Теофил Эшли был художником по  роду занятий и специалистом  по рогатому
скоту — по воле окружающей среды. Не следует думать, что он обитал на ранчо
или на молочной ферме, в атмосфере, насыщенной рогами  и копытами, доильными
аппаратами и железными клеймами. Его  дом  находился в парковом, наполненном
уютными  особнячками районе, который разве  что  не именовали  пригородом. С
одной  стороны  к его  саду примыкал маленький, живописный  луг, на  который
предприимчивые соседи выпускали пастись каких-то маленьких живописных коров,
якобы выведенных  на островах Канала. Как-то в летний  день коровы стояли по
колено в высокой траве  на лугу  под сенью грецких  орехов, а солнечный свет
падал пестрыми заплатками на гладкие  шкуры. Эшли задумал и исполнил изящную
картину, изображавшую двух спокойных дойных  коров под грецким орехом, траву
на  лугу  и  блики солнечного света, и  Королевская  Академия  добросовестно
представила это произведение на летней выставке.
    Королевская Академия поощряет традиционные, методические приемы у своих
питомцев.  Эшли сотворил  успешное  и вполне приемлемое изображение рогатого
скота, живописно дремлющего среди грецких орехов,  и ему пришлось покориться
необходимости и продолжать так же, как начал. За "Полуденным миром", который
изображал  двух серовато-коричневых  коров  под  грецким орехом,  последовал
"Священный полдень", изображавший грецкий  орех с двумя серовато-коричневыми
коровами под ним. Далее появились "Там, где не беспокоят оводы", "Приют  для
стада"  и  "Сон  в  молочной  стране",  новые изображения  грецких  орехов и
серовато-коричневых  коров.  Обе  попытки  Эшли  покончить  со  стереотипами
оказались  знаковыми провалами: "Голуби заметили ястреба" и  "Волки  в Риме"
вернулись к нему в студию,  заклеймленные  как отвратительная ересь,  и Эшли
возвратил  себе славу и внимание общества новым шедевром  "Тенистый укромный
уголок, где дремлют сонные коровы".
    В прекрасный  осенний  день он  вносил последние  штрихи в  изображение
луговых сорняков, когда его соседка, Адела Пингсфорд, набросилась на внешнюю
дверь его студии с громкими безапелляционными ударами.
    - В моем саду вол, - заявила она, объясняя свое бурное вторжение.
    - Вол... - сказал Эшли безучастно и скорее глуповато. - Какой вол?
    - О,  да я не  знаю, какой именно! -  воскликнула  леди. - Обычный, или
садовый вол, если  воспользоваться слэнгом. Но он в саду, вот против  чего я
возражаю.  Мой  сад  только что  привели в порядок к  зиме,  а вол, бродящий
повсюду, нисколько  не помогает делу. Кроме того,  в саду  только что начали
цвести хризантемы.
    - Как он попал в сад? - спросил Эшли.
    - Полагаю, он  вошел в ворота, - нетерпеливо  сказала леди. - Он не мог
взобраться на  стену, и я не  верю,  что кто-то сбросил его  с  самолета как
рекламу "Боврила".  Но сейчас важен другой вопрос — не как он вошел,  а как
его выгнать.
    - Разве он не уйдет? - поинтересовался Эшли.
    - Если б он собирался уйти, - заявила Адела Пингсфорд довольно сердито,
- я не являлась бы сюда, чтобы поболтать с вами на эту тему. Я практически в
полном одиночестве;  горничная отдыхает  во второй половине  дня,  а кухарка
слегла с приступом невралгии. Возможно, я  что-то узнала в школе или в  иной
жизни  о том, как прогнать большого вола из маленького сада,  но сейчас это,
кажется,  не  приходит  мне  на  ум.  Все,  о чем  я могла подумать: вы  мой
ближайший  сосед и анималист, специалист по  рогатому скоту, возможно, более
или  менее  знакомый  с предметами, которые вы рисуете,  и вы  могли  бы мне
немного помочь. Может статься, я ошибалась.
    -  Я, конечно, рисую молочных  коров,  -  признал  Эшли, -  но не стану
утверждать,  что  приобрел какой-то опыт в  укрощении беспризорных  волов. Я
видел это в кино, правда, но там всегда  были лошади и  огромное  количество
разных принадлежностей; кроме того,  никогда  не знаешь, насколько  правдивы
все эти картины.
    Адела Пингсфорд ничего  на это не  ответила, а направилась в  свой сад.
Это был обычный сад средних размеров, но он казался маленьким по сравнению с
волом,  огромным  пятнистым  животным,  темно-рыжим  возле  головы  и  плеч,
грязно-белым с боков и сзади, с косматыми ушами и  большими, налитыми кровью
глазами. Он походил на изящных молочных коров, которых привык рисовать Эшли,
не больше, чем предводитель клана курдских кочевников — на японскую девушку
из  чайного  магазина. Эшли  стоял возле  самых ворот,  изучая  внешность  и
повадки животного. Адела Пингсфорд по-прежнему хранила молчание.
    - Он ест хризантему, - сказал Эшли, когда тишина стала невыносимой.
    -  Как  вы наблюдательны,  -  горько  заметила  Адела.  - Вы,  кажется,
замечаете все. Точнее, в данный момент у него во рту шесть хризантем.
    Необходимость что-нибудь предпринять стала совершенно  очевидной.  Эшли
сделал шаг-другой по  направлению  к  животному,  хлопнул в  ладоши  и издал
несколько  звуков  вроде "Кыш!"  и "Брысь!" Если  вол все  это и слышал,  он
внешне никак не отреагировал.
    -  Если  в  мой сад  когда-нибудь вломятся какие-то  курицы, -  сказала
Адела, - мне непременно  следует послать за вами,  чтобы их  напугать.  Ваше
"кыш"  превосходно. Но сейчас нет ли у вас желания попробовать отогнать  вон
того  вола?  Ну вот, это — "Мадемуазель  Луиза  Бишо",  теперь  он  за  нее
принялся,  - добавила  она с ледяным  спокойствием, когда пылающий оранжевый
цветок исчез в огромной жующей пасти.
    - Так как вы были столь  внимательны к сортам хризантем, - сказал Эшли,
- то могу сообщить вам, что это вол эйрширской породы.
    Ледяное  спокойствие  нарушилось; Адела  Пингсфорд  использовала  такие
выражения, которые тут же вынудили художника на несколько футов приблизиться
к волу.  Он поднял палку, служившую опорой  для гороха, и метнул  ее с неким
намерением в пятнистый бок животного. Превращение "Мадемуазель Луизы Бишо" в
салат  прервалось на несколько  долгих  мгновений,  пока вол пристально  и с
явственным удивлением разглядывал метателя палки. Адела пристально глядела с
той же концентрацией и  более очевидной  враждебностью  на того же субъекта.
Поскольку животное не  пригибало  голову и  не  рыло  копытами  землю,  Эшли
рискнул снова  поупражняться  в  метании  копья, выбрав  другую  палку. Вол,
казалось,  сразу  понял, что  должно произойти; он поспешно сжевал последний
пучок хризантем  с грядки и стремительно зашагал прочь.  Эшли побежал, чтобы
отогнать  вола  к  воротам,  но  достиг  лишь  того, что  скорость  движения
животного возросла  -- прогулочный  шаг сменился легкой рысью.  С удивленным
видом,  но  без заметных  колебаний,  животное  пересекло  крошечную полоску
торфа, из  вежливости  именуемую  лужайкой  для  крокета,  и  влетело  через
открытое французское окно в утреннюю комнату.
    Несколько хризантем и других осенних растений стояли в комнате в вазах,
и  вол решил продолжить свою экспедицию; в  любом случае,  Эшли предположил,
что  животное загнано в  угол и  будет вести  себя  соответственно;  так что
следовало  относиться  к нему  уважительно.  И  Эшли прекратил  свои попытки
мешать волу в выборе места для отдыха.
    -  Мистер  Эшли,  -  сказала Адела дрожащим  голосом, - я попросила вас
выгнать это животное из моего сада, но не просила загонять его ко мне в дом.
Если оно будет обретаться где-то поблизости, то  пусть уж лучше в саду, а не
в комнате.
    -  Управление  рогатым  скотом  не  по  моей части,  - ответил  Эшли, -
помнится, я так и сказал вам в начале.
    - Я  согласна,  -  парировала  леди, -  рисование  симпатичных картин с
милыми  маленькими коровками — вот  для чего  вы  рождены. Может, пожелаете
сделать чудесный эскиз этого вола, устроившегося как дома в моей комнате?
    На сей раз ей показалось, что мир перевернулся; Эшли решительно зашагал
прочь.
    - Куда вы идете? - закричала Адела.
    - Принесу инструменты, - был ответ.
    - Инструменты?  Я  не  хочу,  чтобы пользовались  лассо. Комната  будет
уничтожена, если здесь начнется борьба.
    Но художник уже вышел из сада. Через пару минут он возвратился и принес
с собой мольберт, табурет и материалы для рисования.
    -  Вы  желаете сказать, что  собираетесь  спокойно усесться  и рисовать
этого скота, в то время как он разносит вдребезги мою комнату? - задохнулась
Адела.
    - Это была ваша идея, - сказал Эшли, устанавливая мольберт.
    - Я запрещаю вам; я категорически запрещаю вам! - взъярилась Адела.
    - Не понимаю,  что вы здесь решаете,  -  сказал  художник. - Вряд ли вы
сможете притвориться, что это ваш вол.
    - Вы, кажется, забыли, что он находится в моей комнате и ест мои цветы,
- последовал молниеносный ответ.
    - А вы, кажется, забыли, что у кухарки невралгия, - сказал Эшли. - Она,
может  быть,  только что погрузилась  в милосердный  сон,  а  ваши  протесты
разбудят  ее.  Забота  о других  должна быть руководящим  принципом для всех
людей в наше время.
    -  Этот  человек  безумен! - трагически воскликнула  Адела.  Мгновением
позже сама Адела, казалось, сошла с ума.
    Вол покончил  с цветами в вазах и с циновкой из  тростника, и казалось,
подумал  о  том, чтобы покинуть свое  довольно  ограниченное обиталище. Эшли
заметил  его  неугомонность  и  быстро бросил  животному  несколько  побегов
декоративного виргинского плюща, вынуждая его сохранять спокойствие.
    - Я  забыл, как там говорится в пословице, - заметил он. - Что-то вроде
"лучше  обед  из  травы, чем вол в стойле,  где ненависть". У  нас, кажется,
готовы все компоненты для пословицы.
    - Я пойду в Общественную Библиотеку и заставлю их  позвонить в полицию,
- объявила Адела. Громко возмущаясь, она удалилась.
    Несколько  минут  спустя  вол,  вероятно, побужденный  подозрением, что
масляные лепешки и кормовая свекла ожидают его  в неком определенном стойле,
с немалой осторожностью вышел из комнаты, посмотрел с серьезным интересом на
человека, который  больше  не  приставал к нему  и не  бросал копья, а затем
тяжело,  но  стремительно  убрался  из  сада.  Эшли  упаковал  свои  вещи  и
последовал примеру животного;  "Ларкден" остался  в распоряжении невралгии и
кухарки.
    Эпизод  стал поворотной  точкой  в  художественной  карьере  Эшли.  Его
замечательная  картина, "Вол в утренней  комнате поздней осенью",  оказалась
одной из  сенсаций и триумфов следующего Парижского Салона, а когда она была
впоследствии  выставлена  в  Мюнхене,  ее приобрело  правительство  Баварии,
буквально вырвав из зубов трех  энергичных мясоторговых фирм. С того момента
его успех был неизменным и значительным, и Королевская Академия двумя годами
позже с признательностью  выделила  немало места в своих стенах для большого
холста Эшли "Варвары-обезьяны, разрушающие будуар".
    Эшли  презентовал  Аделе Пингсфорд новую  тростниковую  циновку и  пару
превосходных  кустов  "Мадам Андре Блуссе",  но подлинного  примирения между
ними так никогда и не произошло.

Серия сообщений "Тема живописи в художественной литературе":
Часть 1 - Джулиан Барнс: Портретных дел мастер
Часть 2 - В. Гаршин - Художники
Часть 3 - Саки - Место для вола
Часть 4 - Анатоль Франс - Весельчак Буффальмако
Часть 5 - Рассказы В. Голявкина о художниках
Часть 6 - Туве Янссон - "Если в голову придет идея"
Часть 7 - Тяга к глубине - Патрик Зюскинд