Он уже на 255й странице вроде близок к самоубийству. То есть, не он, его герой. Ну и фиг с ним. Я вот с этим Бартом позавчера ехал в поезде, читал, делал вид. Сел напротив девушки, красивой девушки, и думал, что стану читать, хотя сел специально. За те десять минут которые я ехал до Мыколазэ (Nicolassee) я не один раз бросил на неё боковым зрением взгляд направленный сквозь книгу в глубь вагона. И с каждой минутой я замечал, что глаза её всё больше и больше наполнялись слезами. На меня она тоже смотрела. Было такое неприятное ощущение, что она из-за меня так. Если бы я не вышел там, где вышел, пришлось бы выяснить, почмеу она плачет, или что? А на каком языке? Немки так не плачут. Я не могу себе такого представить. Вообще, они холодные и чувства в себе часто держат. Это, конечно, очень обощенно. Рыдала одна, сидя на первом пульте вторых скрипок, не знаю почему, я сидел концертмейстером и всё видел и всё ждал, что дирижёр не выдержит. Выдержал. Я помню, однажды моя близкая подруга умерла в день моего к ней приезда. Я играл Бибера в капелле на следующий день у гроба при всей семье, и не из семьи был только я. Потом ехал обратно в Голландию и в поезде ловил на себе смущённые взгляды немцев, потому что мои глаза тоже наполнялись слезами. Только к чему это я? Не знаю. Четверть третьего, чувствительное время.