, и лишь какая-то малая часть разума взывала к его восприятию – очнись, друг, это невероятно, но отключаться при этом не стоит. То она молчала, изредка выдавая по малословной фразе, то вот выплеснула на него тонну слов. Джеймс ощутил себя маленьким беспомощным человечком, которого засунули в самый центр низменной речки, а сверху открыли все шлюзы гигантской дамбы, из-за чего ничем не сдерживаемая вода верхнего течения под сильнейшим напором обрушилась вниз, раздавливая какого-то человека всем своим весом. На вес в данный момент оказалось почти каждое слово. Такого поворота юноша никак не ожидал, поэтому не было ничего удивительно в том, что брюнет завис меж двух миров, боясь переступить незримую черту, зато, где-то внутри желая, чтобы сказанное ему всего лишь снилось. Это было бы лучшим вариантом. Правильным. Так не должно быть. Этого не может быть, - оглушительно вопил разум, держа старосту на границе и подталкивая к реальности. С чего весь сыр-бор? Со смысла. И вовсе не снится. Только что девушка… Она вроде говорила само собой. Предыдущее предложение не зависело от следующего. Покачиваясь на скамье и расплескивая чай из кружки. Темноволосая слизеринка тоже была не с ним рядом, а где-то там, и только быстрое шептание, врывающееся в их время, заставляло верить, что все взаправду, это действительно происходит. А еще были слезы, блестевшие на ее щеках и падающие то в горячий напиток, наверняка остужая его, то на не без того мокрую одежду. Трейси посчитала, что именно ей суждено после сказанного оказаться над пропастью, но она ошиблась – оба повисли в невесомости. Вот только Дэвис покорно смирилась с этим, а Джеймс лишь на минуты растерялся от неожиданности, но после сдаваться отнюдь не желал. Барахтаясь в воздухе, он отчаянно пытался дотянуться до спасительного берега. Было тяжело. Было бы легко, если бы один, ан нет - и несчастную девушку пытался утянуть вслед за собой. Потому что нельзя оставлять в беде. Неважно друг это или враг, или еще кто.. Классифицируют по-разному, но суть все равно одна. Есть нравственность. Ей следовать должны. Кому-то наплевать, ну а кто-то жить не сможет. 
- Не успокоился бы. Ты тогда обманула бы себя и меня. А от обмана никому и никогда легче не становится. И вовсе не последовательность действий, напротив которых можно поставить галочку «выполнил», мной движет, когда я вижу кого-то, кто явно нуждается в помощи. Ты не права. И я не робот. Я человек. Мне дано сопереживать и чувствовать, как и тебе. И я не такой, каким тебе странно меня видеть. Но мне не по силам изменить твое мнение, если ты настроена воспринимать все лишь так, как хочется тебе и твоему миру, вне действительности вещей, - а это было важно сказать. Отделить от общей речи, оставить на ответ, вспомнить и изложить в своей трактовке. – Какие ужасные слова ты поселила в своей голове, - тихий вздох и старательное построение мыслей. Нельзя было рассуждать так, как рассуждала слизеринка. С таким подходом можно благополучно оказаться в особой палате Святого Мунго раньше, чем добраться до ближайшего бака около театра; а возможно, что и первым поездом оттуда. – Какими страшными мыслями ты засоряешь свою голову, - ответив дополнением с печальным фактом и принудив себя посмотреть ей в глаза, которые смотрели куда-то в пол. Слегка покачать головой, а потом и вовсе встряхнуть темными волосами, будто желая скинуть с себя то самое, что затуманивало и обволакивало сознание, спутывало мысли и застилало белой пеленой синие глаза. Поставил кружку на деревяшку и соскочил со скамейки, дабы присесть на корточки рядом, а точнее «под» девушкой, забрал из ее рук остатки горячего (или уже не очень) «соленого чая», смахнул рукой слезы с ее щек, потеряв из виду платок. – Трейси, - воззвал к семикурснице староста, рукой снова коснувшись ее лица и прямо-таки заставив посмотреть на него, - сколько же ты себе накрутила.. Когда ты успела? Ведь мы и правда виделись слишком редко для того, чтобы ты мне сейчас все это сказала. Я не тот, кому ты можешь это сказать. Таких людей для таких слов вообще не существует. Это дурная трагедия, а вся дурнота заключается в том, что слов красочных в ней недостаточно для общественного признания, зато велик набор отвратительных представлений о той жизни, которую тебе даровали, но которую ты лично отвергаешь, не желая взглянуть на все иначе. Очнись, Трейси, нельзя, нельзя быть такого мнения о себе. 
Джеймс встал и осторожным рывком поднял на ноги Дэвис. Солнце уже скрылось за горизонтом, но ночь пока не заполнила чернотой небесное пространство. Высоко-высоко на небе, не такие яркие, но и не потерявшие цвета красновато-розовые разводы пытались оставить отпечаток перед тем как черный ластик затрет их художество, чтобы нанести свое – блестящие точки на безграничном небосклоне. За чашками вернулась мадам Помфри, но не застигла врасплох, как хотела, двух припозднившихся студентов. В больничном крыле никого больше не было, помимо самой медсестры, да притаившихся больных на кроватях. На скамейке блестели мокрые пятна, а искомые кружки с недопитым чаем стояли близ них. 
Староста держал за руку замолчавшую брюнетку. Они задержались внизу. Чай согрел, но напустил печаль и неопределенность. Побочный эффект, - простая логика в сложнейших выводах. Башня гриффиндорцев была одной из самых высоких в замке. Именно в ее коридоры направлялся юноша, направляя и слизеринку. По пути им никто не встретился, неужели так поздно? Да нет же, не должно, ведь закат завершает сегодняшний показ, но не завершил еще. Окна в коридорах верхних этажей выходили видом на запретный лес и окрестности рядом. Отсюда было хорошо видно, как языки кровавого пламени затягивает солнце вслед за собой, вниз, казалось, что под землю, в царство подземного мира, откуда яркое светило вырвется на рассвете. Замерев у окна, бросая взгляды на завершающую картину дня, Джеймс задумчиво уставился на Дэвис и подбирал слова, которые стоило произнести вслух. 
- Вот тебе кажется, что ты никому не нужна, мол, такие как ты – изгои для общества и вам не место в это мире. Одно большое потерянное целое. Так и будет Трейси, если ты не начнешь себя ценить. Все твои слова – это следствие не жизненных потрясений, это все то, что ты сама себе выдумала. А я не вижу тебя такой, какой ты сейчас себя показываешь. Я вижу тебя другой. И уверен, я не одинок в своих взглядах. Почему бы тебе не посмотреть на себя с другой стороны? Я уверен, что подсознательно ты ждешь перемен. Оторвись от того единого целого, но не отрывайся от реальности. Этот закат уносит с собой что-то плохое, недоброе. А завтра будет новый день. Самое время что-то отпустить, чтобы что-то получить.. 
Они встретились у окна, к окну и вернулись. Только пейзаж сменился. Время не стоит на месте. Оно течет, сменяя одно событие другим. Испокон веков. 

 

 

 

 

Tracey

 

А ты странная старая мелодия без играющих её инструментов. Когда-то давно они, может, и были. А сейчас ты - отголоски эха, случайно потерянные и забытые Богом в уголках его огромной вселенной. Тебя играли когда-то люди. С душой, с чувством играли. А теперь они сгинули за поворотом вечности, не оставив тебе выбора, не научив быть другой или жить без них. Хотели оно того или нет, ты одна в пространстве тишины и грустной собственной никчёмности. Тебе ампутировали бесполезное сердце. Или не было в тебе его изначально - не важно это теперь. Тебе лишь казалось, что есть там что-то. Хотелось верить в какие-то нелепые фантазии и думать странные вещи о живом человеке. Ты делала вид, что ты есть, Девис. И других заставляла в этом обманываться. Джеймс слышал отголосок тебя. Ловил его глазами и какой-то частью своей сущности, наверое, думал, что такой не может существовать в самом деле. Кто заключил тебя в телесную оболочку? Кто дал тело и позволил плыть в реальность твоей хрупкой лживой жизни? Всё это до глупого старая история. Она заезжена до проторенных синих дорог вен под твоей кожей. Она не несёт в себе смысла, но оставляет неприятный осадок. Будто видишь то, что не должен. Какого дьявола, Трейси Девис, ты посмела оказаться сегодня на его пути? С чего решила возможным разомкнуть свои синюшные губы в пределах слышимости его аккуратной вселенной? Плевать все хотели на твои оправдания и до омерзения реальные прозрачные дорожки на щеках. Ты - отзвук мелодии, которой давно здесь не место. Должно быть, ты не знаешь, насколько сильно пережила отведённое тебе время. Сказать по правде, тебе не следовало давать времени и на прощание. Тебя не следовало бы отпускать и к самым низким сводам самого маленького театра. Не говоря о том, чтоб, сыграв перед публикой, пустить в массы и позволить быть унесённой. И речи быть не может о жизни как она есть. Слова Джеймса врываются в твой бред. Рвут, быть может, последнее, что осталось в тебе настоящего. Мечты - что всё неправда. Надежды - что не слышал. Иллюзии - не понял. 

тебе больно, Дэвис? тебе не может быть больно, Девис. ты - отзвук мелодии, которой не стоило даже вырываться из больного сознания композитора на бумагу. видишь, как глубоко мы уже копнули, Девис? видишь, что тебе здесь не место, Девис? ты не можешь видеть. у тебя нет того, чем воспринимать ты увиденное могла бы. у тебя и другого нет ничего. полноценного нет совсем. сплошное недоразумение, непредвиденное, а посему оставленное здесь по ошибке. ты понимаешь, Девис? знаешь ты, что я дальше скажу? не понимаешь. не знаешь. ты не в том состоянии, Девис. не в том состоянии, чтоб то делать, что нужно мне. не такая ты. не научена, нечем тебе. хоть на что-то способна ты, Девис? ну что-нибудь есть в тебе правильного? что это у тебя, Девис? татуировка? откуда чёртовы краски могут взяться в пустоте? как ты держишь в себе их, секрет открой мне, Девис. не даёшь поглядеть. тебе нечем прикрыться, Девис. ты ведь прозрачная вся, невесомая. тебя нет, забыла, Девис? да как ты забудешь такое? но мне не разглядеть надпись там, где было б у человека сердце. что написано там у тебя, Девис? имя, кажется. не показалось мне, может, что имя там вытатуировано, в пустоте твоей. неужто надеешься унести в себе, Девис? не мечтай оставить. тебе нечем его нести. не существует тебя, Девис. тебя нет.

Ты плачешь, а Джеймс приходит в движение, смахивает с лица твоего прозрачные капли и заставляет смотреть на него. Ты не смотришь в его глаза, конечно. Боишься, что поймёт он истины какие-то. Он ведь итак уже понял больше, чем должен был. Больше, чем мог бы унести с собой, наверное. Но он всё ещё здесь, говорит тебе правильные слова из своих рассуждений и не даёт пропасть. Ты слушаешь, Триш. Молчишь и слушаешь каждое его слово, складывая туда же, где имя его хранишь. Не позволишь там их увидеть, но удержишь, чего бы не стоило. Даже если исчезнешь - они останутся, точно теперь знаю это. Ты должна бы чувствовать что-то, близкое к эйфории, Триш. Честное слово, должен в тебе появиться хоть отблеск этого. После всего. После времени, проведённого тобой здесь с ним. После треклятого чая, жгущего кожу ног. После всех вылившихся звуков, ты должна. Ты обязана ещё ненадолго притвориться настоящей. А он заставляет тебя подняться уже и ведёт куда-то. У тебя и в мыслях нет воспротивиться. У тебя и мыслей-то нет, разумеется, да только что читается это на лице твоём, детка? Что за отчаянье? Что за примесь испуга? Ты, кажется, снова готова рыдать, но послушно держишь жидкость в охлаждённой пустоте. В отзвуке мелодий в подвешенном замёрзшем состоянии. При температуре ниже нуля ничто не может остаться горячим без подпитки. Особенно если живым оно никогда и не было. Особенно если подпитки не предвиделось до очередной войны лживых противоречий. 
Завтра. Будет. Новый. День. 
Ты улыбаешься, Девис, и вид делаешь послушно. Вид делаешь, что жива. Но всерьёз пытаешься. Всерьёз доверившись его словам и убеждениям, пытаешься взглянуть на себя по-другому. Пытаешься врать себе о том, что он тебе не лжёт. Но это не его вина ведь, тебе важно это почему-то. Он убеждён в правоте и ты на самом деле силишься совершить невозможное. И знаешь, Девис, у тебя ведь даже почти получается. Ты выдавливаешь полуулыбку и смотришь в его глаза. Да только видишь в них небо и все усилия тщетно теряются в небытие. Ты потеряна. Ты пропала. Не так, как обычно. Не так, как прискорбно, глупо и грустно. А как-то... С надрывом. Умильно по-детски. Светло и оторванно красиво. Тебе ведь нечем любить, Девис. Так как же можешь ты чувствовать пустотой своей столь сильное проявление реальности, как стук чего-то о рёбра и боль в висках? 
-Завтра будет новый день...- машинально повторяешь ты. И полноценно улыбаешься. По-настоящему. Он прав. Не важно, насколько. Не важно, что с остальным. Он прав для тебя и ты счастливо улыбаешься, глядя на небо в его глазах.

 

главные роли: Джеймс Оушен, Трейси Дэвис 
временные рамки: апрель 1998 года, закат очередного дня 
декорации: пустеющие коридоры Хогвартса, где давно не замечают чужих ошибок
 

 

Tracey

 

Этот закат достоен од. Он должен войти в историю всемирных закатов. Пробиваясь к земле сквозь туман, он ласково касается взглядов, путается в волосах, ощупывает пространство и указывает дорогу. Ничто не может помешать ему выссказаться, разлиться красками и исчезнуть навсегда, оставив после себя воспоминания, улыбки и неподвижную фотографию, на которой он будет жить вечно - сквозь века, поколения и цивилизации. А юная девушка смотрит на него сквозь объектив, не ведая, скольким людям предстоит увидеть это творение. Закату покорны все. Домохозяйки откладывают посуду, чтобы выглянуть в окно. Мальчишки забывают о мячах на считанные мгновения. Лондонцы в пробках пропускают свою очередь к повороту. Цветочник в лавке на углу Бейкер стрит отставляет в сторону неоконченную композицию. Это увядание нового дня, который никогда не вернуть и, быть может, через пару лет даже и не вспомнить. 
А Трейси смотрит на восхищённую девушку и где-то глубоко внутри, должно быть, ей завидует. Она чуть склонила голову на бок и опирается плечом о стену. Дэвис хотелось бы тоже. Восхищаться хоть чем-нибудь. Но она переводит взгляд на кровавые небеса и понимает, что внутри всё по традиции осталось неизменным. Там вместо органов по-прежнему замёрзшие камни. Вместо печени - агат, вместо почек - ониксы, вместо лёгких - топаз и гранат на месте сердца. Все они, наверное, белые. Или чёрные. Или лёд, или сажа. Третьего не дано. Застывший взгляд. Напряженная фигура. Сотни километров от Лондона. Миллионы километров в час - скорость полёта души от тела и обратно. Всё равно, что выдохнула и вдохнула. На секунду оставшись без тесной холодной оболочки. А, вернувшись обратно, переосмыслить и принять её. На свободе хорошо, без неё безопасней. Слизеринка не заметила, как смяла в задумчивости край своей рубашки. А когда заметила, поспешила отпустить и разгладить. Внешний вид её всё ещё был безупречно расположен к учёбе. Будто для неё это имеет значение. Будто есть ещё что-то важное. 
А люди шли мимо, оставляя Трейси Дэвис в стороне от своих иллюзий идеальных миров. Она в них и не рвалась. Но, должно быть, это и называется одиночеством. Когда ни один из проходящих мимо не мечтает хоть немного о тебе. Слизеринка сделала пару шагов и снова остановилась. Смысл, как всегда, терялся в умирающем дне. Если бы сейчас было другое время, ему и там нашлось место для потерь, несомненно. Но в данный момент всё вертелось вокруг заката. На том небе, которое почему-то до сих пор не то. После того, как она однажды увидела настоящее небо. В его глазах.

 

 

James

 

Неспешно пересекая коридоры, брюнет высматривал в случайных прохожих последнее нужное ему лицо - девушку, его сокурсницу. Парень был чуточку раздосадован тем, что ему приходится под вечер заниматься поисково-розыскной работой, и в тоже время понимал, что полученное задание не выполнить не мог. Дело было вовсе не в значке старосты, а в чисто человеческом отношении. Его попросили, как можно отказать? Тем более такому хорошему человеку, умелому профессору. Слизеринца и четырех его однокурсников освободили от объемного домашнего задания за лучшие результаты по предыдущему самостоятельному опыту. Награда маленькая, но приятная. Особенно в свете предстоящей аттестации. Хотя какие там экзамены, когда, не ровен час, в магическом мире развернется крупномасштабная операция по уничтожению всего живого на планете. Непреднамеренно, как следствие чьих-то ненормальных идей и безграничного легкомыслия. Лишь бы школа выстояла.. 
Первых двух найти было просто: состоящие в комитете, они как раз своей общей группой маршировали в сторону выручай-комнаты. Подошедший англичанин безучастно поприветствовал всех, стараясь даже не заострять своего внимания на каждом члене компании, их косых многозначительных взглядах - только передать и скрыться из виду. Дня два назад Оушен получил от отца очередное письмецо, в котором Адриан, с присущим ему благоговейным трепетом и нотками самодержавия, ненавязчиво наказал сыну учиться в полную силу. Ведь, если все будет так, как он спланировал, то сына ждет заранее подготовленное рабочее местечко под крылом отца. А если при этом юноша не сглупит и будет разумным мальчиком, подобно папе выбрав сильную сторону, то отец постарается не умереть от счастья и гордости. К слову, «сильной» было выделено пожирнее, как бы яркостью доказывая всю святость определения, не требующего дополнительных разъяснений. Лучше постарайся просто попробовать не умереть со всей своей сильной стороной, - тихо произнес тогда парень, сжигая это письмо, как и все предыдущие в камине общей гостиной на глазах у подруги, не сказавшей ни слова. Третий болтался в большом зале, чем заслужил мысленную благодарность Джеймса. Но с последней оказалось не все так просто. Вон солнце уж норовится исчезнуть за горизонтом, одарив напоследок землю своим красным светом. Задержавшись у окна, брюнет только покачал головой. Коридор совсем опустел, лишь чья-то фигура в дальнем конце то двигалась вперед, то замирала на месте. В ней чувствовалась напряженность. Мимо из открытого класса, да в противоположенную сторону проскользнули ученицы младших курсов зеленого факультета. Они не знали, где сейчас Трейси Дэвис. Никто почему-то не знал. А вообще можно и в гостиной подождать или оставить записку там же. Решив, что сей вариант наиболее благоприятен для завершения дня, Оушен прибавил шагу, с каждым метром приближаясь к остановившейся фигуре, собираясь ее обогнать и забыть. Случайный поворот головы при обгоне, наверное, интерес и едва ощутимое волнение – всего ли нормально с человеком? Синие глаза сравнили запечатленную картинку поиска в памяти и странное лицо семикурсницы. Резкая остановка и разворот – даже не споткнулся. 
– Трейси? Тебя–то я и ищу. Спешу донести весть, что от того большого домашнего задания, заданного нам на днях по зельеварению, ты освобождена. Причина кроется в лучших результатах по предыдущему. Вот. 
Проговорил заученной скороговоркой, которую в том же тоне и с той же скоростью произносил целых два раза, меняя лишь имена. И убежал бы сразу, как в те разы, но замешкался. Они стояли возле окна, сквозь которое виднелось уходящее солнце. Дурные мысли голову не покинули, а с языка сорвалось размышление: Такой кроваво-красный. Не к добру. Поверья и приметы. Если судить по новостям, то на землю просто подобно конфетти должен высыпаться весь ассортимент различных напастей, подкрепленный народными суевериями. Кому верить? Чему верить? Лучше никому и ничему. Лучше жить отдельно от них, ото всех. 
– С тобой все в порядке? – отвернуться от этого дикого неба, не думать о нем. 

 

 

Tracey

 

Секунды проносятся мимо, задевая лицо хвостами. Глаза начинают немного слезиться от их частоты. Но это ведь просто очередная иллюзия жизни. Игра свето-тени, воображения и немножко - судьбы. Ещё один шаг Девис сделала, чтобы оставить позади одну недореальность и вступить в другую. Такую же, абсолютно идентичную. Но уже другую. Всё меняется, но остаётся прежним. С каждым шагом в глаза бьёт всё больше секунд. Время ведь так жестоко бывает к людским телам и душам. Триш полуулыбнулась, освещённая огненным прощальным светом. И даже кивнула солнцу в ответ. Солнцу ведь всё равно. Да и ей тоже. Пусть это будет назло секундам. Как вчерашний день, например. Ведь он тоже был отмечен хвостами. А Дэвис о нём ничего и не помнит. 
Внезапно мир пронзил чей-то голос. Мир был расстроен и рассыпался на мелкие острые части. А вместо него оказался другой. Такой же, но другой. Очень другой. Перед Триш стоял человек. В прежнем мире он был бы сном. Был бы истерикой. Иллюзией. Мечтой. А здесь это человек. На которого нужно смотреть снизу вверх. Сначала пустыми глазами, пока думаешь ещё о чём-то своём. А потом осмысленными. Когда мысли уже вдруг о нём и его голосе. Который она, конечно, слышала и раньше. Но никогда, никогда - так близко. А ещё в воздухе прозвучало её имя. Пронеслось не так, как секунды. Подвигалось, замерло и неожиданно проникло внутрь, где поселилось, возможно, навсегда. 
-Жизнь в наше время - вообще не к добру. 
Трейси отвернулась к солнцу. Ему можно завидовать. Можно. Но перед глазами всё ещё не этот яркий диск. А его лицо. Так близко. Да ещё с взглядом на её мир. И, что странно... Глядя на себя в синие зеркала под его ресницами, она чувствовала тепло. Даже собственное отражение казалось лучше. Если от него. Но мысли увели в запретную сторону. В ту, что закрыта на семь печатей до наступления ночи. 
Беги, Оушен... Беги, пока не поздно. Тебе не нужно этого знать. Ни сейчас, ни потом, никогда. 
Но он спросил, всё ли с ней в порядке. Вызвав новую полуулыбку. Не забота, но незнакомое тепло разливается по организму, вызывая дрожь. Телу нужно приспособиться к новым обстоятельствам. Её лёд не привык таять весной. 
-Как всегда.- уклончивый ответ. -Я как всегда, Джеймс. 
Попробовала имя кончиком языка. Имя оказалось терпким и твёрдым. Сравнить не с чем. Уникальный коктейль. Трейси повернулась и внимательно взглянула в его глаза. Запомнить. Отложить в копилку до лучших времён. Чтобы перед своим закатом вспомнить и согреться перед тем, как замёрзнуть совсем. 
-А ты?

 

 

James

 

Необъяснимое чувство, когда вот вроде стоишь рядом с человеком, а близости не ощущаешь. Рядом, но такая далекая. Отвечающая солнцу. В какой-то момент брюнет раздумывал, стоит ли удостовериться в том, что сказанное про отмену задания дошло до сознания далекой девушки, или нет? Складывалось впечатление, что ей и дела нет до каких-то учебных дел. Надо делать, не надо – какая разница, не тревожьте. Он и не собирался. Свой долг выполнил, пора уходить, на самом деле выбросив однокурсницу из головы и переведя мысли в другое русло, более перспективного развития. А он все стоял и обдумывал брошенную закату фразу. Одно предложение и точность попадания в самую суть. Просто не повезло. Просто родились не в то время. Но раз таки оно произошло, так надо с этим что-то делать. Адаптироваться. Искать себя в столь чужом мире. Это при условии, что жить хочешь долго, а если нет – так самотек тому помощник. Только все равно жизнь бросает из крайности в крайность, да так, что приходится вертеться, а когда вертишься – живешь, или как-то так. 
- А как всегда, Трейси? – дал ответ раньше, чем вернулся из потока мыслей, – Мы с тобой не часто общаемся. Я вынужден уточнить, дабы понять твой ответ. Если можно, конечно.. 
Даже не смотрит. Только слегка улыбается, как бы говоря, что будет не просто ее понять, а возможно намекает и на что-то другое. Будто игра на сообразительность. Азартным Джеймс никогда не был. Знающий меру и умеющий вовремя остановиться, он боролся с самим собой, боролся с тем, что хотел сделать, даже с тем, чего не хотел. Очевидно, что Дэвис относилась к такому типу людей, которых можно было охарактеризовать одним словом «загадка». Таким был и он, но когда один внутренний мир встречает столь же отстраненный другой, происходит несостыковка. Первый объект тщательно изучает второй, а второй - первый. Они прощупывают друг друга на наличие совпадений и различий, а потом складывают из анализа общую картину, чтобы каждый для себя прописать полученный результат – они могут сосуществовать или нет. Да или нет? Вот парень подобно программе висел меж двух действий: уйти или остаться? Он остался. И она, наконец, оторвалась от неба, взглянув в его глаза. Дождался. Внимательность встретила сосредоточенность. 
- А я неспокоен, - чуть склонив голову и меняя сосредоточенность на изучение, 
- Меня беспокоит твое состояние. Как ты себя чувствуешь? 
Доселе скрещенные на уровне груди руки (стандартный для старосты жест - барьер, за который нельзя перешагивать), оставили свое излюбленное положение. Одна рука повисла в воздухе. – Позволишь? И не дожидаясь ответа, она же скользнула к лицу слизеринки, касаясь тыльной стороной лба девушки. Удобно, когда у самого руки вечно ледяные, искать источник повышенной температуры. Убрал и скрестил вновь. 
– Прости. Просто хотел проверить. Вдруг стоит навестить больничное крыло. Я бы отвел и остался за компанию, пока бы тебя осматривали. В этом есть смысл, как считаешь? Оправдывается, считает это очень важным сейчас. 

 

 

Tracey

 

Необъяснимое чувство... Когда стоишь рядом с человеком, от которого кое-что прячешь. И понимаешь, что он тоже что-то скрывает. Не от тебя, конечно. А от всех. Триш не готова была к их встрече. Не подготовилась смотреть прямо в его глаза или хотя бы - на лицо. Не успела научиться оставаться прежней, когда сам Джеймс Оушен вдруг начинает задавать вопросы о твоём состоянии. Элементарная вежливость. Английский джентльмен в деле. Но это незнакомое тепло ясно даёт понять - для неё это нечто большее, чем для него. Гораздо. 

Мы не часто общаемся? Мы совсем не общаемся, Джеймс. Ты совсем не знаешь моей никчёмной сущности. А я знаю о тебе только то, что случайно слышала или придумала сама. Ты - символ спокойствия, чести и достоинства. Ты - пример для подражания. В тебе нет тех "слишком", присущих большинству наших Сокурсников. Зато в тебе есть то, чего не хватает многим другим - внутренний стержень. И то, чего должно не хватать мне - душа. Есди бы ты вдруг спросил, я бы не сказала, что завидую тебе. Но это так, Оушен. Ты не делаешь, кажется, ничего лишнего. Не навязываешься обществу, следуешь каким-то скрытым целям, принципам и... И, знаешь, мне бы так хотелось сейчас, чтобы ты оказался вдруг страшно навязчив. 

-Не уверена, что...- ты никогда не уверена, Дэвис. -Не так хорошо, как принято говорить, согласно этикету. 

Если можно... Да, конечно, Оушен. Тебе можно всё. Нельзя было только являться так неожиданно в мир, где о тебе мечтали, но не ждали. Нельзя было снова показывать мне это небо. Так оно отражается только от одних глаз. Ты об этом не знаешь, этого не заметишь в зеркале и не перенесёшь на картину. Это где-то на крае сознания. Улавливается, скорее, не взором, а дальними углами странного чувства. Без названия и смысла. Наверное, ты не встречал ещё сумасшедших, раз смотришь так внимательно, будто ищешь безопасную кочку в болоте. Да только я старое болото, Джеймс. Во мне нет больше мест, в которые тебе хотелось бы вступить. Сама того не желая, я затягиваю в свою бредовую иллюзию и душу отсутствием просветов в старую реальность вашего привычного мира. Мне нет там места, Оушен. А Океаны никогда не впадают в болота. 

-Тебя... беспокоит моё...?- Триш переспросила так, будто это было незнакомое ей слово. Если бы он сказал что-то по-японски, она, вероятно, поняла бы после некоторых объяснений. Но... Это сочетание не имело для неё ровно никакого смысла. Именно это сочетание слов. До Дэвис никак не могло дойти, как кого-то могут волновать её чувства. То, чего у неё по определению не должно быть. -Я...- она собиралась ответить. Хотя ещё не осознала, что. А потом собиралась позволить. И тут как раз ей было не важно, что именно. А холодная рука коснулась такого же холодного лба и Трейси замерла, проглотив слова, мысли и всю прежнюю жизнь вместе с нелепыми воспоминания. Лишь пару мгновений продолжался нежданный контакт. Триш даже не сообразила, что конкретно произошло. Кроме того, что Джеймс испачкал о её лоб свою руку. Испачкал в её реальности. 

Он готов о ней позаботиться. Отвести в больничное крыло, в котором мадам Помфри просила Трейси появляться почаще. Отвести и остаться. Поддержать. Как староста, должно быть. Дэвис не знала, до какой степени обязаны заботиться об учениках обладатели блестящих значков. И боялась вспомнить о том, что ранее никогда о подобных случаях не слышала. Боялась предположить, что Джеймс проявляет свою заботу не из обязанности, а просто так. От нечего делать или... Чего-то ещё. А ведь Дэвис не знала, что значит страх. Ведь Дэвис не была доселе знакома ни с чем подобным. А потому теперь, столкнувшись с новым, почувствовала лёгкий приступ паники. Который заставил поступить совсем уж необдуманно. Протянув вперёд указательный палец, девушка тронула его кончиком отражающую солнце поверхность значка с витиеватой буквой С. Слегка провела вниз и даже чуть улыбнулась. В коротких беспокойных снах она всегда хотела это сделать, но ни разу не дотянулась. А теперь... За считанным мгновения до того, как опомниться, она смогла... Но всё проходит. Триш вздрагивает и, убирая руки за спину, чуть сжимается, словно ждёт физической расправы за свою наглость. 

Но Слизеринке необходимо было ответить. Ведь он уже задал вопрос. -Я... не уверена.- ты никогда не уверена, Дэвис...

 

 

James

 

А зачем говорить именно так, как того требует этикет? Старающийся просверлить глазами хоть маленькую дырочку в голове сокурсницы, чтобы бесцеремонно влезть в ее мысли и просто понять, Джеймс потупил взор. Даже если бы такое было возможно – ни к чему. Понять можно и на словах, эмоциях, реакциях. С ними-то у девушки были явные проблемы. И парень бы потом терялся в догадках, искал причины столь неожиданной забитости Дэвис, если бы что-то внутри не потребовало объяснений немедленно. К себе Оушен прислушивался всегда. 
- Состояние. Меня беспокоит твое состояние, - почти незаметный кивок в подтверждение слов. А следом оценивающий с головы до ног взгляд, будто пожелал удостовериться в физическом здравии слизеринки, осознавая, что не в нем вся беда – внутренние проблемы порой страшнее внешних их проявлений, потому как непосредственно через внутренние побуждения, человек переходит на уровень реальных действий, приводящим часто к трагическим последствиям. Мог ли он как-то помочь? Пока неизвестно. Внимательно проследив за тем, как девушка потянулась пальчиком к блестящему значку, прикрепленному к его черной мантии, Джей вздрогнул, отметив возникшую улыбку на ее лице. А потом вздрогнул еще раз, когда тоже самое сделала любознательная темноволосая девушка, резко убравшая руки за спину. И совершенно неожиданный вопрос: Ты меня боишься? Вероятно, неправильно перевел ее реакцию, а возможно и угадал. Эта точность была не так важна, как сама суть происходящего. Если испугалась, то чего именно? Разве он представляет собой человека подверженного бурным сменам настроения, в сопровождении неадекватных психологических взрывов? Не замечал. Это только с ним так, или по непонятным пока причинам, Трейси теперь опасается всех? Что, в таком случае, вынудило ее спрятаться в «персональный футляр»? Потихоньку разбираемся в фактах. 
- Опять не уверена… – задумчиво и издалека. Оушен перешел к мысленной разработке небольшого плана. Вдруг стало интересно разобраться. Что-то подсказывало, что брошенная вскользь фраза: «Ну ладно, тогда до завтра», не даст заснуть, не даст покоя. Просто такой человек. Если у кого-то проблемы, и он их случайно коснулся, отдаленно и без вникания, то теперь по-любому придется задержаться, чтобы.. да хотя бы, чтобы успокоить себя, чтобы самому осознать то, что его же уход не принесет кому-то малейшего вреда, в дополнение. Вырабатывая сейчас очевидность ухудшения состояния, и без того опечаленной чем-то Дэвис, Джеймс принял для себя одно важное решение – не оставит, пока не поймет что к чему. Жизненно важно. 
- Слишком много неуверенности для каких-то трех минут, Трейси. Увы, но ты не оставляешь мне выбора, - легкая улыбка на какие-то две секунды, а потом твердая решимость, - Мисс, попрошу вас пройти со мной, - не слишком много официальности, да и она прозвучала скорее шутливо, нежели серьезно. Аккуратно подхватив Дэвис под руку, юноша не спеша двинулся в сторону лестницы вниз, только что сменившей направление. 
– А вдруг я больше спать не смогу, если оставлю тебя сейчас без присмотра? – очередное полушуточное заявление по пути. Вот Оушен как раз был в себе уверен. Точно знал план своих действий и искренне верил, что чем-нибудь он поможет, или прояснит что-нибудь, что одно и тоже, в общем-то. Вряд ли бы девушка воспротивилась подчиниться ему. Да, нравы у слизеринцев были особенными, впрочем, как и у остальной сотни выдающихся представителей школы, но к каким-то обязанностям блестящая штучка на мантии все же обязывала. И Джей был неумолим на тот момент – не пошла бы, пришлось бы воспользоваться, пусть и с огромной неохотой. Староста был против злоупотребления должностными полномочиями и крайне скептически относился к тем, кто на этом ни раз попадался. Но опять же – это не во зло, когда идет ради блага. До больничного крыла они добрались довольно быстро. На удивление там не было толпы пострадавших (Джей считал, что по нынешним временам там скоро можно будет проводить занятия; даже созвучны эти два слова лечить-учить). Мадам Помфри пришлось позвать, так как школьный лекарь находилась в недрах своей территории. Усадив вошедших на скамью, подальше от кроватей и все-таки имеющихся в лазарете больных, женщина выслушала более-менее подробное объяснение брюнета, касающееся того, чего они, собственно, сюда заявились. Преданная делу медсестра тут же нависла над Дэвис, проведя ряд своих исследований, после чего повернулась к Оушену – тот протестующее поднял руки, и удалилась куда-то в другое помещение. Пока неподалеку чем-то гремели и шуршали, Джей не произнес ни звука. Когда Помфри вернулась с двумя кружками какого-то неплохо (опасения были) пахнущего напитка и наказала его выпить всем, мол, там травы какие-то особенные, настроение поднимает, тело согревает и прочее-прочее-прочее, англичанин сдержанно поблагодарил и с опаской заглянул в свою кружку. 
– Прийти в больничное крыло, дабы попить чайку. В этом что-то есть.. не находишь? – глубоко вздохнув, староста покосился на сокурсницу, - Если существует вероятность, что оно тебя взбодрит, я готов первым рискнуть, а ты, чур, за мной повторишь, - и парень сделал глоток, замерев всем организмом и стараясь не думать, что это за зеленые водоросли плавают на поверхности горячего чая. – А вообще ничего так.. с мятой, ягоды какие-то.. - распробовал и успокоился. Это на вид не приятно, а на вкус очень даже, авось и правда согреет. Откинувшись к стене и покрепче сжав горячий напиток, Джеймс перешел к самому главному: Поговорим, Трейси? Я знаю, что нельзя лезть в чужой огород, но мне почему-то кажется, что тебе это может также пойти на пользу.. – еще глоток, - И, пожалуйста, пей чай. 

 

 

Tracey

 

Мир крутится вокруг отдельных личностей. По разным причинам. А порой и без них вовсе. Не личности идут по улицам, а дороги стелются под их дорогие ботинки, предлагая новые впечатления. Вокруг них вертятся люди. Даже погода меняется именно ради этих самых. Чтобы разнообразить их жизнь. Триш такой не была. Она родилась другой. Витала посреди Вселенной, не попадая в зону влияния ни одной из подобных систем. Звёздная пыль без права сдвинуться с указанного места по интересующей траектории. Без права задуматься о траектории вообще. 

Звёздная пыль... Если бы. Болото. Точно болото. Хоть бы один Белокрыльник в эту мерзость. Боюсь? Мне страшно испугать тебя своим миром. Приоткрыть его и увидеть, как ты морщишься от затхлого хапаха. 

Слова не формировались во фразы. Никак. А Оушену, вероятно, надоело ждать. Он вырвал из размышлений, чтобы опрокинуть в новые. Другие. Непривычные. Незнакомые. Триш ещё не умела думать о таком. О его уверенности. О каждом шаге. Думать о егоруке, перехватившей её локоть. Это не безразличные руки тех, что просто хотят получить тело. О котором через десять-двадцать минут можно забыть. Не думать о последствиях. Девис подстроилась под его походку, чтобы не создавать между их руками диссонанса. Чтобы никоим образом не мешать его удобству. Знакомые коридоры, лестницы в движении, перешептывание портретов где-то позади. И рука Джеймса на её локте. Трейси осторожно, всё ещё побаиваясь его реакции, осторожно положила на егорукав свою вторую ладошку и стала внимательно следить за дорогой, чтобы ни в коем случае не упасть и не задержать Оушена на больший срок, чем тому самому захочется. 

Ей приходилось почти бежать. Но это оказалось невыразимо приятным - идти с кем-то рядом. Тепло тела однокурсника было так близко, что Триш непроизвольно задрожала. Украдкой она бросила на спутника взгляд, но почти сразу стыдливо вернула его к мраморному полу. 

Вот если бы мне можно было утонуть в тебе... Захлебнуться мягкой прохладой Океана. Лучшей смерти для себя я и представить не могла. Вот если бы ты позволил мне... 

-Ой! 

Всё-таки споткнулась. Сильнее вцепилась в его руку и больно подвернула свою ногу. Но боль, как всегда, была только кстати. Освежала, сосредотачивала внимание и возвращала из сна в реальность. 

-Прости,- тихий голос теряется в звуке открывающейся двери и слизеринка теряется в болезненно знакомом запахе всевозможных растворов и лекарственных трав. Именно из-за этого Трек никогда не исполняла просьбы мадам Помфри о более частых визитах. Каждый раз девушке необходимо было некоторое время, чтобы привыкнуть к столь сильной атаке факторов извне. Пока девушка глубоко дышала, её сознание впитывало в себя переливы мужского голоса. Не вдумываясь в смысл. Не разделяя на отдельные слова, она слушала мелодию его объяснений. Однако, потом Девис пришлось раскрывать рот, поворачивать голову, следить за тёплыми пальцами заботливой женщины. Всё ещё чувствуя присутствие однокурсника каждой молекулой своего полусущества. Потом мадам Помфри ушла, оставив их и ещё нескольких больных наедине с собственными мыслями и друг другом. Повисло неловкое молчание. Триш хотела было снова поднять руку и коснуться хоть какой-нибудь части Джеймса. Убедиться в реальности происходящего. Но женщина вернулась с подозрительными кружками. Впрочем, слизеринке они были давно знакомы. Сейчас ей станет жарко. А через пару часов - гораздо холоднее, чем обычно. Но Оушен уже снова что-то говорил, а потом и смело делал первый глоток. Трейси, неотрывно следя за старостой, послушно поднесла кружку к губам и почувствовала, как согреваются кончики пальцев на ногах. А потом вдруг села по-турецки и улыбнулась. Почти нормально. Как могла бы любая семнадцатилетняя девушка в присутствии малознакомого симпатичного молодого человека. Почти. 

-Интересно... Чем тебя заинтересовал мой пустой огород, Джеймс? 

Улыбка медленно сползает, взгляд возвращается вниз. А девушка послушно пьёт ароматную жижу, что растекается по её миру, на пару часов меняя его по своему усмотрению. Да только реальность остаётся прежней. Здесь сложнее верить в невозможное.

 

 

 

James

 

Наверное, такие вот, как семикурсница стали бы находкой, подарком для многих родителей, воспитателей, педагогов, наставников – покорные и исполнительные. Что не скажешь, они тут же делают. А Джеймс почему-то себя счастливым обладателем ручной уникальности не посчитал. Напротив, подозрительная покорность слизеринки не позволяла расслабиться в ее обществе. Складывалось впечатление, что все то, что делала и произносила вслух Дэвис, она делала не по своей воле, а будто что-то ей управляло. У Оушена особой практики изучения неподвластных себе людей не было, но что-то ему подсказывало, что спутница относилась к подобной группе несчастных. Да, именно несчастных. Одно дело, когда ты уходишь в свой мир лабиринтов, но не теряешь нить, которая выводит тебя на поверхность – слава дочери царя Миноса, и совсем другое, когда, нырнув в глубины внутреннего мироздания, из рук выпускаешь спасительный клубок. Этого себе никогда не позволял брюнет, также любящий большую часть своей жизни уходить подальше от реальности. Позволила ли Трейси? Опять вопрос, оставшийся без ответа. Догадки подсказывали англичанину, что есть около двух вариантов, сводящихся к простым умозаключениям: все либо совсем плохо, либо поправимо. Сделать нечто от него зависящее для направления второго пункта Джей был готов, оставалось лишь подтолкнуть к взаимопомощи молчаливую девушку – без отдачи трудно вообще что-либо сделать. Вне ситуаций, вне конкретных персон – всегда. 
Оушен помешал ложкой содержимое своей чашки. Подцепив на серебряный столовый прибор какой-то распаренный листик, юноша вынул его из чая и поднес поближе к синим глазам. На миг показалось, что это листья с куста волчьей отравы. Вздрогнув, Джеймс покосился на мадам Помфри, снова появившуюся в поле зрения. Женщина склонилась над чьей-то кроватью и поставила два пузырька на тумбочку рядом. Обернувшись к представителям зеленого факультета и одарив вынутый лист в комплекте с задумчивым выражением старосты, медсестра тоном, пресекающим развитие дальнейшей дискуссии, отрапортовала, что ингредиенты подобраны исключительно по рецепту; вреда нанести не могут; а если что – здесь она врач, сама отравит, сама и вылечит. Проводив лекаря еще более задумчивым взглядом, Джей тихонечко хмыкнул. Юмористка. Ну, оно и к лучшему. Чувство юмора жизнь продлевает. Доказать сложно, потому что кому продлевает, а кому укорачивает, но воспринимать сложившиеся обстоятельства с юмором позволяет хотя бы оставаться при настроении и не падать духом. Жаль, что близнецы с Гриффиндора так быстро ушли. Их «смех» на расстоянии того школьного эффекта уже не производит. 
Рядом зашевелилась темноволосая загадка. Дэвис, демонстрируя чудеса послушания, сделала глоток и уселась на скамейке, поджав по-турецки ноги. Улыбка на ее лице обрадовала брюнета – будто и ничего не терзает где-то глубоко внутри. А потом улыбка исчезает, а глаза рассматривают чашку в руках – и все как прежде. 
- Главным образом тем, что в нем ты хозяйка. Конечно, все люди разные, удивляться тому не стоит, но ты вот меня сегодня удивила. Я отметил некую необычность и мне любопытно, с чем она может быть связана. Что заставляет тебя грустить? Смущаться? Быть немногословной?.. 
Глоток согревающей жидкости, оставленные (временно) мысли о волчьих кустах и последствиях подобных экспериментов, мысль об идущем часе и возвращение в больничное крыло. Внимание. 
- Безусловно, я прекрасно понимаю, что это не мое дело. Я приму любой твой ответ, чтобы сокрыть в себе любопытство. К слову, и простое чаепитие может вполне заменить лишние разговоры, - староста отпил еще немножко, после чего внимательно посмотрел на сокурсницу. Как скажет – так и будет. В этот раз смена ролей возможна. 

 

 

Tracey

 

Сколько стоит жизнь? Вопрос, которым не задаешься, пока вдруг не столкнёшься вплотную. Пока не увидишь своими глазами такую простую, непростительно обычную, до омерзения обыденную, смерть. Она всегда неожиданна. Всегда до истерики ненужна. Всегда невовремя и не так. Так случается. Так заведено. Говорят, жизнь бесценна. Тогда кто даёт право отбирать её? Одним движением или вовсе бездействием. Отобрать нечто, за что не в состоянии заплатить и никак не вернуть. Бесценна. Как могут бесценные вещи так легко прощаться с хозяевами? Вот она была, цвела, смеялась в лица тех, кто плетёт судьбы. А через мгновение – нет. Лишь неподвижность и кровавые разводы на асфальте. Те, которые с презрением обходят другие люди. Нельзя описать словами то, что должны они чувствовать в этот момент. Нельзя описать словами то, что должен чувствовать каждый, понимая, что они этого не чувствуют. Прописные истины человеческого мира стали чертовски сложными для понимания. В какой момент мир изменился? Когда люди перестали быть Людьми? Когда мы забыли всё, во что следует верить? Есть ли причины этого безумия? 

Сложно… Дьявольски сложно рассуждать о вещах, с которыми знаком так близко, что давно должен был понять. Но осознаёшь, что на это не способен. Это за гранью твоего понимания. За гранью разумных объяснений и правильных слов. За рамками мира призраков. Мира, которого нет. 

Трейси вздрогнула и перевела взгляд на лицо Джеймса. В голове вертелись мысли. Но их почти невозможно выстроить в верную цепочку. 

Я должна улыбаться. Должна быть нормальной, чтобы успокоить твоё любопытство. Чтобы ты мог идти по своим дорогам, не думая о вещах, которые бывают в моей голове. Чтобы ты мог забыть о сегодняшнем вечере и стать тем, кем хотят тебя видеть. Тебе не нужны будут такие рассуждения, такие мысли, воспоминания. Ты построишь вокруг себя новый мир, в котором каждый почтёт за честь жить. Но ты пустишь туда только тех, кого захочешь видеть. И сам ведь знаешь, что среди них не должно быть меня. Там всё должно быть спокойно. Уверенно и правильно. Так, как задумаешь ты. Люди твоего мира, наверное, будут другими. У них, скорей всего, будет меньше проблем, поводов для расстройств и красивые дорогие похороны. Привелегия, которой не удостоены многие существа окружающего меня мира. Я должна улыбаться. Чтобы улыбнулся и ты. А я запомню и сохраню твою улыбку при себе, чтобы освещать этим воспоминанием другие. Мне больше ничего не нужно, Джеймс. Я благодарна за один глоток воздуха. В светлом мире, в который ты меня привёл. Пусть, лишь на пару часов, я благодарна… 

-Спасибо,- ответила Триш его взгляду и прищурилась, чтобы не выпустить наружу непрошенные слёзы. –За интерес… Это приятно, Джеймс. Правда. 
Дэвис сделала ещё пару глотков чая, всё ещё не отрывая взгляда от его бледной кожи. Нигде и никогда не видела она ничего более завораживающего, чем синие глаза над щеками, на которые так упорно смотрела. Не поднимать взгляда. Не тонуть в чужой гавани. Не сметь занимать место, неположенное тебе ни по статусу, ни по какому-либо из других признаков. 

-Я бы… Не отказалась от нескольких лишних разговоров, если ты… Этого хочешь. 

Так непривычно много говорить, что речь рвут на клочки настойчивые паузы, не желающие сдаваться без боя. Тишина – её главное свойство. И оно не уступит своих владений просто так. Но слизеринка, переступая через себя, пытается продлить мгновения счастья. Ведь вечер рано или поздно кончится и наступит холодная безразличная ночь, в которой ничему тёплому не будет уже места. 

-Только, наверное, не у всех вещей обязательно есть своя причина, Джеймс. 
Уж Океанам ли не понимать значения этой фразы… 

А Трейси Дэвис сделала новый глоток чая и улыбнулась. Всё хорошо. Для Джеймса Оушена в ближайшие пару часов у неё обязано быть всё хорошо. Только одинокая слеза без спросу катится по бледной щеке.

 

 

 

James

 

Казалось, оставаясь в обществе сокурсницы, Джеймс обрекал себя на ежеминутное проявление неподдельного удивления ее редкими ответами, которые, к слову, вообще были ответами не на его вопросы, а так просто; будто вставлялись параллельно тому разговору, что настроился развивать парень. Старания его окупились лишь наполовину. И этой малости стоило бы порадоваться. Англичанин никак не мог взять в толк - как за семь лет пребывания под одной зеленой крышей могло оказаться, что он сейчас «знакомится» с однокурсницей? Неужели семь лет - это ничтожно мало для того, чтобы узнать хотя бы о каждом студенте своего «родного» курса? Вероятно, да. Джеймс знает о студентке Дэвис и в тоже время он понятия не имеет о личности Трейси. Парадоксально. Сколько же еще таких вот загадочных людей, известных всего-то по именам, придется выпустить из школьного плена, так и не узнав кого-то поближе? Конечно, Оушен никогда и не ставил перед собой задачу «дотошно докопаться» до каждого знакомого, но в сложившейся ситуации брюнету почему-то стало жаль, что он, получается, не знает даже своего факультета. Ему и не надо. Не надо. Правильно. Только какие-то воспоминания об учебных годах все равно должны быть. А время тут совсем не причем. 
Спасибо за интерес? Мерлин, Трейси, не пугай так. Что за глупости? Такое впечатление складывается, что с тобой заговорили впервые за целый год. Что за невероятная потерянность? Оушен нахмурился. 
- Ну, я же предложил, - легкий подтверждающий согласие кивок. А после и вовсе потрясение, сменившее хмурость. Как же он боялся женских слез. Как он вообще боялся слез. Странная реакция для парня, в котором обычно видят холодную отстраненность, не подозревая, что за возведенной стеной безразличия скрывается сентиментальный молодой человек, легко расстраивающийся по каждому безрадостному поводу. Вот почему важно, чтобы рядом был хоть кто-то, кто знает тебя настоящего. Те единицы, которым можно доверить свое истинное лицо. Обязательное условие, иначе практически невозможно пережить внутренний взрыв. У Джеймса такие единицы были, а у Трейси? Разрешит ли она побыть ему в подобной роли ненадолго, чтобы почувствовать себя лучше? 
- Вот как? - пронзительный взгляд падает на щеку, а холодная рука ставит на скамейку горячую чашку и тянется к внутреннему кармашку мантии, где всегда лежит чистый белоснежный платок, в сущности своей ни раз выручавший хозяина в самых вроде как обыденных и в тоже время нет, временных эпизодах. 
- Если не у всего есть причины, то как ты объяснишь это?.. - почти неуловимым касанием брюнет промокнул слезу, не оставив на щеке и следа. Положив платок на колено все еще сидящей по-турецки девушки, он забрал назад чай, согреваясь напитком после каждого сделанного глотка, - Ты ведь готова сейчас расплакаться, и, тем не менее, считаешь, что твои слезы не несут за собой каких-либо объяснений, отвечающих за причину их возникновения? Так не бывает, Трейси. Что-то всегда будет первопричиной. Да, можно проснуться утром и ходить весь день обозленным на весь мир без ведомых на то причин. Только причина есть все равно, просто ее порой невозможно уловить в череде эмоциональных смен. Тебе кажется, что не было ничего такого, что повлекло бы за собой такой настрой, ан нет, есть. Например, сон, который ты и не помнишь, но который неблагоприятным осадком отложился в твоем подсознании. Луч солнца, который ослепил тебя и вынудил зажмуриться в самый неподходящий момент. Книга, упавшая на пол, пусть ты и думала, что держала том крепко-крепко. Проснувшаяся рядом сокурсница, сонно посмотревшая на тебя как-то агрессивно, но на деле просто пребывающая в каких-то своих мыслях и о тебе не думающая вообще - а ты зацепилась ее взглядом и по цепочке негатива готова все обратить против себя такой несчастной. Еще сотни первоисточников. Видишь, Трейси, сколько дурацких моментов могут в корень испортить нам настроение? И это мелочи. Серьезно. Представляешь, к каким последствиям могут привести нюансы посложнее? По нарастающей: кто-то наступил на ногу или пролил тыквенный сок на белую рубашку; неловкое падение на ровном месте; унизительная оценка на любимом предмете из-за простой ошибки; обидное оскорбление в твой адрес на виду у всех; жестокие подставы некогда близких людей; предательство и ложь; страшные известия, касающиеся семьи; просто непробиваемая каждодневная черная полоса и переезд по новому месту жительства - в ад, - Джеймс сделал паузу в своем спокойном повествовании, старательно удерживая внимание девушки, - Причины есть всегда, просто кому-то не дано их вовремя выявлять. Зато всем нам дано их искать в бессрочном порядке, - староста задумчиво склонил голову к правому плечу, посмотрев сначала на платок, а потом и в глаза семикурснице. 
- Эта слеза тоже не так проста, как тебе кажется. Она - звено некой цепи. Если ты построишь все звенья в один логический ряд, то разберешься в самой проблеме, - пауза, - Я же постараюсь помочь, чтобы все возможное не выглядело для тебя невозможным, - легкая улыбка, пытающаяся вызвать доверие. 
- Расскажи мне, Трейси, что случилось? - и серьезное непроницаемое лицо, - И только не говори, что все у тебя распрекрасно, жизнь хороша, ничего не расстраивает, а слезы - так это ты грустную историю вспомнила. Не поверю. Скажи как есть, и не крути в голове закрытый ответ, мол, «ты мне ничем все равно не поможешь», - пауза, - Как еще это узнать наверняка, если не проверкой? 
Итого: слов сказанных – дневной запас. Дальше придется удивлять самого себя. 

 

to be continued...

Если ты ещё хочешь, чтобы мы были вместе, я не подпущу к тебе одиночество, я возьму тебя за руку и выведу на дорогу, по которой мы пойдём вместе…

роли: Theodore Nott, Loretta Elisabeth Nott
декорации: 1.11.97. Коридоры ночного Хогвартса. Шторм за стенами.
действие: когда два одиночества сталкиваются в шторм...




Loretta

Помогите...

Тёмный коридор. Сворачивает влево. Несколько портретов. Бежит мимо. Вспышка. Вскрик. Бежит быстрее. Бежит так, будто за ней гонятся все демоны преисподней. Вспышка. Падает на мраморный пол, расшибая колени. Встаёт. Спотыкаясь, бежит дальше. Дальше. Дальше отсюда. Пусть это кончится. Пожалуйста, пусть это кончится. Слёзы застилают глаза. На полной скорости врезается в угол. Не обращая внимание, межит вперёд. Сворачивает влево. Бежит несколько метров в полной темноте. Вспышка, грохот. Нет! Прикрывает голову руками. Вспышка. Слёзы льют рекой. Пожалуйста, нет. Бежит, не останавливаясь ни на мгновение. Теряет туфлю, но не останавливается. По мраморному полу стучит лишь один каблук. Двигаться. Бежать. Дальше. Глубже путаясь в своих страхах. Нельзя. Только нельзя останавливаться. Вспышка. Лёгкие разрывает от боли. Её крик теряется где-то сзеди. В месте, от которого она сбежала скорее, чем оно осознало её присутствие.

Помогите...

Она должна быть сильной. Должна взглянуть в лицо своему страху. Оскалиться и победить в неравной борьбе. Победить, когда противник превосходит твои возможности в миллионы раз. Главное - остановиться и взглянуть. Нельзя... Нельзя останавливаться. Страх рвёт на части, убивая остатки здравого смысла. Раздавливая внутри всё живое, как будто его там не должно быть. Она бежит. Влево. Вправо. Вправо. Портреты кричат вслед ругательства. Хрипы вырываются из груди. Она скоро задохнётся. Но останавливаться нельзя. И она бежит. Превозмогая боль, усталость. Безуспешно пытаясь бороться с безумием. Ничто не изменится. Невозможно ничего изменить. Сегодня - последний день её жизни. Но это не важно. По сравнению с тем, что сейчас... Вспышка. Резкая боль в груди. Она снова врезалась в стену. Развернуться. Снова бежать. Не разбирая дороги, просто бежать. Дальше. Дальше от жизни. В темноту. В неизвестность.

Помогите...

Вспышка. Вскрик. Лоретта падает на пол. Падает, распластавшись на полу в полный рост. Но не замечает боли. Ползёт. Ползёт по холодному мрамору дальше. Глубже в угол. Оно прямо за окнами. Оно внушает ужас, не сравнимый ни с чем в этом проклятом мире. Вспышка. Нет. Сжимается в клубок. Прячется за чем-то большим и тёмным. Доспехи. Наверное, это доспехи. Спасибо. Господи, спасибо за эти дементоровы доспехи. Вспышка. Голова в колени. Пожалуйста. Позвольте исчезнуть. Вспышка. Пожалуйста, прекрати. Хрипы всё ещё вырываются из саднящей груди. Больно. Грохот. Нет! Из последних сил ломкое тело сжимается в комок. Тело становится почти бесформенным. Старается быть всё меньше. Рай желает только одного - прекратить происходящее. Оказаться в другом месте. Хоть в геене огненной. Вспышка.

Пожалуйста!






Theodore

Ему не спалось, да еще эта гроза совершенно не способствовала спокойному такому нужному сну. Тео крутился в кровати уже несколько часов, то засыпая на небольшой промежуток времени, то опять просыпаясь под новый раскат грома. Дождь долбил по крыше и его монотонный звук просто выводил молодого человека из себя. Нотту никогда не нравились повторяющиеся звуки, поэтому в его комнате никогда не было часов. Под тиканье он был уснуть совершенно не способен. Гроза, кажется, совершено не собиралась прекращаться, раскаты грома становились все чаще и, судя по яркости молний, шторм только становился ближе.
Через час, оставив безуспешные попытки заснуть, Теодор встал с кровати. Оделся и вышел из комнаты. В гостиной раскаты грома были еще слышнее, но она оставалась совершенно пустой, хотя он был уверен, что очень многие сегодня ночью не могли заснуть. Молодой человек решил не оставаться в гостиной, в которой все равно нечего было делать. Огонь в камине давно потух, и тонкая черная рубашка совершенно не согревала. Нотт решил направиться в выручай-комнату, там в это время точно никого не могло быть, да и шум грозы там врятли слышен.
Приняв решение он вышел из факультетской гостиной. Оказывается непогода разыгралась еще сильнее, чем ему казалось, в гостиной Слизерина, расположенной в подземелье масштабы бури были не так очевидны. Коридоры, как и должно было быть, оказались пустыми. В такую ночь мало кто отважился бы бродить по ним, даже без наказаний, которые с легкостью можно было получить попадись ты ночью кому-нибудь из преподавателей.
Как и следовало ожидать, в коридоре не горело ни одного факела. Но палочку юноша доставать не стал, вспышки молний отлично озаряли темноту, а случались они так часто, что всякая нужна в освещение пропадала.
Тео медленно брел по коридорам, грозы он не боялся и относился к ней спокойно, она только немного его раздражала.
Остановившись у одного из створчатых окон Нотт решил закурить. Пачка, как всегда была в кармане, спички оказались там же. Ему почему-то больше нравилось использовать это магловское изобретение. У спичек был приятный запах серы, и это доставляло курению особого удовольствия. Выдыхая сизоватый дым, Теодор смотрел в окно, во время вспышки молнии на несколько секунд становилось так же светло, как и днем и можно было спокойно разглядеть теплицы, хижину Хагрида и Гремучую иву. Зачем-то ему захотелось открыть окно, косые струи дождя тут же залили широкий подоконник, попав на лицо и рубашку Нотта, он выкинул окурок в окно и захлопнул раму.
На секунду юноше показалось, что сзади кто-то есть. Он отчетливо слышал чей-то голос. Теодор резко повернулся. Никого. Коридор был совершенно чист. Тео уже хотел отругать себя за излишнее воображение, когда новый раскат грома сотряс стены замка. Совсем рядом раздался отчетливый всхлип, Нотт снова повернулся. Вспышка молнии отразилась от рыцарских доспех, которые стояли в нише, давая возможность разглядеть сжатое в комочек тело.
Теодор нахмурился, делая несколько неспешных шагов по направлению к доспехам, стараясь разобрать фигуру в свете. Последние несколько шагов он преодолел почти бегом. Сомнений не было.
Нотт опустился на колени. Не удивительно, что он не смог узнать голоса, от обычного сопрано Лоретты не осталось и следа. Они прижимала колени к груди и чуть покачивалась вперед-назад, стараясь всеми силами вжаться в нишу.
-Ло... – Позвал Тео, протягивая к девушке руку и едва касаясь ее обнаженных ног. Она была в коротенькой ночной рубашке, которая задралась и едва прикрывала бедра девушки. Когда Теодор дотронулся до Лоретты она вздрогнула.
-Все хорошо. – Постарался уверить он. – Тише. Иди сюда.
Нотт подвинулся ближе, хотя место было очень мало. Лоретта постаралась забиться в угол как можно сильнее. Рука юноши покоилась на ее колене, нежно его поглаживая, а второй рукой он обнял девушки за плечи.
-Тшшш....






Loretta

Тёмная тень мелькнула в очередной вспышке, врываясь в проклятую реальность. Лоретта почти мечтала о том, чтобы это было последним, что она видела в своей жизни. Ещё сильней сжала колени. Всхлип. С хрипом из груди. Кажется, попыталась что-то сказать. Но лёгкие всё ещё жжёт от напряжения. Новый грохот и девушка, как безумная, начинает дрожать в очередном приступе истерики. Пусть всё кончится быстро. Пожалуйста, пусть всё кончится быстро. Лёгкий запах сигаретного дыма. Чей-то голос совсем рядом. И прикосновения. Лёгкие. Знакомые... Вспышка. Рай снова кричит и перебирает ногами, пытаясь втолкнуть своё тело в сплощную стену. Кто-то обнимает её за плечи. Нотт втягивает воздух для нового крика. Но в нём она вдруг чувствует что-то, что заставляет мысли собраться в другом направлении. Он... Он не должен был видеть её такой. Он будет презирать её до конца жизни. Он не любит слабых людей.

Прости...

Грохот. Бездумно девушка резко подаётся вперёд и прячет лицо на его груди. Она всё ещё сжата в тугой комок. Её нервы всё ещё близки к срыву. Сознание до сих пор ходит по краю. Но в голове есть что-то, кроме проклятого шторма за безразличными стенами замка. Что-то, что, возможно, исчезнет из её жизни после сегодняшней ночи. И ей вдруг захотелось, чтобы эта истерика продлилась вечно. Чтобы у Теодора не было возможности уйти от неё, не оборачиваясь. Ломкими грязными пальцами Лоретта вцепилась в мужскую рубашку, стараясь впечатать себя теперь в его тело. Оно надежнее, чем замковые стены. Оно спрячет её от любой беды. Вспышка. Слёзы рекой из потемневших глаз. Господи, я не знаю, чего у тебя просить. Окончания или вечности этого безумия. Холод пробирал до глубины души. А страх вытряхивал последнюю из организма. Будто и не было её там никогда. Невозможно открыть глаза. Но и сквозь веки, и через тёмную непроницаемую фигуру мужа, она видит дьявольские вспышки. И сквозь собственную истерику слышит гневные раскаты грома, преследующие свет. Сосредоточиться на чём-то одном уже не сложно. Это невозможно.
-Про...
Вспышка. Жалкий комок дрожит в чужих руках. Жалкий комок не может ничего изменить.

Прости...

Ошибкой было выйти сегодня из гостинной. Безумие от внезапной природной атаки не позволило найти ни одного тёмного шкафа вовремя. Найти хоть одно место, где можно спрятаться так, чтоб никто не услышал и не нашёл. Выставлять напоказ свои слабости. Выставлять напоказ перед человеком, которому нельзя. С которым надо быть сильным. Новый поток слёз. Стон отчаяния. Злость на саму себя. Надежды нет. Надежда бесполезна. Надежда - это лишь красивое слово. Знать бы, что оно когда-то значило. Грохот. Нет! Пожалуйста, пусть всё это кончится. Пусть, пожалуйста, всё будет не так. Я хочу в Ад. Пожалуйста, позвольте мне оказаться в Аду. Покачнувшись назад, Лоретта вернулась вперёд. Вжалась в твёрдую грудь мужа. И вдруг бездумно принялась царапать её, с невероятной силой, ломая ногти и сосредоточившись на процессе. Будто пытаясь вырыть для себя нору. Надёжное убежище в этой спасительной гавани. Там должно быть место для неё. Он ведь может её спасти. Он всегда всё может. Вспышка. Новый вскрик. И Рай замирает. Как слёзы в её глазах. Как безумие, вырвавшееся на свободу и пока не знающее, что с ней делать.
-Кажется, я не сумею быть идеальной, Теодор. Про...
Грохот... Лоб снова впечатывается в знакомую поверхность. Не отталкивай. Пожалуйста, позволь быть твоей ещё хоть некоторое время.

Прости...






Theodore

Еще один раскат грома и ее тело сотрясается, словно в судорогах. Вспышка молнии и с губ Лоретты срывается крик. Нотт сильнее прижимает хрупкое тело девушки к себе, еще один раскат грома и она прячет лицо у него на груди, дрожа всем телом.
Она вцепляется в его рубашку, Тео аккуратно поглаживает обнаженные плечи девушки. Несомненно она дрожит от страха, но на полу так холодно, что стоит об этом серьезно задуматься. Тело Ло сжато в тугой комок, она словно старается быть меньше, чем есть на самом деле.
Еще одна вспышка, она уже не кричит. Теодор чувствует, как слезы заливают его рубашку. Состояние у нее близкое к панике. Он нежно касается губами ее волос.
-Тише. – Шепчет он ей на ухо. – Тише. Скоро все кончится.
А сам стремительно соображает, куда бы можно было увести Лоретту.
-Про...- Шепчет она едва слышно, ее тонкий голос тут же заглушает новый раскат грома. Девушка тут же начинает дрожать. Нотт прижимает ее к своему телу, словно это может ее спасти.
-Тише. – Ласково повторяет он прямо ей на ушко.
Она снова захлебывается рыданиями, новый раскат грома и стоны становятся громче. Девушка снова старается стать незначительной, слиться со стеной, потом передумывает и еще темнее прислоняется к Нотту. Коготочки девушки начинают исступленно царапать его кожу, Теодор только морщится не пытаясь убрать ее руки. Вспышка молнии, девушка вскрикивает и замирает в его руках. Тео быстро берет ее руки в свои.
-Кажется, я не сумею быть идеальной, Теодор. Про... – Она не успевает договорить и вновь вжимается в его грудь с новым раскатом грома.
Теодор баюкает девушку у себя на груди.
-И не нужно.
Шепчет он, начиная подниматься, и увлекает ее за собой. Девушка сопротивляется, она явно не понимает, что нужно делать, хочет забиться еще глубже в нишу за рыцарскими доспехами. Нотт почти грубо дергает ее к себе, заставляя встать. Она пошатывается, по щекам бегут быстрые слезы.
-Тихо. Посмотри на меня. – Ло только всхлипывает. Он берет ее лицо в ладони. – Посмотри на меня. – Практически приказным тоном, заставляя ее поднять голову, пока нет очередной вспышки молнии.
Он нежно гладит ее лицо, пытаясь стереть слезы. Смысла в этом никакого, но Тео надеяться, что ей станет легче.
-Доверься мне. – Он чуть встряхивает ее за плечи. – Слышишь меня? – Почти кричит юноша, стараясь заглушить шум дождя за окном. – Ты должна доверять мне.
Она не отвечает, дрожит вся с головы до ног. Еще секунда и будет новый раскат, в воздухе висит напряжение. Теодор аккуратно берет жену на руки, ее тоненькая ночная рубашка совершенно не может уберечь ее от холода.
Нотт со своей ношей быстро шагает по коридору, решение пришло само самой, к тому же они находятся так близко. Выручай-комната. Место, куда он изначально собирался. Наконец-то нужный поворот, шаги парня не слышны из-за грозы, никому из преподавателей и в голову не придет высунуть нос из кабинета в такую ночь. Он быстро шагает к нужному месту.
Мне нужно место, где можно укрыться от грозы.
Как заведенный повторяет про себя Теодор, вышагивая три раза туда-сюда. Наконец-то появляются очертания двери.
-Еще чуть-чуть. – Шепчет он жене на ухо, перехватывая ее поудобнее.
Как только появляется ручка Нотт дергает за нее и входит внутрь. В комнате горит большой камин, прямо около двуспальной кровати под балдахином из бархата. Очень уютно и тепло. Дверь за вошедшим закрывается, и становиться тихо. Тишину нарушает только потрескивание поленьев в камине.
-Ну все, успокойся. – Говорит он все еще всхлипывающей Лоретте, укладывая девушку на кровать. Тео накрывает ее одеялом и осматривается. Кроме кровати и камина в комнате небольшой столик, на нем графин с какой-то жидкостью и несколько бокалов.






Loretta

Не нужно...

Он сказал... Сказал, что не нужно быть идеальной. Лоретта всё ещё дрожала. Но в сознании билась эта мысль. Спасительным молотком она долбила в виски со страшной силой, мешая отключиться. Мешая задумываться о другом. Он сказал, не нужно быть идеальной для него... Но он тянет. Вдруг тянет из её тихой гавани наружу. На открытое пространство коридора, где дьявольский шторм опутает её со всех сторон и будет вертеть в своих леденящих объятиях, не давая вспомнить и собственного имени. Почему он хочет этого? За что, Тео?
Всё также бессознательно, Рейвенкловка тянется назад. Не думая о бесполезности усилий, старается вернуться в иллюзию безопасности. Но он ведь, несомненно, сильнее. Слёзы отчаянья возвращаются на её лицо. Катятся по щекам, стекают на подбородок, капают на грудь. Некоторые скатываются по шее, оставляя мокрые следы на полузамёрзшем теле. Он просит её смотреть. Он просит невозможного. Невозможного, которое она, конечно, исполнит. Не потому что у неё хватает на это сил. А потому что просит об этом именно он. За что? Нотт поворачивает к себе лицо жены и она, сделав над собой немыслимое усилие, раскрывает глаза. А муж смотрит прямо ей в душу... Освобождая внутренности от непроницаемых оков.

Доверься мне.

Лоретта хотела кивнуть. Искренне хотела. Но организм отсчитывал последние милисекунды жизни. Потому что сейчас. Прямо сейчас. Будет новая вспышка. Которая проглотит Рай в пустоту её собственного убийственно странного мира. Того, что спит до каждого нового шторма. Слёзы текут по щекам. Но она не закрывает глаз. Она вбирает в себя размытый образ Теодора, желая остаться с ним на максимально возможный срок. Она подчиняется. Конечно, она доверяется. Реши он вывести её на улицу, девушка даже не попыталась бы остановиться. Дрожа всем телом, она попыталась кивнуть. По-настоящему попыталась. Снова прилагая невероятное усилие, Лоретта пыталась, кажется, целую вечность. Но не прошло и нескольких мгновений, как Нотт взял хрупкое тело на руки и понёс вгрубь коридора, оставляя окна где-то позади. А Ло обвила руками его шею и смотрела на удаляющиеся мелькающие проёмы. Очередная вспышка отразилась в полумёртвых глазах. Дрожь и всхлип были ей ответом. Глаза не закрылись.

Доверься мне.

Миссис Нотт ведёт себя смирно. Она не чувствует тела. Она не осознаёт, что приговаривает её муж, неся её по бессмысленным коридорам. Она полностью отдаёт себе отчёт только в одном - всё в его руках. Всё зависит только от него. А вокруг вдруг возникает нечто неожиданное и оттого ещё более странное. Тишина... Поглощает их обоих вместе с закрывающейся за Теодором дверью. В голове подозрительно зажужжала паника. А потом она уступила место чему-то громкому, названия чего Рай никак не могла вспомнить. Тишина давила. Но ни один груз на свете не мог стать приятнее в эту самую секунду. Поблёскивание стен заставило вздрогнуть, но, на пару дюймов оторвавшись от надёжного мужского плеча, Лоретта поняла, что это лишь отблески огня из камина. А потом возникла эта дементорова кровать. Из-за которой Рейвенкловке пришлось нехотя разжать руки. Ведь Тео заботливо укладывал её под одеяло. Только теперь онемевшее тело дало мозгу осознать, насколько оно было охлаждено и напряжено. Девушка боязливо поднимает глаза и, видя, что муж осматривается по сторонам, панически хватает его за полы рубашки. Она боится, что Слизеринец встанет и уйдёт. Нет. Пожалуйста...
В этот миг миссис Нотт чувствует в руке что-то постороннее. Разжав ладонь, она удивлённо смотрит на маленькую чёрную пуговицу. И, переводя удивлённый взгляд на грудь мужа, в полной мере осознаёт, что натворила.
-О, я...- пуговица. Маленькая, чёрная, покрытая с одной стороны серебряной пылью. Искушение оставить её в своей коллекции так велико, но... -я не знаю, что сделать, чтобы... Загладить вину, я... Я пришью её на место и... Пожалуйста, не бросай меня сейчас, Теодор!
Лоретта осторожно положила руку на бедро Нотта. Не пытаясь его остановить, если решит уйти. Но умоляя остаться.






Theodore

Она все еще дрожит. И не только от холода, ее пугает даже отсвет камина на стене, наверное, девушке кажется, что это все еще гроза. Гроза, которая осталась за толстой дверью Выручай-комнаты, в которую никто не войдет, ведь совершенно точно нужно знать, чем она является.
Убежищем.
Думает Тео, осматриваясь по сторонам. Ничего лишнего, все точно так же, как и всегда. Для него. Только обычно место большой двуспальной кровати небольшая кушетка. Но сегодня, же он не один. Девушка нехотя разжала руки, когда он аккуратно опускал ее на кровать и накрывал одеялом, но когда Нотт захотел встать, Лоретта вцепилась в его рубашку.
Теодор нахмурил брови, вид у жены был такой, словно к ней вернется панический страх, ели парень отойдет хотя бы на три метра.
В руке девушки остается пуговица, она смотрит на нее так, словно эта маленькая вещичка подписала ей смертный приговор. На лице написано что-то смутно напоминающее недавний ужас. Она лопочет что-то бессвязное.
-...я не знаю, что сделать, чтобы... Загладить вину, я... Я пришью её на место и... – Словно он убьет ее из-за какой-то идиотской пуговице на старой черной рубашке.
- Пожалуйста, не бросай меня сейчас, Теодор! – Она едва ли не выкрикивает это. Складка на лбу Нотта медленно разглаживается, на лице появляется неуверенная улыбка.
Девушка осторожно кладет руку на его бедро, побуждая не вставать. Все ее движения так аккуратны, что может показаться, что она боится его.
-Я никуда не собирался. – Как можно мягче произносит Тео, внимательно смотря на Лоретту, у нее, кажется, даже губы трясутся. – Я не ухожу.
Говорит он и в подтверждение ложиться на кровать поверх одеяла, в котором закутана она, даже не сняв ботинок.
Девушка немного успокаивается, но все равно держит руку с открытой ладошкой, на которой лежит небольшая черная пуговица. Совершенно никому не нужная. Нотт накрывает руку жены своей рукой, складывая пальцы девушки в кулачок с зажатой внутри пуговицей.
-Не стоит переживать из-за этого. У меня много рубашек.
Он коротко улыбается, чувствуя себя так, словно находиться рядом с испуганным ребенком, с которым все детство очень жестоко обращались. Наверное, Лоретта и есть испуганный ребенок, потому что если быть честным перед самим собой, но Теодор знает о ней не так уж и много. Иногда он совершенно не понимает мотиваций поступков девушки, не смотря на то, что они общаются уже семь лет. Для него до сих пор остается загадкой почему она согласилась помочь ему, устроив фиктивный брак, чтобы только отец не навязал Нотту какую-то ужасную уродину из очень чистокровной семьи.
Получается, что он знал о своей жене не так уж и много. Всего несколько вещей, в которых был точно уверен. Она готова была провести рядом с ним остаток жизни лишь бы его не заставляли делать то, что Нотту так не по душе. Она имела какую-то странную любовь к пуговицам, Тео почти точно был уверен, что у Лоретты сохранилась небольшая пуговица, которую он отдал ей в первых день их знакомства.
Теперь он вдобавок знает, что она до паники боится непогоды.
Теодор задумчиво закладывает руки за голову, сцепляя их в замочек на затылке. Удивительно, что ему немного неловко лежать в одной кровати с собственной женой. Если быть честным, то порой ему даже неловко называть ее этим словом: жена.
Не смотря на то, что Нотт снял дом, в котором они провели остаток лета после свадьбы и до начала нового учебного семестра, они никогда не спали вдвоем. Во всех смыслах. В доме было достаточно комнат, чтобы можно было без стеснения провести ночь. К тому же во всех комнатах были весьма удобные кровати.
-Почему ты боишься грозы?
Задумчиво пробормотал Нотт, так и не поворачивая головы к девушке, он все еще изучал совершенно неинтересный потолок.






Loretta

Я никуда не собирался.

Миллиарды человеческих судеб. И сотни проклятых цивилизаций. Ни на что не променяла бы она сейчас эти слова. Ничто не стоило и мельчайшей их доли. Ничто в этом мире не способно звучать надёжнее и правильнее. А тепло от одеяла вдруг пронизывает дрожью всё тело. Лоретта теперь понимает, как сильно окоченела. И у неё нет сил больше бороться со стихией. Но он просил её довериться. И принёс в безопасность. В место, где больше ничто не угрожает. И он рядом. Он лежит на этой незнакомой кровати, вытянувшись в полный рост, как какое-то невыразимо прекрасное и сильное животное. Сейчас ей было сложно представить, что совсем недавно желание оказаться в Аду было сильнее всех остальных. Сейчас она дрожала уже от другого тепла. А потому чуть окрасившее щёки смущение заставило Ло опустить голову и снова внимательно вглядеться в маленькую пуговицу в своей ладони.

Я не ухожу.

Рука Теодора легла сверху и Рай прикрыла глаза от чувства нестерпимой нежности, что разлилась вдруг по её организму. Незнакомое чувство, надо признать. Муж сказал что-то о рубашках и лёг, сложив руки за головой. А Лоретте тогда, как никогда сильно, захотелось быть настоящей миссис Нотт. Присев на месте, она взглянула куда-то вниз, а через мгновение была уже там. Расшнуровывала ботинки Слизеринца - бысто и осторожно, будто занималась этим всю жизнь. Тонкие пальчики мелькили, ловко развязывая сложный узел. А потом осторожно, будто с позволения, снимали ботинки с ног Тео и осторожно ставили их рядом с высокой кроватью. Лоретта даже не подумала о своей немыслимой позе и короткой сорочке. Рядом с ним ей не думалось о таких простых вещах. Или она пока была слишком наивна, чтобы знать, чего не следует делать в присутствии взрослого мужчины. А, возможно, интуитивно догадывалась, как стоит вести себя наедине с мужем. Только интуитивно. Порывы не были подкреплены практикой. Лоретта лишь старалась... Быть миссис Нотт. Вернувшись в исходную точку, она попыталась вытащить из-под тела мужа одеяло. Не поднимая глаз к его лицу. Для этого пришлось дождаться, пока он сам позволит ей это. И только теперь, оказавшись под одеялом вместе с ним, она услышала вопрос. И снова вздрогнула.

Почему ты боишься грозы?

Лоретта внимательно смотрела на подбородок Тео, будто подыскивая нужные слова. Но слова всегда оказывались слишком сложными для понимания. Слишком самодостаточными для полноценных фраз. А потому Рай пришлось положить голову на грудь мужа и глубоко вздохнуть, чтобы собраться. Волосы её локонами рассыпались по испорченной рубашке и плечам Слизеринца. А ухо оказалось как раз на уровне сердца, ровное биение которого тут же завоевало всё внимание молодой миссис Нотт.
-Я не знаю. Наверное, не у всех вещей есть причины, Теодор...
Тук-тук... Тук-тук... Тук-тук...
-Сколько себя помню, всегда боялась. Это выше моего понимания.
Тук-тук... Тук-тук... Тук-тук...
-Стучит,- с улыбкой произнесла Ло и снова повернулась лицом к мужу. А затем, поддавшись внезапному порыву, поцеловала его в шею. Просто легонько прикоснулась губами к кадыку. Едва ощутимо. И вернулась на прежнее место.
Так можно было лежать вечно.

Спасибо.

-Мы останемся здесь сегодня?
Надежда в её голосе. Знала ли Лоретта, о чём просит?






Theodore

Она молча лежит рядом, свернувшись в маленький клубок. Этим с Ло очень удобно, она никогда не мешает, никогда не навязывает. Она вообще, как сложилось у Нотта впечатление, боится быть навязчивой. Это довольно странно в наше время, но Тео нравится. Он может придаваться мыслям, совершенно не чувствуя себя ущемленным в действиях. Вообще если разбираться по существу, то с появлением в его жизни законной супруги не так уж многое поменялось, его жизнь текла так же, как и год назад, размеренно, пока он не натыкался на что-нибудь.
Единственно, что действительно изменилось – это шепотки за спиной. Раньше про Теодора шептались, какой он бабник, а теперь только про то, что у него есть жена. Про их отношения, про то, что они ночуют в разных спальнях, так как правила школы не предполагают женитьбу в таком юном возрасте. Конечно, никто не обращает внимание на то, что они оба являются совершеннолетними.
Но в спокойствие миссис Нотт оставалась не слишком долго, она все еще сжимала в руках пуговичку, с такой детской радостью, что Тео не смог не улыбнуться. Девушка села на кровати, подобрав под себя ноги. Всего секунда и ее тонкие пальчики распутывают узлы на его обычных черных ботинках.
-Не надо. – Вяло запротестовал Теодор, совершенно точно зная, что Лоретта так просто не успокоиться.
Конечно, все было именно так, как он и предполагал. Она аккуратно, словно Нотт фарфоровый сняла с его ног ботинки, перегнулась через кровать, чтобы поставить их на пол. Наверное, в этот момент Ло не задумывалась, что ее слишком короткая и тонкая ночная рубашка, которая и так дает мало простора для фантазии, задерется, открывая взору парня черные кружевные трусики.
Нотт поспешно отвел глаза, зажмурился и провел ладонью по лицу, говоря себя о том, какой он непроходимый козел. Конечно, она не задумывалась о таких вещах, просто хотела сделать так, чтобы ему было удобно. А он, как последний кретин, уставился на то, что по праву и так должно принадлежать ему. Тео возвел глаза к потолку, ругая себя последними словами, в то время, как Лоретта уже снова сидела рядом, и как ни в чем не бывало пыталась вытащить из-под мужа одеяло. Естественно, что у нее ничего не получалось, он весил как минимум, большее ее килограмм на тридцать. В итоге парень сдался и приподнялся, чтобы она все же смогла вытащить из-под него одеяло, а затем аккуратно накрыт им.
Он почувствовал, как она вздрогнула, когда Нотт задал свой простетский вопрос. Она не стала сразу отвечать, краем глаза Тео видел, что девушка смотрит на него. Затем она положила голову ему на грудь. Это было странно. Раньше она такого не делала, да и после свадьбы тоже, так что можно было, смело сказать, что это был первый раз. Удивительно, ведь они были женаты даже не первую неделю. Теперь он видел только ее макушку, и волосы, которые рассыпались по его груди и плечу, Нотт чувствовал их свежий аромат.
-Я не знаю. Наверное, не у всех вещей есть причины, Теодор...
-Мне так не кажется. – Он не спорил, просто говорил свое мнение. Если бы она видела его лицо, то поняла бы, что он улыбается, не смотря на то, что все мышцы его тела были напряжены.
-Сколько себя помню, всегда боялась. Это выше моего понимания.
Он ничего не ответил. Тут нечего было сказать. Существуют страхи, которые невозможно побороть, не стоит даже и пытаться. Наверное, ее был одним из них.
-Стучит. – Она повернулась к нему, для этого девушке пришлось приподнять голову, на губах была улыбка, Теодор тоже улыбнулся в ответ, одними губами.
Ее лицо было так близко, что при желании он мог бы рассмотреть каждую черточку на ее губах. Она резко придвинулась чуть ближе, в глазах Тео мелькнуло непонимание, а потом удивление, когда ее губы прижались к его шее.
Все закончилось так же быстро, как и началось. Она снова вернулась в прежнее положение, ее голова покоилась на его груди. Все было как минуту до этого, кроме одного. Теперь сердце Нотта отбивало почти военный марш.
-Мы останемся здесь сегодня?
-Да. – Прошептал он, немного приподнимаясь на локтях, Ло пришлось поднять голову, теперь она смотрела на него.
Тео сам не слишком хорошо понимал, что делает, его рука легла на ее шею, притягивая девушку ближе, секунду он медлил, а потом коснулся ее губ. Впервые после церемонии бракосочетания.






Loretta

Никто никому ничем не обязан,

Интересно, как нормальные люди ищут правильные выходы. Как они становятся правильными женами, как делают тяжелые выборы, как сближаются с мужьями и делают так, чтобы тем хотелось возвращаться домой? Действительно интересно. Есть ли какие-то указания к действиям или это должно быть в человеческой природе? Или это и есть любовь, когда мужчина стремится быть ближе? Или иллюзия, которую строят, чтобы не оставаться в одиночестве? Лоретте так хотелось ответов. Ей хотелось бы, чтобы Теодор когда-нибудь вдруг её полюбил. Хотелось бы, чтобы она когда-то узнала, что такое - любовь эта - и рассказала ему о том, сколь сильной может быть эта штука. Хотелось бы, чтоб не просто сердце сжимало жесткими тисками, не позволяя вспоминать о другом мире - без него. А так, как в стихах и красивых книжках с невзрачными обложками. Ретт хотелось в это верить, как никогда. Особенно теперь, когда под рёбрами Теодора сердце застучало так, как, ей думалось, оно не умеет.

Просто каждый друг другу нужен очень,

Глаза девушки непроизвольно расширились и она закусила губу. Но муж зашевелился и Ло пришлось приподняться, чтобы заглянуть в его глаза. Тихий шепот и его спокойное "да" пробрало до самой дальней стенки сознания и заставило задрожать всем телом в предчувствии чего-то необычного. У них ведь так и не было брачной ночи... Той, которую Рай боялась и ждала. У них не было ничего, по сути, из того, что должны бы иметь молодые супруги. И миссис Нотт казалось, что это только потому, что Теодор этого не хочет. Да только теперь мужская рука, что легла на её шею и потянула к лицу Тео, била током, разрывая вклочья все логичные рассуждения, что у неё оставались. Задержав дыхание, Лоретта вглядывалась в его глаза. Она искала то, чего до этого там не было. Много времени это не заняло. Искра была прямо на поверхности - прожигала насквозь все приличные границы и уводила за собой в место, где они были не нужны. Рай втянула в себя воздух, а губы мужа накрыли её. И получилось... У неё получилось поверитьв то, что всё, чего ей сегодня хотелось - когда-нибудь обязательно будет у них обоих.

Просто каждый крепкой любовью связан,

Ретт ждала этого так давно, что теперь не сразу сообразила, что случилось. Не сразу поняла, что это - реальность, а не продолжение её сна. Глаза закрылись, отпуская фантазию и мысли на волю. Они больше были не нужны. Ничто больше было не нужно. Весь мир способен подождать. Нотт ответила на поцелуй. Ответила так, как до этого - в своих снах и фантазиях. Со всей нежностью, которая неизвестно откуда бралась и копилась в её теле с самого лета 1991 года. А потом всё вышло из-под контоля. Она осторожно положила ладошку на грудь мужа и чуть приподнялась. Лишь чтобы придвинуться ещё ближе и прижаться к нему всем телом. Это согревало лучше любого одеяла. Это заставляло кровь в венах кипеть от необходимости продолжения. Это не было поцелуем. Это было полётом в новый мир, в котором Рай хотелось остаться. Хотя бы на эту странную ночь. Пусть завтра кто-то будет жалеть. Пусть завтра всё перевернётся с ног на голову. Пусть рушится. Но сегодня всё будет так, как в её снах. Или лучше.
-Тео... дор...

А это всё так, между прочим…

Лоретта на секунду отстранилась. Чтобы, перегнувшись через мужа, осторожно положить пуговицу на тумбочку. Последнее напоминание о прошедшем вечере унеслось в небытие. А она уже снова тонула в синеве Ноттовских глаз. Они всё ещё незнакомо искрились. Под ними - припухшие губы. Дальше - твёрдая часто приподнимающаяся грудь под испорченной рубашкой. Ей хотелось запомнить всё. Но, опустив взгляд ниже, она стыдливо вернула его к груди. А тепло снова прокатилось по всему телу и Ло, не удержавшись, несколько раз легко поцеловала мужскую грудь и вновь вернулась к губам. Обеими руками гладила места недавних поцелуев, а потом осмелела и, найдя его руку, потянула её к собственной груди. Даже если это будет последнее прикосновение, ей хочется его ощутить...






Theodore

Тело девушки трепетало, это было весьма необычным ощущением. Ее взгляд стал рассеянным, Нотт улыбнулся за секунду до того, как его губы коснулись ее губ. Тео казалось, что она отпрянет или хотя бы упрется к его грудь маленькой ладошкой. Секунда до поцелуя казалась вечностью, Теодор заметил внимательный взгляд жены, направленный в его глаза. Он не знал нашла ли она там, что искала. Тео хотелось надеяться, что нашла.
Она застыла, словно он сделал что-то не так, парень уже хотел было отстраниться. Как только он это решил Лоретта приблизилась, отвечая на поцелуй. Было ощущение, что она готова раствориться в нем. Нотт нежно провел языком по ее губам, это повело к непредсказуемым последствиям. Рука жены все же легка на его грудь, но совсем не затем, чтобы оттолкнуть его. Теодор послушно опустился обратно на подушки. Девушка чуть приподнялась, Нотт аккуратно поймал ее стройную ногу, показывая ей путь, Лоретта присела на мужа, он теперь мог удерживать ее лицо обеими руками. Теперь она была так близко, как никогда не бывала раньше. Ее близость опьяняла. Ее запах просто сводил с ума. Тео оторвался всего на секунду, чтобы сделать глоток воздуха, а потом снова приник к губам своей законной жены.
Поцелуй становился все менее прозрачным, ее дымчатость девичьих бедер, на которые парень переместил руки просто лишала рассудка.
Она отстранилась на секунду, под его негромкий протестующий вздох. Единственное, что она смогла прошептать – его имя. По слогам, словно ей было трудно говорить.
Лоретта не собиралась тут же продолжить начатое, Тео смотрел на девушку с непониманием, она перегнулась через него, положила на прикроватную тумбочку пуговицу, которую все еще сжимала в руках. Чем вызвала его улыбку. Он и забыл как важны ей такие маленькие глупости, как например, его пуговицу.
Она снова повернулась к нему, Теодор нежно провел пальцем по ее щеки, ее взгляд был забавен, будто она увидела в нем что-то, чего не замечала раньше. Но как ни удивительно это ее не пугало.
Взгляд девушки пошел дальше, останавливаясь на Ноттовских губах, скользнул по ним, потом опустился ниже, и тут же вернулся назад. На щеках девушки был очаровательный румянец. Теодор чуть слышно засмеялся, касаясь ладонью ее волос. Она наклонилась и быстро коснулась его груди, ее губы были очень горячими даже через тонкую ткань рубашки. Было удивительно, что она сама осмелилась коснуться его губ своими губами. Нотт не торопился, спешить ему явно было некуда. Лоретта была его женой перед богом и законом.
Его губы поцеловали ее губы, потом скользнули по подбородку и дотронулись до шеи. Теодор почувствовал, как она вздрогнула.
Ло несколько секунд смотрела в его глаза, потом ее холодные пальчики нашли его руку, она потянула его вверх, Нотт с готовностью подчинился. Она потянула его руку к своей груди, Тео внимательно следил за ее лицо. Пальцы сомкнулись на груди, указательный коснулся затвердевшего соска, Теодор прикрыл глаза, стараясь выровнять дыхание, для того, что он собирался сказать.
-Ло... – Его голос звучал глухо. - ...ты понимаешь?
Она ничего не ответила, снова коснувшись губами его губ. Руки Тео обвили тонкую талию жены, он подмял девушку под себя, его рука прошлась по ее бедру к колену, поднимая ногу себе на пояс. Тоненькая сорочка Лоретты не давала пищу для размышлений.






Loretta

Утром люди совсем другие.

Прошла, кажется, целая вечность, миллионы непривычных прикосновений, сотни открытий и а несколько перерождений. Прошли не бесследно. Мягкими электрическими импульсами они пронизывали теперь хрупкое тело, не давая забыть о своём существовании. Как будто сама она с этим не справится. Как будто сможет забыть. Даже во сне Лоретта не могла отодвинуться от мужа и на лишний дюйм. Она не должна была мешать ему спать, но этой ночью многие вещи приобрели совершенно новое значение. Следуя этому, девушка не могла помешать Теодору. Следуя изменившемуся миру, она лишь согревала его и пыталась наделить собственным спокойствием. Два размеренных дыхания то и дело сталкивали обнаженные тела супругов, повесив в воздухе сцены их настоящей первой ночи.

Утром они более одиноки.

Даже во сне они сплетались так, будто уже пару десятков лет проводили так тёмное время. Бок о бок. Так близко. Локоны Ретт на мужской груди. Его рука в её волосах. Картина идиллического мира, доступная для понимания так немногих. А в камине догорают поленья. Потрескивание их всё тише, а нарастающий гомон за дверью всё явственнее. Разбросанная в необъяснимом порядке по полу одежда - островки вчерашней реальности, которую оставили в прошлом, но которая как бы и не в обиде. Тихий вдох слышится со стороны кровати, но окружающий покой пока не нарушен. Мерное дыхание возвращается. И о вчерашних стонах, срывавшихся с этих губ, остаются лишь смустные воспоминания.

В этом холодном и влажном воздухе.

Окружение полностью соответствует спящей паре. Контраст между ними сглаживается общностью положения и пережитого. Ресницы миссис Нотт подрагивают. Ей снится будущее. В котором эта ночь повторяется снова и снова в различных вариациях. Иногда людям снится именно то, чего они хотят более всего на свете. Возможно, это был такой случай. Воздух ждал. Ждал, когда откроются глаза, когда всё изменится снова, перевернётся и расставит всё на странные места. Как бывало всегда. Сколько судеб помнит эта комната? Бесчисленное колличество утр она наблюдает за учениками и делает выводы. Но носит их с собой, забывая делиться опытом. Да и нужно ли это кому-нибудь, если жизнь не всегда следует протоптанной дорожкой?

Вечером люди собираются вместе, пьют коньяк, играют в шахматы, слушают музыку и говорят, что она прекрасна. Ночью они занимаются любовью или спят. Но утром… До завтрака… Ты совершенно одинок.

Но сегодня всё было не так... Глаза Лоретты раскрылись. Донося до мозга всю информацию, которую успели уловить. Она лежит на мужской груди. Ладонь её сквозь кожу и рёбра касается близкого сердца. А нога лежит между ног её мужа. Лёгкий румянец прилил к щекам и, чуть повернувшись, Нотт осторожно взглянула на Теодора. Умиротворённое расслабленное лицо. Таким она его ещё не видела. А потому непроизвольно улыбнулась и подумала о том, что хочет наблюдать эту картину каждый день. Если он позволит. На мгновение тень сомнения коснулась сонного лица, но почти сразу исчезла. Она подумает об этом позже. Потому что это утро должно быть таким, как ей так долго хотелось. Пусть всё тело укутано приятной негой, пусть низ живота слегка побаливает, напоминая о потрясении, утро будет именно таким. Легко коснувшись губами небритого подбородка, девушка улыбается и проводит пальчиками по груди мужа.
-Тео... Нам нужно на занятия.

забавно
после эротического сна с девушкой впадаю в детство
http://sevelina.ru/ - игры для девочек
сижу и одеваю куколок
забавно - 20 лет, а так нравится

слёзы по венам...
утром я шла по своим делам. по дождливой холодной улице одна. а потом - с маленьким котёнком. со спутанной шерстью и испуганным взглядом. наверное, он потерялся и увидел во мне что-то родное. прятался за моими ботинками от людей и доверчиво шёл рядом. а я, глядя на него, думала - да, моя мама ненавидит животных, жаль, я не дома, малыш, тут она мне не позволит тебя подержать, чтобы забрать к себе. прихожу на остановку, он сидит со мной рядом. а потом я безразлично сажусь в автобус и оставляю его доверие на остановке. а, когда возвращаюсь, вижу его разорванное собаками тело. ненавижу себя. ненавижу. как и все люди, я шагаю вперёд по этой никчёмной дороге иллюзорных амбиций и "надо", оставляя за спиной нетронутый свет, который - единственный в этой проклятой вселенной - что-то по-настоящему значит. поколение роботов. как с этим жить?
мне хочется верить, что я не виновата. что виновато поколение, время и всё остальное.
но у меня не получается.
потому что я обязана была оказаться сильнее, чем всё это. нет слов, чтобы описать состояние.
моя мерзость лишила жизни это маленькое чудо.
а мне говорят, что я слишком чувствительна.
да оглянитесь же вы! что с нами стало? неужто маленькая жизнь уже ничего ни для кого не значит?
люди шли мимо и морщились.
господи, да куда же мы катимся все?

Локация: Берег озера.
Список персонажей: Silver Runter & Ada Orham.



Silver



Химмел Рунтер всегда уверен в себе...

-Хочешь сказать, твоя проклятая Софи лучше Ады?
-Силвер, с каких пор тебя стало это интересовать?
-Ты не можешь думать об этой мерзавке лучше, чем есть! Ты ведь всегда был реалистом, Химмел, раскрой глаза!
-Мои глаза раскрыты. Как всегда. И они говорят мне, что мой брат спятил.
-Зачем ты с Адой? Зачем она тебе? Зачем рвёшь её душу? Думаешь, она не видит?! Неужели в тебе нет ни капли уважения в ней?!
-Я люблю Аду, Силв. И не тебе говорить мне об уважении к девушкам.
-Я проглочу обиду, но не думай, что забуду. А Софи? Что она для тебя? Ты ведь для неё - всего лишь игрушка. Никто. Маггловское йо-йо. Чем дальше бросить, тем быстрее вернётся.
-Закрой свой рот, Силвер! Это... не твоё дело!

Химмел Рунтер всегда держит всё под контролем...

Резкий толчок в грудь обеими руками. Злостно, со всей ненавистью, изо всех сил. А ведь за его спиной высокая лестница. Паника мгновенно пронзает синие глаза, окрашивая их чем-то новым, доселе невиданным. Опомнившись, Силвер пытается удержать брата за рубашку, но гладкая ткань выскальзывает из пальцев, а физические законы берут своё. Химмел падает. Небо. Himmel. Вниз. Runter.

Химмел Рунтер никогда не кричит...

Неподвижное тело брата на нижней площадке вводило в состояние, граничащее с истерикой. Он не может бросить его. Даже после того, что сделал. Пару секунд блондину хватило, чтобы, перескакивая через три ступени, опуститься перед братом на колени и осторожно попытаться его приподнять...
-АААКГХ!!!
-Прости! Химмел, умоляю, прости! Я... Я не... Прости!!!- младший-Рунтер едва не плачет. Он не знает, что делать. Он никогда не отвечал ни за что. А сейчас должен был... Но паника стёрла всё, что когда-либо было в блондиистой голове. -Помогите! Да помогите же кто-нибудь, неужели никто не слышит?!?
Топот ног по коридору вселил надежду. Всё будет хорошо. Ему помогут.
-Прости, Химмел. Пожалуйста, прости.

Химмел Рунтер слишком умён, чтобы быть когда-то виноватым...

Кажется, их было 10. И девушки, и парни. Все, кто был рядом поспешили на помощь. Вспомнили заклинания, направились в Больничное крыло все вместе.
Силвер едва поспевал за их темпом в нынешнем состоянии, но бежал. Бежал следом. До него долетали хриплые ошмётки фраз, произносимых братом.
-Я не... должен был... Entschuldigung...
Лишь на пороге палаты Силвер увидел светлую голову и замер. Софи Кэррингтон, не глядя на него, вошла к мадам Помфри вслед за всеми. Младший-Рунтер постоял перед закрытой дверью, медленно развернулся и ушёл.

Столько иллюзий одним махом... Разрушил, разбил, выбил. Из себя, из колеи, почти из сознания.
Блондин бездумно шёл по коридорам. В какой-то момент перешёл на бег. И бежал, пока не достиг самого уединённого из доступных мест...
Едва не врезавшись в дерево, Силвер остановился. Изо всех сил ударил его кулаком. Естественно, содрал кожу. Разумеется, взвыл от боли.
Почему? Почему он никогда не может сделать правильно хоть что-то? Хоть что-то у него должно получаться так, как нужно!
Ударив ствол кулаком другой руки, блондин снова взвыл. А потом ударил ещё, ещё и ещё.
Когда сил терпеть боль уже не было, он облокатился спиной на окровавленную кору и сполз по ней на землю.
Лишь бы всё обошлось. Лишь бы с Химмелом всё было хорошо. Главное. Это главное.



Ada


I’m so heavy ©

Она чувствовала трещины прямо под кожей. По всему телу. А может быть, это было вовсе не тело? Может на самом деле она, древняя ваза эпохи возрождения, попавшая в коллекцию какого-нибудь богача? Хотя скорее просто старый глиняный кувшин, который кто-то случайно толкнул и он разбился на много-много осколков. А потом кто-то другой решил снова склеить их все вместе. Но лучше бы уж ей дали умереть. Ведь смерть это самый надёжный способ забыться, верно? Нужно только принять одно, последнее решение и потом думать не придётся вообще. Да-а-а-а-а… иногда будущее кажется особенно притягательным. Настолько, что просто не терпится его приблизить.
Ада могла поклясться, что у неё чесались вены. Нет, ну это же смешно! Восстание тела, против своего хозяина это определённо новая ступень сумасшествия. А ведь хаффлпаффка и без «лишних симптомов» частенько задумывалась, такая ли уж она вменяемая. Одно то, что Рут видит мини-фильмы при звуках музыки, чего стоит… ну, или её необъяснимая любовь к мазохизму, чем не повод задуматься над психическим здоровьем? Правда, с другой стороны если ты по-настоящему слетел с катушек, то себе в этом никогда не признаешься. И, получается, ей просто хотелось чувствовать себя ущербной и так далее по списку, а на самом деле всё совсем по-другому. Да, пожалуй, всё именно так и есть.
- Джо, если бы ты был настоящим… - Бормотала она перед сном. Потом забывалась на несколько часов и возвращалась обратно с растрёпанными волосами, в тех же обрезанных джинсах и старой футболке. На самом деле не так уж плохо, даже наоборот, как-то спокойно. После стольких лет непонятной, наполненной всяких глупостей жизни, она, казалось, нашла свою спокойную гавань в лице Химмела Рунтера.
Он ничего не требовал, не болтал без толку. Он был беспроблемным. Он стал родным и Ада чувствовала это. Уверенность росла в ней с каждым днём и в настоящий момент едва помещалась в пределах тела. Всё-таки, как ни крути, а надёжность, приятное чувство. А Рут нуждалась только в том, чтобы её холодные вечера разбавлялись чьим-то теплом. Без обязательств или клятв в вечной верности. Ведь у каждого обещания есть свой срок, даже если в его состав входят слова: «любить» и «навсегда». Чертовски обидно, а что делать? А нечего делать, придётся жить.
Например, появляться на занятиях в назначенное время и уходить чуть позже, чем остальные. А потом идти по коридорам спокойным, размеренным шагом, потому что торопиться особо некуда. Ада обычно забывала, что рядом с ней идут другие люди, она двигалась рефлекторно, так, как запомнило тело, а сознание парило где-нибудь максимально далеко от реальности. «Хорошо бы спуститься во внутренний дворик»,- подумала Рут и, дойдя до нужного окошка, выглянула на улицу. Среди листвы мелькнула светлая шевелюра… она, конечно, могла и ошибаться…
- Силвер,- плохо скрывая удивление Ада, поприветствовала «легкомысленного Рунтера». Выглядел он откровенно ужасно. Как зверёк, угодивший в ловушку. И самое неприятное в том, что Ада как всегда не знала с какой стороны лучше всего подступиться к человеку в таком состоянии (да и в любом другом, если честно).
- Сядем? – Кивком головы она указала на ближайшую скамейку.




Silver


А знаете, бывают такие моменты. Которые как бы трагедия. Но которые каким-то незримым образом мешают заплакать. Тут как будто рушатся чужие миры, взгляды и убеждения. Но есть что-то такое, что говорит - улыбнись, тряпка. Это лишь очередной поворот судьбы. Не дрейфь - завтра над руинами снова поднимется солнце. И в новый день на свежей траве будут построены новые замки, города и цивилизации. Ничто не исчезает бесследно. Ничто не уходит просто так. На смену каждой ерунде придёт какая-нибудь мелочь. Вместо старой громады будет воздвигнут современный дворец. Не такой, другой. Но не хуже. Как будто понятно, что надо изображать сожаление. Что жизненно необходимо выдавить слезу или хотя бы печальный взгляд.

Но ты сидишь и улыбаешься. С кулаками, изодранными вкровь. В испачканной одежде. С разорванным самолюбием. С растоптанной верой в себя. И погибшей непреклонной уверенностью в собственной правоте. На их могилах теперь по одной белой ромашке с жёлтой серединкой. Два - на кулаках, один - на одежде, один - на самолюбии, один - на вере, один - на уверенности. Шесть жёлтых серединок. Таких жёлтых, что глупая улыбка становится вполне объяснимой. Такой объяснимой, что Силвер едва успевает спрятать её перед тем, как чья-то фигура приблизится достаточно близко, чтобы разглядеть отблеск белых зубов. Всё так естественно, что блондин совершенно незаметно прячет руки за спиной.

-Ада...- вместо приветствия выдохнула грудь Рунтера.

Такой должна быть настоящая девушка. Такой должна быть девушка Химмела. Как можно более не_Софи. Как можно менее Кэррингтон.
Тонкая бледная фигурка. Вне общепринятых стандартов. За границами разумных пределов. Без претензий на нормальность. Здравствуй, милая Ада Орхэм, умоляю тебя под твёрдым безразличным деревом. Умоляю, сидя в грязи и раздумывая о чуде. Умоляю, будь женой моему расшибленному братцу. Я знаю, ты будешь хорошей женой. Уж точно лучшей женой, чем собеседницей.

Силвер легко встаёт, будто всё произошедшее было лишь мастерской к этому подготовкой. И идёт к указанной скамейке. Также легко приземляется на неё и снова изображает улыбку. Не слишком удачно. Впрочем, это как раз кстати.

-Прости меня. Потом поймёшь, за что.

Выплюнул наружу. Без цели. Лишь бы из себя. И сочувственный взгляд. Ты ведь действительно ничего, Орхэм. Я рад, что не успел испортить твоих впечатлений обо мне своими домагательствами на каком-нибудь из прошедших лет. Я рад, что ты будешь только для Химмела. И только посмей быть для кого-то ещё. Я найду ещё одну жёлтую серединку ромашки и буду улыбаться. А пока у меня только шесть жёлтых серединок ромашек и ожидание рассвета. Рассвет обязательно наступит. И на месте руин будет построена новая вселенная.

чувствую себя выброшенным плюшевым медведем
вроде, красивый, мягкий и светлый
а брошен в лужу и все бегут мимо, забыв о нём и не обращая внимания
он спрашивает у себя "что со мной не так"?
а его пинает в то место, где должно быть сердце, чей-то грязный тяжелый ботинок
что он делает не так?
в чём он провинился? чем заслужил такую ненависть?
может, и ничем
просто люди не считают нужным скрывать свою злобу
они срывают её на самых беззащитных
на тех, кто ничего не ответит
неужто вы думаете, что нет во мне ничего, кроме ваты?
или вам действительно всё равно?
хочется верить, что в вас не только старые грязные клоки прошлой мягкости
хочется думать, что вы не осознаёте, что делаете
не всегда выходит то, что хочется...

сила гравитации на Марсе - 38%, в 3 раза меньше, чем на Земле. поверхность покрыта пылью из оксидов железа.

------------
а на глазах её - талые льдинки
а в руках - только воздух без смысла
вместо души - осколок чьих-то иллюзий
ей не больно. она делает вид

.mortido (22:17:06 3/10/2010)
вот и всё. от меня ничего не осталось.

bitten rainbow (22:17:21 3/10/2010)
в смысле?

.mortido (22:17:37 3/10/2010)
на ребёрзе

bitten rainbow (22:17:53 3/10/2010)
и от Ады тоже...

.mortido (22:18:18 3/10/2010)
Ада была основной частью Химмела для меня

bitten rainbow (22:18:59 3/10/2010)
она в него влюбилась, хотя нам обеим казалось, что это произойти не может)

.mortido (22:19:20 3/10/2010)
в тот самый момент она и стала основной его частью

bitten rainbow (22:20:38 3/10/2010)
я рыдаю

.mortido (22:20:47 3/10/2010)
я тоже

.mortido (22:22:50 3/10/2010)
всё-таки они были достойны быть живыми, милая

.mortido (22:23:31 3/10/2010)
и они были

.mortido (22:23:45 3/10/2010)
не важно, что только для нас

.mortido (22:23:56 3/10/2010)
они были настоящими и я навсегда их запомню

Paint a picture of a perfect place
They've got it better than what anyone's told you
They'll be the King of Hearts, and you'll be the Queen of Spades
And we'll fight for you like we were your soldiers

Химмел выполз из палатки и, глядя себе под ноги, побрёл к костру. Силв сегодня поражал своим молчанием. Брюнету пока не удавалось взять в толк, что случилось с братом, а потому он решил временно предоставить того самому себе. Хотелось чего-то неуловимого. Чувствовалось нечто неописуемое. А Химмел просто сел у костра и протянул к нему руки. На противоположной стороне сидели Софи и Винс. Хим нахмурился. В последнее время между этими двумя творилось что-то странное и меньшее, чего бы Рунтеру сейчас хотелось - это оказаться между ними или помешать со стороны. Вероятно, остальным было странно видеть у костра именно его, а не Силва. В любое другое время старший из двойняшек предпочёл бы остаться в школе или отсидеться в палатке. А сейчас вот сидел здесь и думал о вечном. Софи и Винс... Как хотелось бы Химмелу хотя бы однажды ощутить нечто подобное. Дружба. Забота. Настоящие. Не нарисованные. Не наигранные. Не поддельные. Что-то было в нём задето. Что-то, что спало всю сознательную жизнь. Винсент мягко обнимал подругу за плечи и от этого внутри что-то медленно поворачивалось, заставляя сознание медленно двигаться к краю пропасти. Одиночество в толпе. Какой, Мерлин раздери, знакомый симптом.

Едва только школьная деллегация прибыла на нужное место, Силвер поспешил исчезнуть. Он был уверен, что брат итак не ждёт от него помощи. Знал, что тот сам справится с палаткой и их вещами. А также с удовольствием избавится от его компании. Блондин привык быть безответственным и не оправдывать ожиданий. Ноги несли его по поляне с ещё не совсем обвявшими цветами, а жизнь - в большую непроглядную задницу. Он осознал это совсем недавно - когда получил письмо от деда. Кадмус подробно рассказал внуку, что его ждёт в том случае, если он не "возьмётся за ум" в ближайшем будущем. И он слишком уж ясно видел его правоту. Хим построит своё будущее так, как захочет сам. Ему ничто не помешает добиться своего. А если так, то ему, Силверу, в этом будущем будет отведена самая незначительная роль. Возможно, он будет шафером на свадьбе брата с какой-нибудь очень хорошей девушкой. Быть может, ему даже позволят быть крёстным отцом их детей. Но находиться рядом и защищать его Хим больше не станет. Да, точно не станет. Блондин заметил, что ходит по полянке кругами и, вхдохнув, побрёл на звуки обычной для молодежи возни. Пройдя мимо палаток, Силв побрёл к костру и, к своему удивлению, обнаружил там брата. А на другой стороне - неразлучную парочку. Странно, что Хим не с ними.

Химмел собрался было пойти поискать брата по окрестным оврагам и ухабам, как его блондинистая шевелюра показалась из-за палаток. Сосущее беспокойство исчезло, а на смену ему вернулась всё таже тоска. Силв примостился рядом.
Непривычное молчание вполне ощутимой тягостью упало на плечи старшего Рунтера и тоска усилилась.
-Какая из этих красавиц - наша?- поинтересовался вдруг Силвер, задумчиво глядя на палатки. Хим вздохнул с облегчением.
-Та, у которой на стенке пятно от твоего бутерброда.
-Как я мог не заметить...
-Вероятно, ждал, что к твоему приходу я её почищу.
-Наверное...
Хотелось чего-то неуловимого. Чувствовалось нечто неописуемое. Братья-Рунтеры сидели у костра и, быть может, впервые в жизни им было нечего сказать друг другу.


Потихоньку к костру подтягивались все, кто отважился высунуть нос из палатки. Химмелу сделалось как-то тесно и неуютно. Хотелось встать и молча уйти. Или лечь, закрыть глаза и забыть. Всё-всё забыть. Руку Винса на плече Софи. Взгляд Фостера, направленный в её сторону на их недавнем совместном уроке. И даже глаза Софи. Направленные в его сторону. Потому что они не меняются, обращаясь в указанном направлении. Они не зажигаются тёплой искрой. Не расширяют зрачки. Он ровным счётом ничего не значит для неё. Не раздражает. Не привлекает. Не бесит. Не манит. Он - пустое место. Белый лист. Он просто есть. Потому что ей просто лень с этим что-то делать. В этот момент однокурсница повернулась в его сторону и Хим поспешил отвернуться, чтобы она не прочла мысли в его глазах. Обычно Рунтер их контролировал. А сейчас, видимо, просто устал. Или настолько ушёл в себя.

Силвер смотрел на брата и поражался до глубины души. Обычно холодный и сдержанный, сейчас Химмел горел изнутри. Однако, это совсем не радовало блондина. Хим горел яростью. Тщательно скрываемым ранее гневом. Только сейчас Силву пришло в голову, насколько трудно, должно быть, брату сдерживать накопленное за многие годы внутри. Как будто в глазах его в эти мгновения сосредоточилась ненависть всей вселенной. В какой-то момент младший-Рунтер начал опасаться за жизни присутствующих и свою собственную. Но через секунду всё изменилось. Брат резко опустил голову и лицо его приобрело выражение уверенной сосредоточенности. Той, что прилипла к нему с самого детства. Силвер задумался и ему вдруг захотелось понять, каково это - нести ответственность за свои и чужие поступки. Сколько он себя помнил, за него это бремя тащил Хим. Силвер опустил голову вниз и наткнулся взглядом на женские ножки. Симпатичные, надо сказать. Все признаки интеллекта мгновенно исчезли с лица блондина, пока он поднимал голову. Впрочем, тотчас вернулись, когда он обнаружил перед собой Керрингтон. Силв обладал чудным свойством любить всех девушек одновременно. Всех, кроме этой. Потому что Софи обладала другим премерзким даром - полностью овладевать вниманием Химмела. Первым желанием блондина было уйти, вторым - закинуть однокурсницу на плечо и убежать в поисках кого-нибудь большого и опасного - пусть подавится, третьим - и исполненным - остаться и испортить своим обществом настроение дамочки. По мнению Силвера, сия особа не была достойна внимания его брата и, несмотря на все прелести её фигуры, не могла дать Химмелу ничего хорошего. Кажется, она только играла. Винсом, Фостером, Химом... И Мерлин знает, кем ещё.
Изобразив на физиономии едкую ухмылочку, Силвер неотрывно следил за каждым движением блондинки, твёрдо вознамерившись не дать ей совершить задуманное.

Химмел услышал её голос неожиданно. И очень чётко. Сквозь треск костра и всеобщий гомон, слух выбрал именно эти звуки теми, что яснее всего дошли до сознания. Что-то случилось. Мир не перевернулся. Время не пошло вспять. Люди не вымерли. Зло не искоренено. Добро не завоевало мир. Но что-то произошло. Он повернулся и снизу вверх побрёл взглядом по женской фигуре. По её фигуре. Дойдя до внимаельных глаз, он замер. Лишь на пару мгновений. Мгновения между вдохом и выдохом. Лишь мгновения. Которые можно вспоминать на протяжении целой жизни. Как нечто драгоценное, безмерно важное, неповторимое.
-Добрых мыслей, Софи,- пожелание прозвучало несколько странно, но за её взглядом он не разглядел, какое сейчас время суток. За её взглядом он заметил непостижимую грусть. Которую, непременно, необходимо было узнать. Но ведь она ему не расскажет. Вероятно, никогда.
Химмел подвинулся, стряхнул с пледа невиимую пыль и приглашающе указал на него девушке. -В мире каждую секунду случаются миллиарды вещей, о которых нам лучше не знать,- спокойный и тихий голос. Как всегда. Но каждое мгновение что-то не так. Каждое мгновение теряется что-то важное и так необходимое. Как воздух. Этого становится всё меньше. Только нет деревьев, которые восполнят утрату. -Присаживайся,- наконец, с улыбкой добавил брюнет.
И тут же пожалел, что не может, как большинство его сверстников, просто так, без всякой причины, обнять её или поцеловать в щёку. Время текло сквозь пальцы, а мир оставался прежним, не меняясь ни капли изо дня в день.


Сколько пластмассовых иллюзий мы рушим за один день? Кто может назвать точную цифру, не упустив ни одного факта? Попробуй сосчитать, сколько первокурсниц раздосадованно смотрели тебе вслед в коридоре и сколько птичек не дождались от тебя зернышка. Один взгляд с улыбкой, пара жалких зёрен. И мир становится чуть лучше. В сердцах загорается такая сладкая, пусть иллюзорная, надежда. В душах появляется такое светлое, пусть ненастоящее, тепло. Есть вещи, которых мы никогда не осознаем. Есть ошибки, о которых мы никогда не пожалеем. Мы оступаемся и идём дальше. Потому что не замечаем этого. Ведь мы уже прошли мимо. А под кем-то, кто идёт следом, мостки могут пошатнуться или обломиться. Но мы уже не в курсе. Мы уже далеко. Нам спокойно. У нас свои пластмассовые надежды. Который разрушит кто-то другой. Быть может, кто-то, кто идёт впереди. И, возможно, мосток, на котором он ошибся, обвалится именно под нами. Но мы тоже об этом не узнаем. Просто однажды ночью мы заберёмся на подоконник и выпрыгнем на свободу. Или вообразим себя богом и решим всех убить. Или... Да мало ли способов отплатить за ошибку?
Расплата. Хим привык платить. Но не привык брать плату. Как будто ему это не нужно. Как будто у него есть всё в достатке. Так уж вышло, что многие сами просили, чтобы им позволили вернуть долг. Так уж вышло, что он редко соглашался.
Химмел усмехнулся и посмотрел Кэррингтон прямо в глаза. Спокойно, уверенно, без лишних эмоций.
-У меня секреты от тебя? Ты меня переоцениваешь, Софи,- брюнет поднял руку и на секунду задержался ею на пальцах подруги. А потом мягко, но настойчиво убрал обе её ладони со своего лица. Всё это - не отводя глаз. Ничего не пряча. Специально. Как можно смотреть в глаза человека и видеть в них только то, что он желает показать? Загляните в глаза Химмела и поймёте, сколь это реально.

Силвер молча наблюдал за происходящим. Внимательно, настойчиво, беспардонно. Как всегда. Кроме внимательности, разумеется. Кэррингтон явно соблазняла его брата - это он видел совершенно точно. Также, как и то, что подошла она не случайно. Как бы хотелось блондину увидеть хоть что-нибудь по лицу Химмела. Вот, в чём трагедия. Даже человек, который находится со старшим-Рунтером 24 часа в сутки на протяжении 17 лет, не знает его мира. Возникает вопрос - есть ли он у Хима вообще? Несколько минут назад Силв убедился, что есть. Впрочем, теперь... Он всерьёз задумался - уж не показалось ли.
Когда Софи почтила его своим вниманием, блондин изобразил приторно-сладкую улыбочку и едва удержался от того, чтобы показать девушке что-нибудь неприличное.
Силвер долгое время задавал себе вопрос - почему именно она? Химмел мог выбрать любую. Оба Рунтера могли. Только Силв - на время, а Хим - навсегда. Блондин мог бы посоветовать брату сколько угодно хороших девушек. Гораздо лучше, приятнее, красивее и, что самое важное, свободнее, чем Кэррингтон. Но Химмел твёрдо отметал все зачатки разговоров о своей личной жизни.
В конце концов, услышав ответ брата на вопрос девушки, Силвер окончательно запутался, зевнул и, встав с нагретого места, направился к палатке.
-Меня будить раньше утра только если кто-нибудь надумает жениться. Или заниматься чем-то... Более интересным. Без этого меня не существует до утра!
Младший-Рунтер говорил громко. Кажется, слышали его все присутствующие. Что привлекло излишнее внимание к Химмелу и Софи. Силвер скрылся в палатке и улёгся на тёплое покрывало, даже не подумав сменить одежду.

Хим смотрел на палатку, будто не замечая направленных в их сторону взглядов, и чему-то улыбался. Кивнув в туже сторону, он пожал плечами.
-Сама видишь, что у нас происходит. Силвер пришёл к новому осознанию своего существования и пытается переосмыслить старые вещи.
Кажется, Рунтер расслабился. Вытянув ноги вперёд - к костру, он облокатился руками на землю за собой и поднял голову, уставившись в небо.
-Как видишь, у него пока ничего не получается.
Единение брюнета с собственным именем в данный момент было очевидно. Синие глаза впились в английское небо, хоть и не требовали от него ответа "Почему? Зачем?". Немецкому небесному мальчику не нужны были ответы, чтобы решить, как поступить и что делать дальше. Пластмассовые иллюзии остались позади, а впереди - только чьи-то шаткие мостки.
-А как твои секреты? Уже легче, надеюсь?
Снова прямой взгляд глаза в глаза. В синеве отражаются искры горящего огня и, кажется, ещё осталась частичка английского неба. Она больше никому себя не предлагает. Она остаётся верна своему хозяину и никогда не выдаст того, что стоит держать в тайне.



Тишина не оставит надежды
Скажешь только, сколько успеешь

Химмел не ответил на слова подруги. Он принял к сведению и замолчал. Как всегда. Спокойно, без лишних слов, эмоций. Ничего лишнего. Ничего личного. Только любовь. Тщательно укрытая муслиновым туманом спокойствия. Рунтер не смог бы вспомнить, в какой момент это понял. Не ответил бы ни на один вопрособ этом. Как началось? Что случилось? Что изменилось? Почему? За что? Несмотря на что? Благодаря чему?
К ним подошёл Шон и что-то передал блондинке. Химмел тактично отвернулся. Он догадывался, от кого. Даже предполагал, что. Но смотреть не стал. Только улыбнулся рыжему первокурснику и отвернулся, сохранив на лице отблеск этой бесконечно печальной задумчивой улыбки. Со стороны могло показаться, что на некоторое время Хим выпал из реальности.

Если нет своих слез под дождем пусть мокнут глаза.

Думаю, после смерти ничего нет. Чистилище, рай, ад. Я в это не верю. А, если бы и верил, обязательно попал бы в ад. Я делаю не то, что выгодно миру и другим людям. Я просто делаю. Мог бы стать, кем угодно.
Друг. Ученик. Работник. Любовник. Лучший. Во всём лучший. Только глупец пошёл бы на это открыто. Друзей предают. Учеников не ценят. Работников увольняют. Любовников бросают. Лучшие - лишнее звено этого мира. Если они вымрут, всем станет только легче. Во всём лучших не желают знать. Совсем.
Никто не заметит, если я исчезну. Некоторые сделают грустные лица, пустят слезу, произнесут красивые речи. Вернутся домой, умоются и вычеркнут чёрным карандашом этот день из календаря своей памяти. И ничего больше. Должно быть, это грустно. Исчезать.

Это просто такая игра
Один говорит, другой ему верит

Софи радовалась так, что не замечала ничего вокруг. Она чмокнула его в щёку и убежала так быстро, что тёплый запах испарился почти сразу. Хим сделал вид, что ничего не заметил. Одним из его лучших качеств люди считали ненавязчивость. И это был тот редкий случай, когда люди оказывались правы. Рунтер снова поднял взгляд и уставился в небо. Всё тоже. Английское. Тёплое, синее, также продырявленное мириадами звёзд. Но не то.

Нас раздавило чужое небо.
Чужое небо, мои слезы.

Я не так часто бываю в Германии. Лучше всего я помню Рунтердорф моего детства. Когда по улице бегала чья-то курица, голося на всю округу свои пылкие речи. Когда Силвер пропадал с детворой рабочих на местном пруду. Воздух был пропитан спокойствием. А в окна поместья просилось немецкое небо. Химмел. Я никогда не спрашивал, почему меня назвали именно так. Меня это никогда не интересовало. Хотя это было лучшее решение родителей из всех, что мне известны. Каждый раз, когда меня зовут по имени, я со сладостным ощущением свободы вспоминаю о временах, когда всё было проще. Были книги и я. И Рунтердорф. Спокойный, загнанный в рамки принципов нашего рода, покорный. Знакомый вплоть до последнего цветка на окраине дороги к Дрездену. Я вспоминаю дыряво-звездное небо. Я вспоминаю всё, о чём думал, на него глядя. Оно - часть меня. Или я - его. Не столь важно. Я и небо.

Мимолётный взгляд, секундное прикосновенье
Это всё, что мы можем позволить
Это всё, чем питается сердце

Рунтер не смотрел вслед Софи. Он знал, что она не обернётся. Знал это также ясно, как то, что не позовёт её, не попросит остаться и не признается ни в одной своей мысли. Он не мог открыться ей. Вообще-то не мог никому. Но ей - особенно. Вокруг по-прежнему были звуки. Кто-то продолжал рассказывать страшилки, кто-то разговаривал и смеялся. Кажется, кто-то даже играл на гитаре. А Химмел слышал только своё прошлое. Химмел видел только небо.

До встречи в следующей жизни
Вернувшись в исходную точку
Я буду ждать тебя вечно

Вчера я смотрел ей вслед впервые за время нашего знакомства. Они с Винсом просто гуляли по школьному двору. Просто шли к озеру. Я не мог пойти с ними. Из соображения приличий они, конечно, меня звали. Я больше не подхожу к воде. Если бы я хотел оправдаться, свалил бы всё на это. Если бы мне нужно было оправдываться. Её фигура не идеальна. У неё чёткие линии. А её волосы так любит солнце. Она - целый мир. Как и любой другой человек. Но она - другой мир. Планета, которая никогда не станет домом, но невыразимо близка. Столь же близка, сколь недостижимо невозможна.
Не улыбайся мне, Софи. Будь чужой. Будь жестокой. Будь недогадливой. Будь.
Будь чьим-то смыслом. Не моим.
Принадлежи. Не мне.

Раздетая Золушка с принцем-дебилом...
Раздетая Золушка никого не любила.

Резкие перемены вернули Рунтера в действительность. Резкость всегда черезчур навязчива, чтобы её не заметить. Встав на ноги, брюнет попытался оценить происходящее, но впервые мысли отказывались идти в нужном направлении и слушаться приказов.
Химмел уже держал в руке палочку, когда взгляд поймал профессора, прячущего бесполезную деревяшку. Брюнет последовал его примеру и как раз в этот момент в него вцепилась первая летучая мышь. Мелкие коготки прорвали тонкую кожу лица и оставили царапину сантиметров в 10 длиной. Кровь брызнула из неё вниз - на щёку и нос. Стряхнув мерзавку, Рейвенкловец прикрыл лицо рукой и как раз в этот момент в него врезалась девушка. Рунтер не успел разглядеть её лица. Только мощно наступил на руку, тянущуюся к её колену и инстинктивно прижал к себе.
Он - староста. Обязан быть им и сейчас. Вероятно.
-Спокойно!!!- хм. Химмел Рунтер кричит. Возможно ли такое? Видимо, что-то в мире перевернулось, потому что командный голос разнёсся над поляной и многих застал врасплох. Впрочем, применимо ли это слово после всего происходящего? -Деревья, пеньки, рюкзаки. Попробуйте найти возвышенность и забраться на неё. Прикрывайте лицо. Парни, помогаем девушкам!
Рядом был пенёк. Брюнет подсадил на него девушку и собирался отправиться на помощь остальным, но на мгновение поймав взглядом её лицо, замер. Ада Орхэм. Он узнал её сразу. И понял, что не имеет права уйти. Её нельзя оставлять в такой ситуации.
-Закрой руками лицо, Stachel.- тихий голос был слышен, несмотря на окружающий гомон.
Хим не мог объяснить, откуда пришло это слово и почему он назвал её именно так. Колючка. Нет, она не была колючкой. Но ей угрожала опасность. И это кололо его в самые незащищённые места.
-Всё будет хорошо.
Уверенность в голосе запрещала сомневаться. Возражений возникнуть просто не могло.

Рунтеры. Чистокровные. Двое. Братья. Химмел и Силвер. Оба в командной форме Рейвенкло. Черный и белый. Умный и бесшабашный. Правый и виноватый. Проблема одна - понять, кто где. Если по волосам, темным является старший Химмел. А если по душам? Если по общественным мнениям, бесшабашный - младший Силвер. Если по внутренним ощущениям, виноватый - он же. А если... А что, если ...?

Два брата. Медленно и уверенно. В метре друг от друга. Вперед. На поле для квиддича. На единственное место, где блондинистый Силвер - вот уже второй год - главнее. Младший брат сегодня впервые за долгое время надеялся поговорить со старшим. Надеялся взглянуть Химмелу прямо в глаза. Чтобы увидеть их старое выражение. Чтобы вспомнить, как они выглядят вне его кошмаров. Так долго блондин не видел ничего другого, кроме перекошенного страхом лица. Того, что раньше было невозмутимым. Того, что казалось неизменным. Должно быть, оно уже вернулось. Но Силвер не позволял себе повернуться в сторону старшего брата. Он пообещал себе посмотреть на него только на поле. Голубые глаза закрывались и открывались. В мгновениях между этим Силв с наслаждением прислушивался к шагам рядом. Переговаривающиеся сокомандники несколько неуклюже подбадривали его мысли тихим переливом приятно знакомых звуков. через сотню футов от замка блондину стало казаться, что его подпитывает их энергия. Впрочем, быть может, так оно и было. Каждый человек из команды необъяснимо близок ему. Настолько, что Силв отдал бы многое за право знать их до конца своих дней. Настолько, что он, не задумываясь, рванул бы за ними на любой из кругов ада. Только Химмел для него дороже всех их вместе взятых. Остальное, пожалуй, мимолетно.

Странно, что в мире есть так мало по-настоящему светлых вещей. Странно, что все эти вещи резко связаны с деятельностью людей. Химмел молча шел рядом с братом, глядя на горизонт. В точке, где земля сходится с небом, ему всегда представлялось что-то свое. Брюнет не мог похвастаться множеством друзей. Также, как не мог признаться в существовании "тех самых" людей. Без которых никак. Впрочем, слов всё равно не нашлось бы. А потому Рунтер мысленно шел на могилу Софи на своем внутреннем кладбище и нес ей шесть черных лилий и две ромашки. Пусть в реальности они выглядели как обычная метла, Химмел молча нес свой неправильный букет на самую красивую могилку и даже задумчиво улыбался. Жаль было хоронить её здесь, так далеко от сердца. Но ближе допускать нельзя. Слишком долго она там жила. "Здравствуй, милая Софи. Знаешь, я любил тебя когда-то. Знаешь, я хотел дарить тебе правильные цветы, гладить по щеке и целовать в плечо. Знаешь, пожалуй, я лягу здесь вместе с тобой. Скоро". Синие глаза моргнули и впились в поле. Зеленое... И красное. И желтое. Брюнет замедлил шаг. И - он это больше почувствовал, чем увидел - Силвер сделал тоже самое.

Блондин замедлил шаг - ему не хотелось терять ощущения их единства. Одинаково высокие, одинаково худые, но крепкие. Одинаково Рунтеры. Но приближение неизбежного чувствовалось с каждым шагом всё сильнее. Тем более, что на поле творилось нечто странное. Силвер всегда уверен в правильности времени и дня, а потому потасовка казалась ему глупостью. Украдкой блондин оглянулся на брата. Как раз в момент, когда тот резко отвернулся от зеленой команды и взмыл в небо. Пожалуй, тогда он был единственным человеком из синих, которому Силв не решился бы сделать замечание, даже если бы хотел. Впрочем, Рунтер услышал свое имя и со вздохом отвернулся к грешной земле и пошел в сторону капитана Хаффлпаффской команды. Эннейбл - замечательная девушка и, если бы он видел её впервые, непременно бросился защищать. Хотя бы от двух других капитанов. Не оборачиваясь, Силв предложил своим игрокам: -Если не хотите терятьс поробуйте поймать моего брата, мы что-нибудь придумаем с большими дядями и девушкой.
Первой мыслью Рунтера было предложить спросить мнения старосты школы. Однако, бросив взгляд на Уэлша, он решил оставить эту мысль в зачатке. Тем более, что взгляд зацепился ещё кое за что. Софи Кэррингтон. Сжав челюсти, блондин просверлил в её груди дыру и посмотрел в небо. "Химмел... Я ненавижу её. Прости...". Вот и причина поспешного взлета. Вот и смысл грусти в родных синих глазах. -Есть идеи, уважаемые? Если отбросить все "моя команда остается, остальные сваливают", у кого-то остаются слова? Мое предложение, делить поле пополам и играть на каждой половине по две команды. Дружеский матч - лучшая тренировка. Хотя дружеский - это я загнул, пожалуй. Так и быть, я согласен на Слизерин... ...тем более, с их новой болонкой.

"Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Прости. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Прости. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Прости. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Нет, ты не умерла... Ты стоишь среди Слизеринской команды. Ты смотришь на Фостера. А я хочу быть непроходимо тупым, чтобы не понимать совсем и совсем ничего. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Ты умерла. Я умер..."






OST - Kajiure Yuki - Bloody Rabbit

Страдание для нас – способ существования, потому что это единственный способ осознать, что мы еще живы, и воспоминание о наших былых страданиях нам необходимо, как порука, как свидетельство того, что мы остались самими собой.

Химмел глотал холодный воздух, физически ощущая, как немеют руки и лёгкие. Клетки медленно отмирают. Позже кожа рук потрескается, а лёгкие будут противно саднить, но сейчас всё это - скучный отголосок будущего, о котором сегодня ничего не хочется знать. Сбоку доносится тихий голос. Наверное, если бы Рунтер заговорил сейчас, его слова тоже были бы такими мёртвыми. Брат зовёт. Хим усмехнулся и развернулся на метле. Резко, свободно, легко. Если бы в жизни всё переворачивалось сложнее. Если бы всё, мерлин его раздери, не было так просто. Но Химмел смотрит в глаза Орхэм и, не пытаясь выдавить жалкую улыбку, сокращает расстояние между ними. Подлетает почти вплотную и проводит холодной рукой по гладкой щеке.
Как часто ты плачешь, милая Ада? Могу ли я сделать для тебя хоть что-то, чтобы облегчить твою жизнь? Могу ли сделать тебя чуть счастливей, жизнь немного справедливей, а существование капельку осмысленней? Я бы хотел, Ада. Честное слово, хотел.
Приблизившись ещё, Химмел мягко поцеловал Хаффлпаффку в губы. Нежно. Непривычно нежно и неожиданно спонтанно. Тот ли это Рунтер, который давно ей знаком? Кажется, он решил растратить чуточку эмоций, что годами копились в его глубинах. Кажется, этой нежности хватило бы на миллион Ад. Но парень отстраняется и даже вполне искренне улыбается.
- Здравствуй, - говорит он, а звучит, как признание в любви или лучший комплимент со времён мироздания.
Странно, что всё меняется и переосмысливается так просто. Но так ли это, на самом деле, плохо?
- Вниз, так вниз. - идеал спокойствия и смирения. Химмел умеет уходить с кладбищ. Химмел умеет быть Рунтером. Химмел не умеет обижать свою девушку.
Оказавшись на земле, брюнет дождался приземления Ады и, обняв её за талию, быстро вник в происходящее. Должно быть, вокруг было много удивлённых лиц, ведь старший-Рунтер никогда не стремился афишировать своих отношений. А теперь что-то важное преломилось. В очередной раз. И стало по-другому. Снова. Теперь его рука покоилась на талии странной Хаффлпаффки, мысли медленно текли в заданном квиддичем направлении, а воспоминания покорно ушли в дальние углы сознания. Даже ситуация с братом почти не угнетала... До момента объявления команд. Услышав своё имя и фамилию Ады в первой команде, Рейвенкловец улыбнулся девушке и внимательно оглядел новый состав, чтобы в процессе никого не спутать с противниками. Однако, от процесса пришлось отвлечся - имя Силвера выпало из сундука в составе другой команды и брюнет неосторожно посмотрел на брата. Впервые за долгое время взгляды братьев сошлись в одной точке...

А ты не бойся меня ранить. Заживет.

Ада коснулась его плеча и блондину пришлось подавить желание остановить девушку. Кто знает, что скажет ей Химмел, снова воспылав эмоциями к этой проклятой Софи? Силвер не смог бы передать, какой идиоткой считает блондинку. Уже то, что она не влюблена в Химмела также, как он был (Силв действительно хотел в это верить) когда-то - в неё, делало девушку в его глазах непроходимой тупицей. Лишь сдержавшись, Рунтер вспомнил, как брат говорил о своей девушке, и успокоился.
Парень был доволен тем, что Феба поддержала его предложение и ожидал того же от двух других капитанов, но в разговор вмешалась Тарлин и постепенно действия стали развиваться самым неожиданным образом. Силвер не был готов играть против своих же игроков. Однако, в первой команде его не назвали и блондин, чуть обмякнув, приготовился болеть за брата с трибун. Но оказалось, что всё даже страшнее... Младшего-Рунтера дементоров сундук отправил во вторую команду. И блондин испуганно уставился на Химмела. А тот полуудивлённо смотрел на него. Силв бы вздрогнул. Но его заворожил вид родной синевы, которая, оказывается, была прямо за ним. Рейвенкловец жадно впитывал в сетчатку глаза фигуру брата, мирно обнимающего Аду. Так давно он не видел Химмела. Немецкое небо не было так давно столь спокойным в его сознании. Глаза настоящего немецкого неба так давно не смотрели прямо в его душу. Силвер неосознанно осторожно улыбнулся. И получил ответную полуулыбку. Отчего всё внутри расцвело и вернулось на круги своя...
- Ещё посмотрим, кто кого! - громкое напутствие. Толи команде, толи брату.
Именно в этот момент к блондину подошла Кэндиз. И это был лучший момент для опоздания, потому что в любой другой Силв сделал бы ей выговор, несмотря на то обстоятельство, что недавно в неё влюбился и уже успел сделать своей девушкой. У блондина так было всегда. А все прелесть Кэндиз в том, что она всегда об этом знала.
- Ничего, дорогая, Филч и его кошки - это святое. Если ты им навредила, я могу тебя только расцеловать. - в подтверждение своих слов Рунтер напоказ наклонил Хоуп назад и поцеловал, как в красивых старых мелодраммах. Лишь вернув девушке вертикальное положение, он снова улыбнулся и отпустил её. -Отлично выглядишь. А сейчас отправляйся на трибуны и поддержи своего героя. Деловер тебе всё объяснит.

Я вырвал эти страницы.
Я сложил их в обратном порядке: последнюю — сначала, первую — в конце.

Оба Рунтера почти синхронно помахали Лиззи Лампи и отправились в противоположные стороны для подготовки к началу игры. Ведь мир, дементор его поцелуй, так быстро меняется...

i. бесполезные слова: бабочка долбится в стекло.
ii. действующие лица: Химмел Рунтер, призрак Силвера Рунтера.
iii. декорации: 22.12.1980г. Глубокая ночь. Англия, графство Чешир, поместье Рунерхолл, библиотека с камином.
iiii. акт 1:

У бабочки всего лишь день,
Последний день, чтобы влюбиться и умереть,
Но она сидит в закрытой банке,
Из неё можно только смотреть
Как улетают далеко
Все кто был с нею рядом…
Бабочка долбится в стекло –
Ей больше ничего не надо.


Himmel

Этот проклятый людской мир. Он бездушен также, как позавчерашний пирог, так и не тронутый никем, кроме эльфа-домовика, трёх муравьёв и двух тараканов. Хотя и он, пожалуй, хранит в себе частичку чего-то тёплого. На нём остались следы заботы, благодарности и удовольствия. А мы... Этот мир. Угольно чёрный, он бывает даже темней, чем возможно это представить в любом воображении. И самое изощрённое никогда не отобразит всей глубины и мерзости этого непроглядного ужаса. Личности в нём теряются. Гибнут до банальности просто. Растаптываются досадно легко. И забываются непростительно быстро. Мы не помним их. Мы тоже потеряны. Нас нет. Мы ходим, состыковываемся, проводим вместе некоторое время, разворачиваемся и исчезаем. Не оставляем ничего от себя. Не оставляем ничего для себя. Бесполезно просить о другом. Неразумно ожидать иного. Никого из нас давно уже нет. Дотронувшись до оболочки, мы рушим видимость существования. До нас доходит то, во что мы не поверим, даже найдя тому неопровержимые доказательства. А потому мы окружаем себя аурой отчуждённости. Не подходим. Не подпускаем. Не стоит и мечтать вернуться в прошлое. Незачем и пытаться ожить вновь. Среди таких же пустых оболочек, окруженных непроницаемыми аурами, мы работаем, улыбаемся, разжигаем камин, зачем-то признаемся в любви... Быть может, сознательно создаём себе всё новые и новые иллюзии. Ощущая себя ничтожеством, сложно радоваться жизни. Закрывая глаза на правду, легко наслаждаться радужной недореальностью. Хотел бы я сказать, что принадлежу к тем немногим, в которых что-то ещё осталось. Но я не привык лгать себе. Глядя в зеркало, я не могу лгать. Тёмное отражение в нечеловеческой позе склонилось над огнём и через плечо смотрит в блестящие угли глаз. Они, должно быть, при свете такие же синие, как раньше. Но там больше нет того, что называлось Химмел. Я умер вместе с тобой, Силвер. Мораль, нравственность, принцыпы, преграды, рамки и достоинство. Все они погибли тогда, когда твоё тело коснулось земли. Я не был хорошим братом. Мне больше не стать и хорошим человеком. Я не существую. Мира нет. То, что громыхает за окном и промочило мои волосы - просто...


Silver

...бесполезное воспоминание. А настоящего мира давно уже нет. Только он вовсе не умер вместе со мной. Он начал гибнуть гораздо раньше. Погибал ещё до нашего рождения. Но я и представить не мог, что ты ему поддашься... Химмел. Невероятно сильный, невозможно стойкий, неправдоподобно уверенный. Непроницаемый. Ты всегда был лучше меня. Ты всегда показывал пример, к которому просто нереально было стремиться. Таких высот не каждому суждено достигнуть. Но куда? Куда ты упал? Я не верю. Не верю, что увиденное мною - правда. Ты всегда говорил мне, что правда бывает разной. И что иногда она убивает. Я жалею только об одном, Химмел. О том, что больше не могу умереть. Я хотел бы. О, как хотел бы не видеть, не знать, не осознавать этой правды. Но знаешь, сквозь закрытые веки правду мне видно теперь тоже. Метку на твоём предплечье не сотрёт никакая реальность. Но с этим я мог бы смириться. Я мог бы смириться со всем, что связано с тобой и проклятым людским миром, который ты так сильно уже ненавидишь. Но смириться с тем, что видел... Я стоял так долго у их тел. Если бы я мог плакать, я бы рыдал, Химмел. Её пустые глазницы смотрели в дождь, а его разбитый затылок сдавливал её левую грудь. Я встал на пути твоих заклинаний. Я отдал бы всё в обмен на возможность принять их на себя. Они ведь люди... Кем бы ни были. Люди... Я пропускал через себя чистые капли и грозовые раскаты. У меня нет слов, чтобы описать, как сильно. Как сильно я напуган, разочарован и убит. Убит не так, как был год назад. Убит гораздо сильней, больней и страшнее. Я не существую без тебя. Но существую ли с тобой? Проскальзывая сквозь стены, хотел бы я оставлять в них свои части. Особенно те, которые способны думать. Которые умеют помнить.
-Как ты... ты мог... ты... убил их.
Я сейчас рядом. И как бы хотел уметь плакать. Это не может быть правдой. Как ты мог...


Himmel

...упасть так глубоко? Силвер - юный, светлый и глупый. Ты веришь в мир, которого давно уже нет. В людей, которых сотни лет кряду не существует. Нынешние отродья падают на дно всю свою жизнь. Вырываясь из материнского чрева, они живут ради того, чтобы проложить себе путь к обрыву. В который позже пафосно шагнут. Навстречу пропасти, пустоте и бездушию. Как и миллионы других до него. Я отрицал это, отворачивался от проклятого обрыва. А потом ты толкнул меня в грудь изо всех сил. Я некоторое время пытался сопротивляться, Силвер. Честное слово, пытался. Этого было недостаточно. Всех моих сил недостаточно, чтобы идти против природы и толпы, шагающей к этой, мать её, пропасти. Люди, которых ты защищаешь, толкали меня к краю. Шли туда сами и толкали меня. А теперь нас всех нет. Я должен был кричать, вгрызаться до мяса в их паршивые тела, уговаривая повернуть обратно. Но я этого не делал. Я сопротивлялся молча. Стиснув зубы, рвался дальше от всего этого безумия. Я не смог, Силвер. Ты мог. Они, ослеплённые твоим внутренним светом, обходили тебя стороной. А некоторые и задерживались, на некоторое время спасая свои жалкие душонки. Да только это сильнее. Никто не остался насовсем. Все пошли дальше и упали. А тебя насильно заставили погаснуть. Знаешь, Силвер, а ведь хоронили тебя с чёрными волосами... Помнишь, как все удивлялись - у двойняшек разные даже волосы. Твои были белыми не от природы, Силв. Ты с детства не знал, куда деть свой свет. Ты с детства был светлее, чем тебя выдумала природа. Я поворачиваюсь лицом к твоему призраку и мне больно смотреть на тебя. Даже сейчас ты лучше и сильнее меня, Силвер. Я сломлен, а ты жив, как никогда.
-Кто же из нас призрак, брат?
Мой неповоротливый язык почти забыл, как говорить. Но он не в силах больше сдерживаться. Я так хотел, чтобы ты остался, а я был на твоём месте, Силвер. Я так хотел тогда умереть вместо тебя. Забери моё проклятое сердце, оно не нужно мне. Забери всё, что тебе надо. Ведь только у тебя до сих пор есть душа. Только ты достоен жить в этом мире. Жаль, что я не могу дать тебе лучшего... Жаль, что не могу дать даже этого. Отчего ты так...


Silver

...неощутим? Я понимаю, что меня больше нет. У тебя, наконец, свободная жизнь. Я всегда знал, что со мной ты - в оковах. Ты оглядываелся на меня перед тем, как сделать выбор. Ты думал, какой подаёшь мне пример. Что с этим стало? Куда это делось? Химмел, почему? Я ведь ещё здесь. Я не такой? Я больше не твой младший братишка, разве так? Но я ведь здесь. Ты ведь видишь меня, Химмел. Ты видишь, как меня разрывает от боли и отчаянья. Ты знаешь, что это значит для меня. Ты всегда всё знаешь. Неужели ты знаешь теперь и цену человеческой жизни? Неужели готов за неё расплатиться? Рунтер... Неужели ты стал настоящим Рунтером? Мы ведь были другими, Химмел. Мы ведь всё перевернули, братишка. Честное слово, у нас получилось... Господи, как хотелось мне в это верить. Господи, почему вере так сложно приобрести характер реальности? Господи, почему ты не мог принять другие решения? Неужели мы настолько тебе безразличны? Кто будет дальше строить наше проволочное счастье?
Химмел. Я падаю на колени. Падаю на колени перед тем, что увидел. У меня нет прав осуждать тебя. У меня никогда на это не было прав, но я осуждал и вот, что из этого вышло. Ведь тогда ты поступал правильно. Ведь тогда ты поступал не так, как мне хотелось, и поступал правильно. Отчего всё так стремительно перевернулось? Ты был мне не просто братом. Был путеводителем, ангелом, почти Богом. Неужто крылья стали для тебя столь непосильной ношей? Как может быть это важнее? Я не верю. Я отказываюсь верить. Я отказываюсь видеть в тебе Химмела. В этой скрюченной тёмной жалкой фигурке то демонически-идеальное Небо. Ты не был никогда чёрным, белым или серым. Ты был синим. Когда-то светло, когда-то тёмно. Но синим. Какой ты сейчас, Рунтер? Я не знаком с тобой. Я, должно быть, впервые вижу это мерзкое существо, поразительно похожее на тебя внешне. Где ты, настоящее Небо? Что с тобой стало? Куда ты дел свои...

таки я долбоёб
я ушёл с любимой ролевой
из-за своей бредовой обиды, я оборвал себе путь обратно
никогда ещё мне не приходилось так долго думать перед такими решениями
я всегда рвал всё просто и забывал легко
но я люблю Ребёрз
благодарен ему за людей, с которыми он меня познакомил
благодарен за время, которое был счастлив
ровно год я был с ним
не рассчитывал, так вышло случайно
только что заметил, что дата регистрации - 2 октября 2009 года
я никогда не забуду, что Ребёрз для меня сделал
всегда буду помнить персонажей, которых там прописал
буду вспоминать с теплотой и тихой грустинкой
и плакать, как сейчас
но я такой, какой есть
я рву и рушу то, что дорого
если оно вдруг оказывается не таким, как мне представлялось
а слёзы душат
и мне так хочется, чтобы кто-нибудь меня остановил...

Лоретта брела по лесу, осторожно переступая через корни и навязчивые взгляды однокурсников. Она почти уже привыкла быть одной из самых обсуждаемых персон школы. Замужество в последний год учёбы - смелый и непроходимо глупый шаг, если вслушиваться в эти слухи, которыми их пару уже третий месяц пытаются окутать. Объяснений и оправданий искать она даже не пыталась. Просто не видела смысла искать то, что никому не нужно. Людям всегда необходимы темы для бесед. Самой любимой обычно становятся другие люди. Иногда это было даже забавно - слышать своё имя, произносимое чужими устами. Порой, совершенно даже незнакомыми. Это всегда интересно. Как люди впервые произносят это Лоретта Блейк или Нотт. Как будто пробуют на вкус. Как будто примеряются, приятно ли переплетаются звуки этих имён. Ретт улыбнулась и прислушалась к шагам рядом. Теодор тихо ступал по неровной поверхности, напоминая осторожного зверя.

А небо хочет упасть

Знаешь, я письмо тебе сегодня написать пыталась. У меня не вышло, конечно. Я ведь так и не поняла, о чём хотела писать. И зачем - тоже понять не смогла. Ведь могла бы сказать, не марать пергамент и не тратить чернила. Но мне отчего-то кажется, что нужно было именно это. Как будто есть что-то, что мне сказать сложно. Но, видимо, это что-то отказывается из меня выбираться. Засело где-то глубоко и прочно. Даже мне самой не достать. Может, из-за этого чего-то я и прислушиваюсь к твоим шагам? И ищу предлог, чтобы прикоснуться к тебе. Я могла бы стряхнуть с тебя пылинки, если бы они были. И почему ты, дементоровы подтяжки, так аккуратен, Нотт? Хотя и сдерживаю улыбку я поэтому. Мой лучший друг так мне интересен, что я всё больше наслаждаюсь, думая о нём, как о своём муже. Странно это, очень странно, Теодор. Ведь это простая сделка, верно? Ведь ты взял меня, чтобы быть свободным? Так почему у меня столь навязчивое желание обременить тебя собой?

Оно потеряло покой

В задумчивости Рай споткнулась об очередной корень, рвущийся из земли и, пошатнувшись, вынужденно схватила Теодора за локоть. Но, восстановив равновесие, сразу отпустила.
-Прости.
Тихий голос. Нет, несмотря ни на что, она не станет навязываться ему. Никогда не станет, она не такая. И из-за того, что не такая, девушка вздрогнула, когда меж деревьев заметила приближение чего-то совершенно неожиданного. Странный дым надвигался на группу из лесной чащи и многие стали пятиться назад. В нём не было, кажется, ничего особенного, но изнутри веет холодом. С которым совсем нет желания соприкасаться. Лоретта вновь коснулась пальцами руки мужа и, не отрывая глаз от надвигающейся опасности, сжала ладонью его запястье. А потом, поддавшись импульсу, сделала пару шагов и прижалась к груди Теодора, руками стараясь держаться за его спину, а глазами - впитывая его образ.

Небо видит мой мир во сне

Что же я хотела сказать? Быть может, нужно произнести это сейчас? Хотя бы попытаться... Ведь ты, наверное, не услышишь. Я не вижу совсем ничего и прижимаюсь к твоей груди. Там, за слизеринской формой и несколькими оболочками, бьётся размеренно твоё сердце. Я могу попробовать прикоснуться к этому месту, но я боюсь отвести от тебя даже одну руку в страхе, что нас разметёт в разные стороны света и я больше никогда тебя не увижу. Кстати, это, пожалуй, единственное, чего я боюсь сейчас больше всего, Теодор. Не увидеть глаз, задумчивой морщины на лбу, усмешки на губах. Так просто и так странно. Так легко и так... Непривычно. Быть может, отдать тебе всё, что написала? Отдать эти жалкие слова прямо сейчас, когда мне страшно оторвать от тебя руку? Ведь в письме всего одна строчка. Ты прочтёшь и сразу забудешь. "Мне страшно не видеть тебя, ...". И всё. Может, это и есть всё, что я так хотела сказать?

Небо хочет быть мной

А дым рассеивается и перед глазами Лоретты вновь грудь Нотта. Сколько длилось это мгновение между её вдохом и выдохом? Пару секунд или целую минуту? Рай неловко отпустила мужа, будто устыдившись своего поведения, и обернулась. Там, где до дымной атаки шли профессора, теперь были лишь пожухлые листья. А вокруг, кажется, начиналась паника. Миссис Нотт сунула руку в карман и смяла бесполезный пергамент, нахмурившись и размышляя о том, что делать дальше. А потом она расслабилась, перевела взгляд на Теодора и снова взяла его за руку. Будто показывая, что готова идти, куда он скажет.
Да хоть прямиком в ад, дорогой. Я пойду с тобой в ногу.

14 февраля 1998 года, очень раннее утро;
Астрономическая башня;
Трейси Дэвис и Пол Дюма - идеальная пара; все знают, когда, с кем и сколько раз рейвенкловец успел изменить слизеринке;
а сегодня не место для грусти - день всех влюблённых, пора дарить валентинки и радоваться жизни;
кто-то умеет это делать, а кого-то надо учить заново;
этому ни начала нет, ни конца



Paul

Дюма залезает на самый край стены, которая ему по грудь высотой - она призвана защищать от падения с башни, но оказаться здесь так просто; Дюма будто бы стоит на широком подоконнике, вот только окно - не просто прямоугольник в стене, здесь открывается окно в целый мир, и сейчас, пока нет ещё и семи утра, этот мир может принадлежать каждому, кто захочет взять.
На Дюма короткое серое пальто и чёрный шарф; а на улице уже самая настоящая весна, природа будто бы решила подарить всем желающим праздник, особенно тем, кому день святого Валентина кажется совершенно дурацкой затеей. В руках у парня, который принадлежит к тем, кто считает сегодняшний "красный день календаря" просто фарсом, красивый, огромный белый калл - парень ненавидит розы, а потому не считает нужным дарить их кому-либо. К тому же, девушка, которую он ждёт, тоже не любит розы. Она вообще необычная, эта девушка, странная, со своими скелетами в шкафу и тараканами в прелестной голове; девушка, будто вампир, подпитывается от Дюма жизнью, ну а тот, в свою очередь, наслаждается страстью и той химией, от которой щемит сердце.
Дюма часто громогласно заявляет окружающим, что они с Дэвис - идеальная пара; кто-то в это верит, а кто-то шепчется за спиной - "а вчера Дюма полтора часа провёл с Мэри в пустом классе", "а Дэвис застукала Дюма с какой-то гриффиндоркой", "а Дюма что, возомнил себя мачо, и Дэвис ему это прощает?"; и все всё знают, и Пол наслаждается этой ситуацией, которая так прекрасно отражает человеческие отношения: все в курсе, но никто ни о чём никогда во всеуслышание не говорит; а что же Дюма? А Дюма хочется, чтобы Дэвис была его вся, совершенно его, без остатка, и упивается тем, как она на него смотрит, как делает то, что делает он; Дюма такой эгоист рядом с Дэвис, но ту это устраивает, ведь он может быть и нежным, и грубым, и резким, и страстным, и скандальным, и спокойным - он всегда такой живой, такой настоящий, он любит дарить частичку своей жизни другому человеку, зная, что очень многое получает взамен.
Дюма расхаживает туда-сюда; ему нравится быть на грани - в прямом и переносном; он любит находиться в рискованных ситуациях; да вот только об этом мало кто знает, и кое-кто думает, что большая библиотека - это предел его мечтаний; а кто-то полагает, что Дюма лишь бы зажать девчонку в углу, не зря же природа наделила его такой броской внешностью; но никто ничего не знает, никто
никто.
В окрестностях, кажется, никого, только видны фигурки на квиддичном поле - кто-то с поразительным рвением выполз тренироваться с утра пораньше; Пол не в команде, но как раз ему не составляет труда рано встать; он с виду совершенно расслаблен, но в то же время предельно сосредоточен, никому ведь не хочется лицезреть сломанного Дюма у подножия Астрономической башни, так?
Триш, ну давай же, иди сюда, ты уже должна прийти, я долго ещё должен ждать?



Tracey

Трейси бежала. Бежала, не замечая ни одной преграды на своём пути. Глаза Девис горели огнём возбуждения. Она опаздывала. Она не должна была опаздывать. Ни в коем случае не должна была опаздывать. Дюма не терпел опозданий. А она не терпела делать того, что не терпит Дюма. Перескакивая через камни и овраги, преследуемая незамолкающим гулом Запретного леса, девушка бежала в сторону каменной громады Хогвартса, бережно прижимая к груди драгоценную ношу. Ведь ради этого она исчезла из школы после вчерашнего обеда. И ради этого провела столько часов в поисках необходимых перьев. А позже - в составлении и скреплении их в единую конструкцию.

Мисс Девис была непривычно тепло одета. Чёрные перепачканные слаксы, тёплая серая водолазка, синие шарф и резиновые сапоги. Волосы её, вчера стянутые в тугой пучок, теперь пребывали в неопрятной растрепанности и более походили на гнездо с запутанными в нём ветками. Но она была счастлива. И блеск её глаз мог бы затмить любые недостатки.

Никогда она не чувствовала ничего подобного. Никогда не делала ничего, походящего на это. Но сегодня - не тот случай. Сегодня она должна была его удивить. Не так, как он удивлял её постоянно. По-другому. Удивить.

Слизеринка легко взбежала по ступеням главного входа, не опасаясь быть замеченной. И понеслась по коридорам Хогвартса, преследуемая возмущёнными криками портретов и собственными следами. Знакомая дорога. В башню. Скорее. Пока часы не начали отбивать её опоздание. Ступени смело прыгали под сапоги, а Триш уже начала замечать окружающую атмосферу. Хогвартс, украшенный чьими-то шаловливыми ножницами и потерянными валентинками, приобретал всё более ясные очертания в её сознании. Девис остановилась, поспешно вытерла ноги о ковёр и, наконец, продолжила свой путь. Им никто не должен помешать. Не по её вине хотя бы. Брюнетка едва не упала и даже вскрикнула. Разумеется, волновалась она не за себя. А только за свой подарок, который едва могла удержать в нужном положении.

И вот, наконец... Старая тяжелая дверь. Только на шестом курсе у неё получилось открыть её самостоятельно. Триш так и не привыкла носить с собой палочку вне занятий. Как будто мачеха могла и здесь наказать её за это. Девис уперлась в дверь спиной и, когда та поддалась, с тихим вздохом приземлилась на пол. Легко догадаться, какое место болело у неё в тот момент.

И именно в этот момент часы начали бить раннее утро. Она не опоздала. Гордая собой, девушка обернулась и, заметив Пола, так и поползла к нему на коленях, раздирая их по пути сквозь слаксы. Слизеринка всё также прижимала к груди другоценную ношу и горящими глазами всматривалась в знакомую до дрожи в лёгких фигуру.

-Пол, я...- Триш запнулась, потупив глаза, и протянула парню свой подарок. -Вот...

Исцарапанные вкровь неведомыми птицами, исколотые драгоценными перьями и иглой, замерзшие руки бережно протягивали Рейвенкловцу нечто, что, даже на первый взгляд, не выглядело как жалкая горстка перьев. Деревянный каркас сначала был туго обтянут белоснежной тканью, а уже на неё вручную нашиты, кажется, тысяча перьев. Больших и маленьких. Идеально подогнанных друг к другу. Без просветов. Сложно представить, сколько труда могло уйти на самодельные крылья, каждое из которых - примерно по метру длиной. И, несмотря на собственную испачканность, девушке удалось сохранить девственную чистоту изделия. Ангелы на небесах непременно потребуют расплаты за нарушение авторских прав. Впрочем, дорога туда Девис закрыта. Посему и бояться ей нечего.

Глаз Трейси не поднимала. Она не знала, что это были за птицы. Не знала и того, как отреагирует Дюма на эту глупость.

-Я... поздравляю, Пол. Что бы ты ни говорил, они твои...

В этот момент взгляд девушки наткнулся на цветы в руках парня и она едва не выронила свой подарок.

-Белокрыльник...- сорвалось с её губ. А глаза впервые за несколько лет наполнились слезами.



Paul

Дюма верен своим принципам: людей, которые постоянно опаздывают, уважать нельзя, потому что они других не уважают, да ещё и воспитаны дурно; Дюма повторяет, что "точность - вежливость королей", и пора бы уже Дэвис это выучить, если она не хочет скандала.
Но, видимо, Триш бежала быстро - Пол останавливается и смотрит в сторону открывшейся массивной двери, из-за которой вдруг буквально вываливается слизеринка. Вываливается. И ползёт к нему прямо на коленях; Триш, да что же за унижение, ты же слизеринка, встань, голову подними повыше, плечи расправь и выскажи то, что тебе во мне не нравится; беда лишь в том, что тебе всё нравится, а ещё я знаю, что ты боишься меня разозлить.
И Пол широко ухмыляется, и хочет уже сказать что-то жёсткое, злое [никак не избавиться от привычки обижать её чем-то каждый чёртов день], но вдруг видит, как Дэвис протягивает ему...
- Крылья?
Дюма в первые секунды не знает, как реагировать, слишком уж неожиданно и даже - глупо, что ли? Но нельзя рубить с плеча, тем более, что Дюма совсем не такой уж бессердечный [кому знать, какой он за тысячей своих масок?], а Дэвис делала эти крылья сама, конечно, сама, и долго, старательно - стоило лишь посмотреть на её пальцы, исколотые иглами, и её счастливый вид.
- Они не мои, - вдруг отмирает Пол, качая головой со странной усмешкой. - Я бы сказал, что они в этом замке никому не принадлежат [у всех свои грешки, кто-то это скрывает, а кто-то нет], но вообще - спасибо. Дурацкий праздник. Но за крылья - спасибо. Я ценю, - усмешка не сходит с губ Дюма, и он спрыгивает на площадку, кладёт крылья на то место, где только что стоял; взяв слизеринку за плечи, он аккуратно поднимает её на ноги [она всё ещё стоит на коленях, как долго она может это делать, всю жизнь?] и задумчиво смотрит в её наполнившиеся слезами глаза.
- Белокрыльник, - соглашается рейвенкловец, вкладывая стебель калла в ладонь Дэвис. - Ты плачешь, Триш? Цветок твоих слёз не стоит, - Дюма качает головой, ухмыляется и целует Трейси - в лоб, в виски; наклоняется - и целует сначала мочки ушей, потом подбородок, потом припадает к шее; он не прикасается к губам Триш. Дюма почему-то всегда оттягивает момент настоящего поцелуя, он и сам себе не всегда может это объяснить, и злится; да и чувства его к Триш - они такие, будто бы злые, не наигранные, но до боли в груди странные; любовь? Какая любовь? Что значит это слово, кто объяснит, никто не может? Тогда и употребляйте пореже это слово, не вспоминайте даже; те, кто чувствуют, тем и слова не нужны; а кто лжёт - рано или поздно будет выведен на чистую воду из-за того, что слово "люблю" произносит направо и налево.
Дюма отстраняется и смотрит Трейси в глаза, снова и снова, её глаза завораживают его - фразы про омуты, которые затягивают, давно не кажутся ему банальностью; Дюма внезапно улыбается чему-то.
А Дэвис так часто смотрит на него, будто он её господин, будто она целиком в его власти; и Пол иногда не понимает, за что же, отчего такое к нему отношение; и есть какая-то тема в её прошлом, которую она избегает, но когда-нибудь ты расскажешь, Триш? Ты всё мне расскажешь.



Tracey

Не мои... Усмешка. Никому... Эта усмешка. Эта небрежность движений. Тонкая граница между восхищением и презрением. Трейси всегда сложно было проводить границы. Любые. Границы - это правила. Границы - это традиции. Границы - это общественные нравы. Трейси никогда особенно не волновали традиции. Они волновали её также слабо, как собственная жизнь. Они были ненавистны ей также сильно, как любимо общество Дюма. Который что-то говорил после того, как поднял её с коленей. Триш по-прежнему смотрит на него снизу вверх. Кажется, внимательно. Но что она видит?

То, что мы видим - это не то, на что мы направляем свой взгляд. То, что мы видим - это картинка, которую предоставляет нам наше же сознание. Так можно ли ожидать правдивости от изображений, воспринимаемых Девис?

В руке Слизеринки цветок. А рядом с ней - мужская фигура. Которая целует её грязное тело. Фигура столь знакомая, что пора привыкнуть к верному её восприятию. Когда она поняла, что он - не тот, кем она его видит? Когда, войдя в комнату, обнаружила факт измены, не требующий доказательств? Когда стояла за дверью с чувством дежавю тремя днями позже? Когда сжимала от бессилия кулаки? Когда рвала в клочья остатки души, вспоминая каждое мгновение снова и снова? Когда спокойно пила тыквенный сок под громкий шёпот слухов? Когда ночью в немой истерике раздирала вкровь о стены безразличного замка свои руки? Когда позже, много позже, глядя ему в глаза, продолжала улыбаться?

Нет.

У Трейси Девис не было конкретного момента осознания. Трейси Девис знала всегда. Какой-то долей височных артерий. Знала, что ничто не продлится столько, сколько ей хочется. Знала, что кончится в самый неожиданный момент. Знала, что ничего не станет менять. Ни в нём, ни в себе. Он будет продолжать делать, что хочет. Рвать то, что от неё осталось. А она будет смотреть на него снизу вверх. Доверчиво улыбаться и позволять всё, на что хватит изощренной фантазии.

-Да, не стоит.

Серо-зелёный взгляд направлен на крылья. Триш так хотелось сбросить их вниз. Так, что она могла бы отчетливо представить, как свободно крылья будут парить по утренним потокам, унося за собой все произошедшее в сторону Запретного леса, чьи секреты остаются навеки неразгаданными. Разумеется, она чувствовала... Каждое прикосновение - словно раскалённый взгляд по голой душе. Но Девис не сжималась. Даже не вздрагивала. Да только проклятая улыбка Пола смыла последние ошметки прикрытия. Пелена рухнула и Трейси ненадолго снова умерла. Как всегда.

Холодная окровавленная рука касается груди Рейвенкловца на уровне сердца. Именно там оно должно быть под пальто. Медленно гладит выбранное место, оставляя невидимые следы. Осторожно. Почти нежно.

-Не слышно.- разочарованно шепчет Девис.

нет
я не хочу
умирать
больно
больно
больно
больно
я хочу
жить
больно
я хочу
общаться
больно
я хочу
любить
очень
я хочу
быть
здесь
больно
мне больно
очень больно
мне так больно
что я хочу плакать
можно я заплачу?


А потом, внезапно уперевшись обеими руками в тщательно укутанное сердце, изо всех сил отталкивает его от себя. На секунду наклоняется и... Пелена поднята. Возвращена на прежнее место.

Слизеринка приближается к лицу Пола. Прижавшись к парню всем телом, девушка целует его в губы. Страстно. Уверенно. Навылет. Так, как хочет. Так, как ей необходимо. Так, как редко целует он сам.



Paul

Триш, ты слышишь? Не стоит. Тебе не стоит плакать из-за какого-то цветка. Единственное, из-за чего мы можешь плакать - это я, раз уж я так часто даю тебе повод.
Надо отдать тебе должное: при мне ты никогда не показываешь ничего подобного. И я помню, как однажды бродил ночью по замку - совсем недалеко от факультетской башни, просто не спалось - и увидел тебя; ты бежала, двигаясь при этом бесшумно, а потом вдруг остановилась и начала в буквальном смысле бросаться на стену; ты рыдала совершенно беззвучно, тряслась; я не подошёл к тебе, но наблюдал - всё это время. Я такая сволочь, Трейси Дэвис, и ты понимаешь это, а я только улыбнусь в ответ самой слащавой своей улыбкой, а ты чуть заметно поморщишься - тебе нравится по-другому, тебе нравится, когда я ухмыляюсь, когда не показываю себя лучше, чем есть. Хотя ты всё равно будто бы веришь в то, что я лучше, Триш, хотя прекрасно знаешь, что это не так.
Касаешься меня там, где сердце - там оно, за слоями одежды, под кожей, далеко запрятано; Триш, не достучаться тебе до него, до него никому уже не достучаться, момент упущен, шанса больше не предвидится - уже февраль, и скоро конец учёбе, и если ничего, если ничего не случится... впрочем, какая разница; давай здесь побудем, просто - вдвоём побудем, и посходим с ума немного; ты меня так с ума сводишь, Трейси, ты любого с ума сведёшь, только считаешь, что это неправда; а я же знаю, что стоит тебе приоткрыться чуть больше - и многие были бы рады быть на моём месте; но я - на своём, а всем остальным можно сказать "до свидания"; давай им всем так скажем, Триш? Только ты и я, останемся здесь - и весь день проведём, всю ночь, всю неделю, весь месяц; мне тебя хватит, тебе меня - тоже; только смотри, напомни мне, что в конце июня нужно уходить.
Оттолкнула. Ты отталкиваешь меня, и в мыслях мелькает вдруг - что, вот так всё это сумасшествие и кончилось? но нет, неправда; секунда - и всё возвращается на круги своя. Я не боюсь того, что ты могла бы уйти сейчас навсегда, оставив меня здесь стоять с крыльями, лежащими за спиной; знаешь, я не зря учусь на Рейвенкло, я умею смотреть на ситуацию с разных сторон, думать над возможными вариантами событий; но раз уж ты здесь, я ещё немного посмотрю на всё только с одной стороны - со своей, хорошо?
Ты целуешь меня, но я не могу так - тут же перехватываю инициативу; продолжая впиваться в твои губы, обхватываю тебя руками и буквально вжимаю в ближайшую стену; я прикусываю мочку твоего уха, запуская руки тебе под водолазку; вывожу пальцами узоры по твоей холодной, очень холодной спине, и, знаешь - я всегда становлюсь холоднее, а ты теплее в такие моменты (простые законы жизни, но иногда нравится искать в этом что-то особенное); и я усиливаю это ощущение, скидывая ненужное пальто и оставаясь в джинсах и чёрном свитере; я согрею тебя, а ты охладишь меня - мы квиты?
Спускаюсь ниже и становлюсь перед тобой на колени, прикладывая ухо к груди, там, где должно биться сердце; и, просто поверь мне:
- Бьётся, - шепчу, и взгляд у меня безумный, но ты не видишь. - Его слышно.
И я забываю про крылья, и про цветок, что тебе подарил, забываю, и какой сегодня день - не помню даже; я говорил, что ты с ума сводишь?



Tracey

А знаешь, мне почти не бывает страшно. Страх - это что-то такое, что живёт в другом мире. В моём мире такого слова не знают. Его там никогда не было. Должно быть, 17 проклятых лет назад я боялась не родиться. Должно быть, 3 проклятых года назад я боялась не родить. А дальше - пустота. А что в пустоте? А в пустоте я, ничейная беспричинная Трейси Девис. И насекомые. В голове. И на многие мили вокруг - ничего больше. Всё живое дезинфецируется специальным раствором безразличия и исчезает в направлении неизвестности. К краю пустоты. За пределами которой, быть может, страху ещё есть место.

Знаешь, Дюма, я давно не ищу твоего сердца. Я давно догадалась, что ты спрятал его там, куда никому не достать. Не важно - внутри ли своего тела или в другом надёжном месте. Хотя куда уж надёжней. Знаешь, Дюма, я, наверное, должна бояться прикасаться к тебе. Ты - мой сон, Дюма. Моя истерика. Но такая, будь она проклята, настоящая. И я прикасаюсь. И ты не исчезаешь. Остаёшься рядом, перенимаешь инициативу, прижимаешь к стене. Так сильно, что позвоночник хрустит. Так сильно, что воспоминания выливаются в пустоту. Куда-то за меня.

Уже того, что ты смог пробиться ко мне, достаточно, чтобы почитать тебя, как героя. Слышишь, Пол? Героя... У тебя ведь были крылья, Дюма. У тебя точно были крылья. Иначе ты не зашел бы так далеко. Рожденные ползать не упали бы ко мне так просто. Они разбились бы о порог какого-нибудь из кругов ада и не добрались бы сюда, точно тебе говорю. Ты настоящий, Дюма. Мой настоящий сон. И у тебя точно были крылья. Если ты потерял их, не говори, что они не твои. Если ты забыл о них, не говори, что не заслуживаешь.

А сейчас ты слышишь моё сердце. Ты слышишь его, потому что ты рядом. Только в таком положении оно бьётся громко и доступно. Хочешь вытащить его? Оно мне не нужно, правда. Я смогу дышать без него. Без тебя оно мне не нужно. Без тебя его не слышно. Понимаешь, Дюма? Оно бьётся теперь в моих висках, привлекая к себе все больше внимания. Ты хотя бы догадываешься, насколько оно счастливо, когда его слышат?

А ты кладешь на него руки и мне совсем не хочется думать о водолазке, висках и рассвете. Потому что ты рядом, Дюма. Ты так близко, что я нагреваюсь. Ты так близко, что лёд почти растаял.

Только будь рядом. Только не исчезай.

Мне так не хочется просыпаться.

Ты не знаешь всего моего бреда. Я не знаю ни одной твоей настоящей мысли. Я буду бредить, а ты не слушай. Ты будешь думать, а я - бредить. Быть может, нет нас обоих? Быть может, мы - просто души на краю света? Души над пропастью. Ведь ты добрался сюда. И у тебя должны быть крылья.

Я кладу свою руку тебе на голову. Я запускаю пальцы в твои волосы. Закрываю глаза от наслаждения. Ты настоящий. Мой настоящий сон, Дюма. Будь со мной дольше. Будь, пока тебе этого хочется. Пока тебе нравится то, что ты слышишь. Потому что потом оно уже не будет биться. Точно не будет. Как не билось до тебя. Как не билось когда-то ещё. Но я уже не помню, когда. Ты такой горячий там, где ко мне прикасаешься. Я такая тёплая там, где должно быть больно. Будь со мной, Дюма. Правда ты или сон. Просто будь. Ни за что тебя больше не оттолкну.

-Должно быть, тебе показалось...

А я расставляю ноги, как последняя шлюха и сползаю к тебе по шершавым бритвам стены. А я не могу больше без твоих губ, Дюма. У тебя должны быть крылья.

А я так не хочу проснуться. Не дай мне проснуться, Пол.

(название с нем. - Эхо твоего голоса разрушает мои стены.)

Больничное крыло
Himmel Runter, Sophia Carrington



Sophia

Now I feel like I don’t know you ©

Сентябрь неожиданно сменился следующим месяцем и вот, Софи с удивлением обнаружила себя в конце октября. Она как будто на время выпала из жизни. И дело вовсе не в посттравматическом синдроме, на который грешила мадам Помфри, всякий раз, когда Кэррингтон появлялась в больничном крыле. Эта девочка всего-навсего слишком сильно запуталась, кого любит, а кого нет.
Наверное, ей просто не хватало обыкновенного девчачьего разговора по душам. Хорошая подружка профессионально оценила бы нанесённый Логаном урон, не забыла бы о чувстве вины перед Уайтом на фоне остаточной влюблённости в Локстона, ну и конечно она обязательно вспомнила бы про глупую обиду на Винсента из-за его личной жизни, которая так не вовремя стала насыщенной как в заправской мыльной опере. В общем, расставила бы она всё по полочкам, а от Софи требовалось только следовать «предписаниям» и жизнь её наладилась бы куда быстрее, чем это происходило в реальности… Да, надо было давно позаботиться о хороших отношениях с девчонками хотя бы на своём факультете. Но что поделать, если в своё время Кэррингтон даже гордилась тем, что все близкие ей люди, противоположного пола.
Вот, например, если бы Химмел был девушкой… «Господи, какой бред творится у меня в голове… ладно… теперь уже всё равно поздно что-то менять»,- размышляла девушка, направляясь в Большой Зал. Только что у них была трансфигурация. Благодаря Химу и ещё нескольким ученикам их факультет заработал 25 очков за удачное наложение чар прозрачности и их снятия (МакГонагалл всегда была сурова). У остальных возникли проблемы с контрзаклинанием. И хоть Софи входила в число последних, она всё равно была довольна собой. Во многом потому что, преодолев внутренний барьер (честно говоря, Кэррингтон побаивалась строгого преподавателя), попросила МакГонагалл о второй попытке сразу же после занятия. Всё прошло довольно быстро и в целом удачнее, чем сначала, так что блондиночка вышла из кабинета со счастливой улыбкой на лице.
Вот только улыбаться ей пришлось не долго: у лестницы Софи заметила Рунтеров. И не просто Рунтеров, а спорящих Рунтеров. Только она собралась подойти, чтобы выяснить, в чём дело, как Силвер (сволочь эдакая) толкнул брата как раз в направлении ступеней… Она не сразу сообразила, что собственно произошло. Но когда суть случившегося, наконец, дошла до Кэррингтон, было слишком поздно. Хотя она бы в любом случае не смогла ничем помочь, но, по крайней мере, могла бы спуститься до того, как друга со всех сторон обступили зеваки. Софи так и не сумела протиснуться меж их плотно сомкнувшимися рядами. Но, по крайней мере, она знала, куда рано или поздно отправится Химмел…
С полнейшим вакуумом в голове блондиночка пошла по безумно знакомому маршруту. Нет, скорее не пошла, а поволоклась за выработанным рефлексом. И когда только он успел появиться?! Софи казалось, что она была в больничном крыле не больше трёх-четырёх раз за этот учебный год! «Это же так мало!» - В отчаянии подумала девушка, неминуемо приближаясь к царству сердобольной мадам Помфри. Хорошо ещё шла она настолько медленно, что когда добралась до цели, толпа любопытствующих изрядно поредела и войти внутрь оказалось намного проще.
- Куда ты лезешь, Кэррингтон, старуха никого не пускает… - злорадно прокомментировала Каролина, давая своим подружкам знак уходить. Софи решила пропустить эту реплику мимо ушей. В её голове уже появился план, так что блондиночка храбро повернула ручку и сделала шаг внутрь…
- Мадам Помфри… мои проблемы… они снова начались… - Намеренно сбивчиво пробормотала девушка, стараясь изобразить крайнюю степень страдания. Несмотря на то, что с последнего случая прошло уже больше двух недель трюк сработал: только собравшаяся выпроводить очередного нахального ученика, мадам Помфри дала задний ход:
- Софи, милочка, посиди пока тут, а я пока осмотрю этого мальчика. – Кэррингтон боялась, что лекарь попросит её прийти в другое время, но всё обошлось довольно удачно и спустя примерно 15 минут мадам Помфри вернулась к ней. – Ты не нервничала в последнее время? Не появилось чего-то нового, например, головокружения или тошноты? – Всё-таки чтобы лечить кого-то нужно иметь призвание. А ещё огромное количество терпения…
- Нет, ничего такого, просто сегодня ночью я едва не задохнулась. Опять. – Пряча глаза, ответила блондиночка и, получив пузырёк со знакомой настойкой, продолжила:
- Как он? – Вопрос сам собой слетел с губ. Девушка поймала на себе удивлённо-любопытный взгляд собеседницы.
- Пара переломов, скоро будет как новенький. – Осторожно ответила лекарь.
- Можно я останусь… хотя бы ненадолго? – С мольбой в голосе попросила рейвенкловка. – Пожалуйста, мадам Помфри. - Кажется, сегодня удача следует за Кэррингтон шаг в шаг: ей разрешено остаться и даже посидеть у постели Химмела.
Девушка осторожно подошла к другу. Он выглядел совсем на себя не похожим. Не было ауры уверенности, абсолютного знания. Остался только сам Химмел и больше ничего. Софи поймала себя на мысли, что этот парень для неё чужак.
- Привет… - Не найдя ничего лучше пробормотала блондинка, сомневаясь слышит ли её Рунтер.



Himmel

Живи, скотина! Вой от тоски, рычи от боли, если сильно припечет, но живи.


Иногда так бывает...
Стоишь на краю. Знаешь, что не прыгнешь.
Стоишь и размышляешь, что бы случилось, если бы вдруг передумал.
Как будут реагировать люди на известие? Скоро ли узнают? Будут ли ругать за отсутствие, пока не узнали о судьбе? Будет ли им стыдно за ругательства после того, как узнают?

Химмел не думал в тот момент о том, что когда-нибудь снова откроет глаза. Он думал о том, что видит брата в последний раз. Впервые - насмерть перепуганного. Жаль. Он хотел помнить его весёлым. Если там, дальше, что-то и есть, Хим хотел бы забыть всё, что происходило в этот проклятый день. Забыть, как тело пронзила волна паники. Как из-под ног исчезла опора. Как брат, переосмыслив происходящее, попытался удержать его за рубашку. Говорят, в такие моменты всё должно идти, как в замедленной съемке. Но так не было. Было совсем по-другому. Слишком быстро. Чертовски быстро. Непростительно быстро. И непоправимо.

Люди, по сути своей, бесчувственны.
У них нет ни грамма сочувствия. Ни миллиметра сопереживания.
Как куски фальшивого мяса.

Он чувствовал каждый удар. Каждое соприкосновение выщербленных ступеней с каждым миллиметром своей кожи, едва лишь прикрытой тонкой шёлковой тканью. Ни брюки, ни рубашка не были способны защитить хозяина. Или дать хоть небольшую передышку. Вокруг было слишком темно, чтобы можно было что-либо чувствовать. Или это он просто закрыл глаза?

Они изображают чувства, чтобы другие бесчувственные куски хорошо думали о них.
Они сделают вид, что сочувствуют. Будут утирать пластмасовые слёзы, говорить красивые слова о "безвременно ушедшем". И думать, какой он идиот. И размышлять, не стоит ли последовать за ним. Чтобы больше никогда не притворяться.

В какой-то момент настало спокойствие. Полная тишина опутала парня муслиновым покрывалом. Он был готов поверить, что попал в рай. До тех пор, пока не услышал сбоку громкие удары. Это он всё ещё падает, но шокирован настолько, что ничего не чувствует? Или кто-то спускается к нему? Химмел не чувствовал тела. Не хотел чувствовать ничего вообще. Но в тот самый миг чьи-то руки обхватили его плечи и потащили их вверх...
Рунтер умолял небеса, чтобы умереть раньше. Он оглох. Он ослеп. Он потерял всякое ощущение пространства. Он был согласен даже на ад. Но не был готов к такой боли.
Больше помнить было нечего. Химмел находился на грани. Бреда, отчаянья, пустоты, реальности, эйфории. Быть может, вокруг что-то происходило. Возможно, он уже не узнает, что именно...

Обычно в этот момент задумываешься, а стоит ли оно того?
И благо, если осознаёшь - не стоит.

Или узнает... Первое, что почувствовал брюнет - чьё-то присутствие. Второе - боль. По всему телу - жгучая, нестерпимая, мерзкая. Всю свою жизнь Химмел не признавал её. Мог стерпеть всё, что выпадало на его долю. Но сейчас ему было стыдно. За себя. Неужто его так просто сломить?
Тихий голос рядом заставил его вздрогнуть и это отозвалось пугающим хрустом в голове. Рунтер перевёл взгляд влево и вниз и заметил её. Ту, к которой был готов даже меньше, чем к боли. Но улыбнулся.
-Здравствуй, Софи.

А если нет?



Sophia

Drama queen.

Ей были ненавистны такие моменты. Потому что Софи не нравилось чувствовать себя бессильной. Потому что она всегда хотела попасть в сказку. Но не из-за чудес, которых там столько же, сколько было капель в позавчерашнем дожде. Они стекали по плащам людей, собирались в лужи, чтобы не было так одиноко, пусто, бессмысленно. Чтобы не приходилось думать о смысле не только жизни, а вообще о смысле…
В сказках проще быть лучше, вот в чём фишка. Там можно быть рыцарем без страха и упрёка или прекрасной принцессой, которая искренне сочувствует всем-всем существам. Этой принцессе не надо искать в себе хорошие качества, чтобы продолжать уважать себя. У неё нет пороков, нет проблем, нет причин думать…
И конечно блондиночка понимала, что такая жизнь это на самом деле совсем не жизнь. Что хотеть стать «принцессой» это не правильно, но она всё равно хотела. Потому что мама учила стремиться к этому идеалу. В её сказках добрая фея всегда помогала именно прицессам и наказывала злых волшебниц. И никого из героев не интересовали причины, из-за которых злая волшебница стала такой злой. Но ведь они должны быть, ведь когда-то она должна была быть простой девушкой, совсем как Софи… а потом всё пошло не так, запуталось и зашло в тупик. Злую волшебницу развеяли по ветру, и память о ней исчезла из мыслей живых.
Софи стыдилась себя. Она постоянно боролась с собой, с каждой частью своей личности, которую считала недостойной. «Наверное, это болезнь»,- часто думала девушка, иронично ухмыляясь. Это странное состояние почти никогда не покидало её. Фактически блондиночка развязала внутри себя холодную войну. Ничего хорошего ей это не сулило…
- Помфри сказала, ты скоро поправишься. – Например, сейчас она ненавидела себя за то, что в глубине души хотела, чтобы их с братом скандал на лестнице был из-за неё. Чтобы Химмел тайно её любил… но она не смогла бы ответить взаимностью. Она хотела мучить его и, конечно, немного мучиться сама. Как это низко, грязно, недостойно девушки, заслуживающей счастья!..
Ну, вот мы, наконец, пришли к самой животрепещущей проблеме: Софи считала себя недостойной счастья. И коль скоро она имела слабости, то билет в «долго и счастливо» получить никак не могла… наверное блондиночка давно потеряла бы рассудок если б в такие моменты не научилась вспоминать о своих хороших качествах. Например, сейчас она ведь искренне ему улыбалась, по-честному радуясь, что он не попал в число тех неудачников, которые падая с лестницы, сильно ударялись головами и умирали. А таких людей как Химмел было мало. В смысле тех, кого Кэррингтон по-настоящему любила, ради кого могла бы вот так вот, забыв о своих делах, сидеть в больничном крыле…
- Очень больно? – Было страшно поднять руку и погладить его по щеке, иррациональный страх причинить Химмелу лишнюю боль заставил Софи просто врасти в стул, на котором она сидела. И снова это чувство бессилия. А ещё мысль, что лучше ей уйти, не мучить Химмела, не заставлять его говорить… «ещё немножко и я уйду, обещаю»,- подумала София.



Himmel

Ты безумнее того, что я вижу в зеркале…


Софи. Грешная сказка-желание. Недоступная светлая мечта. Неосуществимая изворотливая реальность. Она не менялась ни разу за всё время, что он её помнил. А он помнил её так долго. Медленная мечта сидела напротив, смотрела виноватыми глазами и была непростительно настоящей. Бегающий взгляд, морщинка задумчивости посреди лба. Софи Кэррингтон, как много знаешь ты о моей реальности? Осознаёшь ли хоть что-то из неё? Чувствуешь ли биение моего сердца, которое тебе не нужно и уже не будет твоим, хотя всегда будет рядом? Чувствовала когда-нибудь хоть половину того, что мог бы я тебе поведать? Что бы ты чувствовала, если бы мои глаза не открылись? Узнала бы первой или последней? Ощутила бы что-нибудь кроме жалости? Была бы хоть жалость настоящей?

Химмел смотрел в её глаза. Задумчивые глаза своей несбывшейся мечты. Глаза, которым он так привык врать. Которые, вероятно, никогда не узнают правды. Той, которая их не достойна.

Левая нога Химмела пошла мелкой дрожью. Вероятно, все костеростки перебежали туда. Неприятное ощущение охватило организм и Рунтер неожиданно чихнул. Так неожиданно, что грудь снова пронзила нестерпимая боль. И он едва сдержался, чтобы не поморщиться. Для неё. Пусть для неё он остаётся неживым. Таким же непоколебимым, серьёзным, железным Химмелом. Пусть ничто не меняется.

Как глупо быть чем-то, чем не являешься. Как глупо хотеть чего-то, чего никогда не получишь. А потому он шёл дальше, неся свою тайну молча. Без пафосной скорби во взгляде. Без низких желаний. Без претензий к жизни и судьбе.

Химмел улыбался. Своей иллюзии. Своей Софи. Той, которую навсегда оставит в дальнем уголке памяти и которую никому не покажет.
Он никогда не чихал, Мерлин подери. Но чихнул снова и усмехнулся.

-Нет, не больно. Сам виноват и это гораздо меньшее, чем я заслуживаю.

И это правда. Ему не больно. Не больно в том смысле, о котором она спрашивает. Ему больно по-другому. Больно от её вины. Больно от вины собственной. Больно от её морщинки на лбу. Больно от её дыхания так близко. Он очнулся не от её слов. Он очнулся от её присутствия...

Это громче...



Sophia

Рано или поздно всё заканчивается. Силы уходят и приходят сны. Снов иногда так много, что становится сложно различить, где реальность, а где фантазия. Кто знает, может быть, мы на самом деле только пародия на настоящих людей. Клоны - все до одного. На нас ставят опыты, а мы даже не подозреваем об этом.
- Что случилось на лестнице? Почему он тебя толкнул? – Где-то там, в далёкой параллельной вселенной настоящая Софи наверняка обругала эту нерадивую Софию, за то, что она болтает лишнее. Ведь знает же, что отношения между братьями негласно стали запретной темой. И хочется ей или нет, а общаться нужно о другом. Раньше было проще, когда ещё были проблемы с Фостером и Винсентом. Ну а теперь они с Химом как будто начали меняться местами. Вот только получалось это как-то неуклюже. Видимо потому что ни тот ни другая не горели желанием подчиниться. Слишком уж полюбились им роли, выбранные в самом начале.
Кстати о Фостере и Винсенте. Они сейчас, наверное, в большом зале, правда конечно вряд ли разговаривают друг с другом и уж точно рядом не сидят, но когда-нибудь Софи их подружит. А потом ещё и с Химмелом сведёт и тогда у неё будет свой собственный мини-рай, где будут все, кто ей дорог.
Из странных размышлений её вывела лёгкая дрожь в ноге Хима. Она сначала подумала, что показалось, но нога дёрнулась ещё раз и Софи насторожилась. Может, у него повреждён какой-то важный нерв и теперь у брюнета будет всегда так? Мерлин, как же так может быть? Сначала ведь ничего не было! «Костеростки»,- пронеслась быстрая мысль и Кэррингтон вздохнула чуть спокойней. Дрожь вполне могла быть вызвана ими, так что волноваться пока не обязательно…
- Если не хочешь, не отвечай… и, может я могу как-нибудь помочь? – Блондиночка сразу поняла, что рано или поздно пойдёт на попятный и скажет что-то вроде этого.



Himmel

Послезавтра мне нужно к врачу
вот он удивится
обнаружив

что я весь состою
из одной лишь страсти
по тебе.



Медленно, но верно. К краю пропасти под названием реальность.
Медленно, но верно. К краю сознания под названием Химмел.
Медленно, но верно. К краю состояния под названием жив.

Рунтер не пытался. Даже не пытался врать ей сегодня. Врать - это делать что-то новое. Так ложь ли то, что он делал много лет подряд?
-Так нужно, Софи. Так правильно.
Тихо. Не шепотом. Но почти навылет.
Мало слов. Столько подтекста. Скрытого смысла.
Мы так часто живём иллюзиями, что начинаем считать их реальностью. Рунтер действительно был реалистом. И брат, кажется, впервые в жизни его чему-то научил. Пора было снять розовые очки. Необходимо. Ради Софи. Ради Ады. Ради Силвера. И себя. Необходимо. Убить её. Её образ в себе. Тот, что на дальней стенке сетчатки.
Похоронить на кладбище сознания. Том, что на месте, где должна быть душа. Поставить красивое надгробие с ангелом. Приносить цветы, вздыхать и долго смотреть на могилу. Вспоминать прошлое, представлять невозможное будущее. И уходить, оставляя всё, как есть. А в проклятом мире реальности при встрече улыбаться и думать "Прости, ты мертва".
-Тебе пора обедать. Иди, мне будет спокойнее, если ты поешь и нигде не свалишься от бессилия по моей вине.
Химмел улыбался. Продолжал улыбаться, впитывая на сетчатку изображение Софи, которому осталось жить считанные секунды. Которое об этом не знало. Протянув руку, превозмогая невыносимую боль, Рунтер коснулся ею ладони блондинки и почти ласково погладил её. С облегчением положил обратно и кивнул.
-Иди, дорогая. Поговорим позже.
Ни намёка. Ни подтекста. Он обещал. И был готов выполнить обещание.
Но потом. Когда всё будет по-другому.
Прости... Ты мертва... Ты мертва в месте, где должна быть душа...
Прошла минута. Химмел закрыл глаза. И отключился.
А костеростки продолжали своё дело, искажая судорогами идеально изуродованное тело.

В ночи я слышу
отсутствие дыханья твоего
со мною рядом.


Это громче...

6 часов холодного одинокого утра.
я стою на балконе. на мне почти нет предрассудков и одежды.
впрочем, этим давно никого не удивить. я стою и смотрю на проснувшийся город, который ничего обо мне не знает. хотя у нас это взаимно. я люблю тебя, Ростов, ничего личного. мы просто не созданы друг для друга.
по обочине ковыляет собака. неподалёку тело в голубой форме идёт к своей машине. ничего личного, просто я люблю другие оттенки голубого. да и собаки мне нравятся больше.
в голове мысли о ерунде. среди ерунды мысли о вечном. среди ерунды мысли о том, кто далеко и видит десятый сон. а мне так и не захотелось уснуть. я смотрю сериал про геев. этот оттенок голубого мне нравится.
но сейчас я просто стою на балконе в свои 6 часов холодного одинокого утра.
и подумываю о том, что впервые понимаю курящих людей. если бы я курила, в этот момент было бы красиво. задумчиво смотреть вниз, изящно держать меж двумя пальцами бумажную гадость и периодически подносить её ко рту с таким видом, будто совершаешь подвиг.
пожалуй...
было бы не слишком красиво. оставим всё как есть. жаль, собака ковыляет. наверное, болит.

Я. Странное существо женского пола. Привыкшее обращаться к себе в мужском. И относиться - в среднем.