ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ ... 
Назначая Вас председателем всех учреждений по охране детей в России, Советское Правительство так усердно рекламирует в своей прессе Ваше «золотое сердце», что даже в душах людей, наиболее критически относящихся к этому роду литературы, могла явиться тень сомнения. Правда, Ваш 3-х летний педагогический стаж в качестве Председателя ВЧК, казалось бы, достаточно предопределял пути и методы воздействия на подрастающее поколение, но предполагать, что все они будут целиком применяться и к гражданам самого младшего возраста, решился бы далеко не всякий. Вот почему я считаю своим долгом в качестве иллюстрации, рассеивающей на этот счет всякие сомнения, привести несколько фактов из жизни одного ребенка, уже много много месяцев имеющего счастье находится на Вашем попечении. Это мой 3-х летний сын Шура, содержащийся вместе со мной в Бутырской тюрьме. Счастье, выпавшее на его долю, действительно, велико. Других детей в его положении Вы силой отнимаете у арестованных матерей и помещаете в советские воспитательные учреждения с большим риском попасть на фабрику ангелов – одной из немногочисленных отраслей советского производства, процветающей не в пример прочим. В Бутырках Шура благоденствовал вместе с другими членами: с.р.овского общежития.
Но трудность положения правительства растет. Отечество – в опасности, и интересы коммунистической политики властно требуют принятия по отношению к Шуре самых строгих репрессивных мер. С этой целью вначале предполагается отправить Шуру в один из провинциальных каторжных централов, дабы лишить его возможности вредного воздействия на внешний мир. В одну прекрасную ночь вооруженные до зубов чекисты наводняют помещения тюрьмы, вытаскивают силой чуть ли не с постелей полураздетых женщин, толкают, бьют, тащут за руки и за ноги по железным и каменным лестницам неизвестно куда, неизвестно зачем. Врываются и в нашу камеру, набрасываются на перепуганного, кричащего не детским криком ребенка.
Потом оказывается, что ЦК партии СР оставляют в Москве, и Шура остается в опустевших Бутырках. Но вольности, которыми он пользовался до сих пор в пределах Бутырского двора, слишком подрывают основы. И Шурку обезвреживают.
1. С этой целью его выпускают на прогулку только на один час в день и уже не на большой тюремный двор, где растет десятка два деревьев и куда заглядывает солнце, а на узкий темный дворик, предназначенный для одиночек.
2. Запираются двери не только коридора, но и его одиночки, хотя корпус почти пуст, и достаточное количество замков отделяет и так Шурку от воли.
3. Коммунистическая комендатура так усердно празднует праздники Св. Пасхи, что даже на второй день ее отказывает в свидании приехавшим в первый раз за всю зиму из деревни братишке и сестренке, гражданам не менее опасного возраста. Дети ждут 2 часа и плачут у ворот, Шурка плачет в тюрьме, правительство РКП торжествует.
4. Должно быть, в целях физического обессиления врага помощник коменданта Ермилов отказался принять Шурке даже принесенное с воли молоко. Для других он передачи принял. Но ведь то были спекулянты и бандиты, люди гораздо менее опасные, чем СР Шура.
Не вспоминаются ли Вам, гражданин Дзержинский, кошмарные картины царской каторги, в тех же Бутырских стенах. А ведь тогда камеры детей не запирались, они пользовались льготными прогулками, им всегда принимались передачи.
Итак, Ваш первый воспитательный опыт удался. Шурка сидит под замком и смирился. Надеюсь, что эта педагогическая система, примененная ко всем детям РСФСР, даст не менее блестящие результаты. Жалею лишь, что положение печати в России лишает меня возможности достаточно рекламировать этот поучительный опыт, но не сомневаюсь, что история вполне вознаградит меня за это.
Евгения Ратнер
Бутырки. 10 мая 21 г.
ГАРФ. Ф. 8419. Оп. 1. Д. 8. Л. 54. Машинопис
Евгения Моисеевна Ратнер (1886-1931), член ЦК ПСР. В 1919 арестована; в 1922 проходила по процессу ПСР и приговорена к смерти ; с середины 1920-х в различных местах ссылки, последним из которых был Самарканд, где она работала экономистом, ходатайствовала о переводе в другое место по состоянию здоровья (рак, который в Самарканде невозможно было оперировать); просьбу Ратнер поддержал [Политический Красный Крест; в конце концов весной 1931 г. ей было разрешено отправиться в Ленинград, где она и скончалась в том же году после операции.
