В какой-то момент Асато заметил, что потерял счет дням. Слишком хорошо было здесь, в изолированной комнате Замка, где из всех видов указателей времени имелось лишь окно, которое он сам задергивал шторами, чтобы забыть, где находится. Без роз и сакуры за стеклом эта комната превращалась в волшебный сон...
Сейчас шторы были раскрыты, в комнату проникал солнечный свет, а на ядовитые розы Графа любовалось невозможное любимое существо аметистовоглазого шинигами. На этом фоне Мураки выглядел настолько завораживающим, что перехватывало дыхание. Тсузуки даже казалось, что те ночи и дни, которые доктор проводил в его объятиях, были только мечтой... не сном, такое не снится, а просто мыслями.
Асато не мог понять, получилось ли у него сделать хоть что-то правильно. Казутака перестал причинять ему боль, так... он послушно лгал, не менее послушно спал с ним, позволяя быть сверху, чувствовать себя сильным и живым... Но было ли это тем, чего хотел добиться Тсузуки? Когда Мураки был рядом, шинигами казалось, что ответ на этот вопрос не имеет значения. Его греза и кошмар... ненавистная любовь и любимая ненависть. Зверь, делающий вид, что смирился...
–Ты постараешься забыть об этих днях, Кадзу? – зачем-то спросил Асато, приподнимаясь на локте. От депрессивных мыслей, порожденных грядущей неизвестностью, тянуло говорить гадости. И очень хотелось все же выложить карты на стол – просто чтобы посмотреть, что будет. Мешала только какая-то усталость неясного происхождения – та самая, что заставляла все чаще оставаться в постели. Зараженная паранойей часть сознания кричала, что доктор тянет из него силы. Но Тсузуки был совсем не против отдохнуть. И не против того, чтобы доктор нашел способ сбежать. Это позволило бы чуть слабее и реже обвинять себя в соучастии. А если Казутака убьет его – что ж, тогда обвинять будет и вовсе некому...
–Нет, – Мураки повернулся так резко, словно звук голоса шинигами превратил пейзаж за окном в нечто отвратное. – О своем прозрении я буду помнить всегда.
«О своем унижении, – ехидно произнес внутренний голос Асато. – Со всей этой ложью ты все же выдаешь правду... тебя бесит то, что ты занял не свою позицию. Может, и правда получилось... хотя бы позлить тебя?»
–Иди ко мне, – Тсузуки снова улегся поудобнее и отбросил тонкое одеяло. Сейчас он любовался на то, как полуобнаженный доктор приближается к нему – темный силуэт на фоне света, темный несмотря на то, что состоит из оттенков белого, – и хотел дать ему что-то взамен. Что-то от себя.
Время... время заканчивалось, и нельзя было обманывать себя бесконечно. Нужно было просто получить то, что осталось недополученным, с тех еще времен... и уже потом как-то действовать. Заставить себя сорвать это наваждение, это безразличие... перестать откладывать на потом. Кто сказал, что «потом» будет? «Хватит придумывать отговорки... да, мне хорошо сейчас. Так, как есть. Но разве это значит, что так все и останется? – почти закричал на себя Асато. – Знаю же, что нет! Это все временно... и я должен наконец понять, чего я хочу! Может быть, завтра его отберут у меня... и я так ничего и не узнаю!»
–Снова хочешь меня, – почти промурлыкал Казутака, укладываясь рядом. Потерся щекой о грудь лежащего шинигами. – Ты такой ненасытный...
–Это ты сделал меня таким, – негромко сказал Тсузуки. Что-то в его голосе, похоже, заставило Мураки насторожиться. Доктор поднял голову и посмотрел в аметистовые глаза шинигами. Говорить, глядя в серые капли ртути с вертикальными зрачками, оказалось неожиданно легко. – Кадзу... я хочу по-другому... Так, как у нас не получилось раньше. Глупо, правда? Я ведь и раньше любил... может, и не тебя, а то, что хотел в тебе видеть, но сейчас я могу быть именно с тем, кого хотел. Если бы ты обманул меня в тот раз, если бы позволил мне умереть счастливым – я не стал бы сопротивляться, честно. И сейчас... я хочу просто получить то, что ожидал тогда. Если можно...
–Конечно, – Мураки навис над ним, затем ласково поцеловал в шею. – Я представляю, чего ты ждешь...
–Только не делай мне больно... снова, – почти неслышно прошептал Асато, закрывая глаза.
–Я просто не смогу, – ответом были не столько эти слова, сколько легкое прикосновение к коже теплого металла. Тонкий браслет – как грань между прошлым и настоящим, кошмаром и мечтой...

Доктор и не предполагал, как мечтает о том, чтобы Тсузуки попросил его... именно об этом. Сейчас появился зыбкий шанс начать все заново, восстановить собственноручно оборванные узы... ну и, конечно, не стоило забывать о том, как сильно Мураки хотел этого шинигами. Их тянуло друг к другу всегда – когда они были незнакомцами, врагами... даже когда Казутака усиленно считал Асато существом, чьи достоинства исчерпываются красотой и необычными свойствами организма.
Сейчас для доктора и вовсе не было никого дороже. Мураки научился быть честным с собой... и начал ненавидеть себя за то, что сотворил со своим возлюбленным. Лишь одно позволяло ему прощать себя – мысль о том, что он мог поступить и хуже, и глупее, если бы проявил не вовремя излишнее понимание. Сейчас Тсузуки хотя бы был жив. А то, что случилось с его психикой, вполне можно было исправить, чем Казутака и старался по мере сил заниматься. Хотя психиатрия никогда не была его профилем в медицине.
Чувства Асато становились все менее уловимыми, но Мураки понимал, что происходит с его любимым шинигами. Сложившееся положение дел угнетало Тсузуки, счастье, которое старался дарить ему доктор, было отравлено... Они оба были одновременно и узниками этого замка, и пленниками другого – хрупкого песчаного замка собственных чувств. Шинигами жил словно в ожидании волны, которая смоет этот замок и вернет все на свои места, в совершенно невыносимое и нестерпимое состояние, но не позволял Казутаке ощутить, чего именно боится. Не позволял помочь... хоть и, похоже, склонялся к тому, чтобы все изменить.
И это желание было явным знаком начала выздоровления. Разумеется, доктор не мог позволить себе все испортить. Он напомнил Асато, что не сможет причинить ему вреда, и принялся за дело. Нужно было сделать все, чтобы Тсузуки действительно понравилось быть под ним. Чтобы не было больше рассогласования между телом и душой – потому что есть много способов заставить человека получить оргазм, но можно случайно или намеренно сделать это так, чтобы больше ему никогда не захотелось вновь испытать подобное. Так, чтобы удовольствие показалось несопоставимо малым по сравнению с унижением и болью. А можно и наоборот...
В данный момент Мураки готов был пойти на все, чтобы не испортить впечатление, чтобы загладить по возможности воспоминание об их затянувшемся первом разе. Несмотря на то, что бояться было нечего, Асато все равно ждал худшего – это буквально читалось в его пассивной во всех смыслах позиции, на опущенных веках, чуть вздрагивающих ресницах... Сейчас даже доктору сложно было поверить, что не так давно этот шинигами уверенно и решительно брал его... зато легко можно было представить, что именно эта ипостась Асато старалась засыпать в его объятиях. Позиция принимающего делала Тсузуки уязвимым и застенчивым до крайности, но своя прелесть в этом, конечно, имелась...
С другой стороны, Асато ясно показывал, что согласен на любые действия доктора. Лишь бы не переживать боль и унижение, остальное несущественно.
Конечно, шинигами реагировал на ласки – но крайне сдержанно. Казалось, он не может до конца отдаться процессу – все еще анализирует происходящее и ждет подвоха. Это следовало исправить, и у Мураки была на сей счет неплохая идея.
Казутака знал тело своего любимого наизусть, но сейчас даже самые нежные прикосновения и поцелуи не помогали. Казалось, они оба сейчас вернулись в прошлое – отягощенные знанием о настоящем и страхом перед тем, что все повторится. Это было неправильно... В очередной раз коснувшись губами шеи Тсузуки, доктор шепнул:
–Открой глаза... прошу тебя.
Отрешенный аметистовый взгляд обжег Мураки, словно огонь Тоды. Доктор почувствовал, что сознание Асато мечется сейчас между воспоминаниями и реальностью. Шинигами хотел сейчас заменить то, что терзало его разум, очередной сладкой неправдой. Изменить прошлое в памяти – потому что просто забыть невозможно, а помнить – больно.
–Я люблю тебя, – в который раз повторил Казутака то, что стало для него истиной, а для Тсузуки – желанной ложью. – Здесь и сейчас... будь со мной.
Шинигами издал нечто среднее между вздохом и стоном, прижимаясь к доктору. Они поторопились, вернее – поторопился Асато, но пути назад не будет – его желания определяют сейчас происходящее, а он не посмеет повернуть.
Мураки вновь покрывает тело любимого поцелуями, впечатывая в него новую картину ощущений – не вместо старой, это невозможно без гипноза да и смысла не имеет, а просто поверх – ярче, четче, сильнее... Спускается ниже, целует и ласкающими прикосновениями языка дразнит член, раздвигает ноги – и реакция все же есть, Тсузуки послушно сгибает и разводит колени, не дожидаясь намеков. А вот ждет ли он того, что будет дальше? Казутака нежно касается кончиком языка узкой, девственной на вид дырочки прохода, лаской гасит дрожь, пробегающую по телу любимого, и продолжает – по окружности, тугой спиралью, все глубже проникая внутрь...
Получилось. Невозможно сохранять самоконтроль и думать о плохом, когда внутри движется умелый язык, заставляя расслабиться и отключая все остатки сопротивления. Асато выгибается навстречу – и хочет, действительно хочет большего, хочет, чтобы его трахнули уже не языком, но доктор не собирается торопиться, он хорошо знает, что нужно делать, как подготовить любимого... это совсем как операция, есть инструкции и есть факторы, зависящие от ситуации. Сейчас ситуация такова, что во главе угла остается осторожность, ведь с шинигами и правда каждый раз – как первый... ну почти.
Когда все готово, Мураки входит так медленно, что Тсузуки сам подается ему навстречу, сам прижимается, точнее – вжимает в себя любовника, оплетает ногами, стонет и почти кричит – но не так, как в лаборатории, в крике не слышно ни боли, ни страха, только удовлетворенное желание.
Все же они – одно целое. И сейчас осознают это оба... после такого уже не может быть ни секретов, ни недоверия, ни ненависти, потому что для подобного нет места там, где царит любовь. Нет места для боли и непонимания меж двоими, созданными друг для друга и наконец-то осознавшими это. И совсем не важно, кто эти двое.

Асато медленно открыл глаза. На веках словно лежала какая-то тяжесть... когда-то он видел фильм, где мертвецам прикрывали глаза монетами, непонятно зачем – может, чтобы мертвые не смотрели на живых.
Шинигами повернул голову, стараясь делать это тихо, чтобы не разбудить лежащего рядом доктора. Сейчас Тсузуки позарез нужно было увидеть своего пленника, хоть это и не помогло бы... а сконцентрироваться на мучивших его вопросах Асато мог и сам.
«Я не верю, что это – все еще ложь, – шинигами прерывисто вздохнул, любуясь спящим Мураки. Это лицо выглядело таким мирным... заставляло вспомнить об инсценировке на «Королеве Камелии». Там тоже было много лжи, в которую хотелось верить. – Я не приказывал ему действовать так... я даже не уверен был, что такое возможно! Впрочем, – снова вспомнилось то же дело, – он еще тогда говорил мне, что многое знает о сексе...»
Мысли путались. Асато приподнялся на локте, сбрасывая приятную истому, охватившую тело. Нежность и осторожность, проявленные доктором, оказались ответом, только запутавшим все еще сильнее. Результат получен, Казутака действительно может быть ласковым и бережным до крайности... и что теперь? «Чего именно я добился? Понял, что и в самом деле после такого готов простить что угодно? Какая же я все-таки шлюха... меня можно купить, всего лишь подарив немного тепла. И что с того, что я это сознаю? – Тсузуки сел, отодвинувшись в уголок кровати и обхватив колени руками. Поза эта не причиняла никаких неудобств, но давала легкое чувство защищенности. – Я действительно не смогу отказаться от него. Если его заберут – я не смогу больше жить. Ради него еще смог бы. Если бы Мураки была нужна моя жизнь. А так... может, закончить то, что мы начали там, в лаборатории? Сбежать, найти его тело и сжечь вместе с нами... потому что нам не дадут быть вместе даже в одной могиле. Нет... я не могу так. Сначала – карты на стол, а потом – пусть решает он сам. Я освобожу его, сниму эти проклятые браслеты и выведу из Мейфу... убьет он меня или возьмет в заложники – неважно...»
–Что с тобой? – похоже, маневры шинигами все-таки разбудили доктора. – Асато... я все же сделал тебе больно?
Мураки выскользнул из-под одеяла и придвинулся ближе, не решаясь прикоснуться к любовнику.
–Нет, – Тсузуки качнул головой и снова опустил ее на колени. – Не сейчас... Обними меня.
Доктор вздохнул с заметным облегчением и послушно притянул к себе шинигами, заставив развернуться и лечь нормально.
–В чем тогда дело? – тем же ласковым голосом спросил Казутака, гладя Асато по голове. – Если это не я... что тебя так мучит? Расскажи, я постараюсь помочь. Тсузуки, я понимаю, у нас вечность впереди, но это еще не повод тратить ее на страдания...
–Какая вечность? – шинигами повернул голову, чтобы посмотреть в глаза Мураки. – Ты решил, что теперь мы всегда будем вместе?
Доктор вздрогнул, словно эти слова причинили ему боль, и тут же больно стало самому Асато. Он словно отрывал сейчас бинт от подсохшей раны... словно ранил самого себя, чтобы пошла кровь и стало легче. Но пока приходила только боль. Тупая, нарастающая внутри с каждым ударом сердца.
–Ну, если меня зачем-то сделали таким после того, как я умер, – Казутака через силу улыбнулся. – Или это – мой ад? Дать мне осознать, как я отношусь к тебе, и отнять? Но так несправедливо поступать по отношению к тебе... тебя не за что наказывать.
–Ты еще скажи, что любишь меня, – в какой-то момент от боли все немеет... нужно только перетерпеть и резать дальше. – Нет... скажи правду... ты ведь меня ненавидишь! Считаешь, что такой идиот не достоин жить! Жалеешь, что не успел убить меня! Говори правду, я приказываю!..
Предательские слезы покатились по щекам. Горячие и соленые, почти как кровь...
–Я люблю тебя, – Мураки прижал шинигами к себе. – Это и есть правда. Не плачь, Тсузуки. Я очень рад, что мне хотя бы после смерти дали шанс понять, чего я себя чуть не лишил...
–Ты еще жив, – почти неслышно произнес Асато, но доктор, похоже, расслышал. – Ты жив... просто твое тело в коме, поэтому Граф смог завлечь сюда твою душу... Дай сюда...
Тсузуки вцепился в зачарованные браслеты, и серебристый металл хрустнул, ломаясь, как дешевое пластиковое украшение. Асато отшвырнул обломки в угол, не обращая внимания, что оцарапал ладонь. Доктор перехватил его руку и нежно слизнул кровь, затем коснулся губами шрама на запястье.
–Расскажи все, что тебе известно, – чуть жестче попросил освобожденный узник, ненадолго отрываясь от ласки. – Я не собираюсь тебя бросать, мы по-прежнему принадлежим друг другу. Ничего не изменится, клянусь...

Тсузуки всхлипнул и прижался к Мураки, было заметно, что шинигами все еще не верит до конца, хоть и решился освободить своего пленника. «Хотя, возможно, он освободил бы меня все равно, что бы я ни сказал, – подумал доктор. – Асато слишком долго играл и притворялся, он устал... и сейчас ему физически больно, словно от первых движений после долгого лежания в неудобной позе. Это пройдет...»
Казутака продолжил осторожно ласкать любимого, успокаивать... сейчас было нужно привести Тсузуки в себя как можно скорее, заставить заговорить, раскрыться... Обстоятельства изменились так быстро, что даже доктору было сложно сориентироваться. Мураки мысленно восхитился тому, как качественно Асато скрыл от него реальное положение дел... «Впрочем, за долгое время работы в паре с эмпатом можно и научиться. С другой стороны... а могу ли я быть уверен, что Граф сказал ему правду? – при воспоминании о невидимке стало не по себе. – Может быть, он хочет, чтобы я попытался сбежать, чтобы получить право делать со мной все что угодно...»
–Я выведу тебя отсюда, – сбивчивые объяснения закончились, и теперь Тсузуки снова смотрел ему в глаза, стараясь выглядеть уверенным. Но Казутака видел, как шинигами непроизвольно покусывает губы. Похоже, он не верил в то, что побег удастся – а если и так, то что делать потом, как сбежать от мертвых? – Только не оставляй меня...
–Никогда, – снова заверил Асато доктор. – Если мы уйдем, то уйдем вместе. И даже не думай, что все может закончиться плохо, слышишь?
Шинигами судорожно кивнул. Мураки выпустил его из объятий, и оба мужчины начали лихорадочно одеваться – возможно, это было пустой тратой времени, но сбегать в голом виде на радость возможной погони доктор не собирался. Одевшись, Тсузуки снова прильнул к Казутаке, словно боялся, что тот в любой момент может исчезнуть, вопреки данному слову. Они вместе направились к двери, поскольку телепортироваться прямо из комнаты было невозможно... но не успели.
–Какая трогательная сцена, – сказал Граф, появляясь в дверном проеме. – Вы твердо намерены похитить моего маленького сыночка, доктор?
–Оставь нас в покое! – Асато заслонил собой Мураки, на лице шинигами было написано такое отчаяние, что было понятно – он сейчас вполне способен призвать своих шики и устроить здесь маленький Армагеддон семейного масштаба.
–Тише, – из-под полумаски послышался смешок, и обоих мужчин отшвырнуло в предупредительно развернувшиеся кресла. – Это мой Замок, и я пока что могу диктовать вам условия...
«Ненадолго», – было буквально написано на лице Тсузуки. Асато отчаянно сопротивлялся той силе, что удерживала его, и доктор понимал, что освобождение этого полудемона – дело пары минут. Все же Тсузуки был чудовищно силен.
–Успокойся, Асато, – Хакушаку принял видимый облик. – Все будет хорошо. С вами обоими. Неужели ты считаешь меня таким жестоким?
–Да! Отпусти нас немедленно...
–Пока ты здесь все не разнес? – Граф повернулся в сторону двери. Маленький зомби втащил в комнату третье кресло, после чего удалился. – Я же сказал, успокойся. Тогда и отпущу.
Тсузуки обмяк и опустился в кресло, но решимость идти до конца на лице шинигами читалась до сих пор. Хакушаку сел, забросив ногу за ногу, и обвел взглядом своих гостей.
–Отпускаю, – спокойно сказал он, и удерживавшие их силы развеялись. – Я хотел бы кое-что прояснить... Прости, Асато, что я обманул тебя. Мне ничем не грозит то, что задержал здесь Мураки. По документам этот мой поступок проходит как проверка нашего уважаемого доктора на профессиональную пригодность и, кажется, помощь с освоением в коллективе, – Граф широко улыбнулся. – Впрочем, помощь – это уже по твоей части, Асато. Ты у нас просто гений в подобных вопросах.
–Может, хватит надо мной смеяться? – в аметистовых глазах снова блеснули слезы.
–Я не смеюсь, – серьезно ответил Граф. Доктор пока хранил молчание, наблюдая за ситуацией. Лезть в разговор определенно было рано. – Помнишь, я говорил, зачем ты нам нужен? Это была правда. Но я забыл упомянуть, чем ты еще отличаешься... Шинигами, поработавшие с тобой в паре, потом работают лучше, чем остальные...
–Ага, боятся, что их опять сделают моими напарниками... а после меня им уже ничего не страшно, – Тсузуки нервно усмехнулся.
–Думай как хочешь, хоть я и предпочитаю формулировать иначе, – Граф повернулся к доктору. – Надеюсь, с вашей стороны не будет возражений? Я действительно намерен со временем сделать вас напарником Асато... и по совместительству – его, так сказать, личным психоаналитиком, раз уж эта должность не предусмотрена в расписании отдельно.
–Возражений не будет, – тихо сказал Мураки.
–К сожалению, не могу сделать этого немедленно, но как только – так сразу... Асато, ты не очень на меня обиделся? Извини, но я не мог сказать тебе всю правду. Ты просто не понял бы...
–Теперь я все понимаю, – шинигами закусил губу. – Только... как же...
–Не волнуйся, я не терял времени зря. Твоего нынешнего напарника уже подготовили к той новости, которая его ожидает, можешь за него не беспокоиться. И вообще... я сделаю все, чтобы никто не посмел осуждать твой личный выбор. Прости меня... раньше я пускал все на самотек и разрешал твоим друзьям указывать тебе. Это больше не повторится. Я никому не позволю причинять тебе боль, какими благими бы ни были их намерения, – Хакушаку вздохнул и снял маску. Сходство Графа с сыном было не слишком заметным – но сейчас, когда на лице обычно невидимого существа читались вина и усталость, оно просто бросалось в глаза.

«Наконец-то я смог сделать для тебя хоть что-то, – Граф внимательно изучал реакцию Тсузуки на услышанное. Пока что наблюдаемое больше напоминало растерянность, чем счастье. – Ты еще поймешь, почему мне пришлось поступить именно так. И все простишь...»
–А вы неплохой... дипломат, – Мураки выделил голосом последнее слово, было заметно, что доктор просто подобрал мягкую замену понятию «лжец».
–Приходится, – Хакушаку усмехнулся. – Никогда не думали, каково это – управляться с коллективом, где Асато еще из самых нормальных? Вы просто пока не знаете, с кем согласились работать, но отступать вам уже некуда...
–Я так и понял, что относительно моего нахождения в коме вы ввели Тсузуки в заблуждение, – Казутака погладил аметистовоглазого шинигами по руке, чтобы немного успокоить – и удержать здесь, не дав соскользнуть в свои мысли.
–Да нет, это как раз правда, – Граф пожал плечами. – Но нарушением закона мой поступок все равно не является, поскольку ваше выздоровление невозможно. Просто ваша биологическая смерть вызовет некоторые эффекты, которые пока что будут не к месту. Я хотел бы, чтобы это произошло в определенное время. Впрочем, довольно скоро я погашу вашу свечу, и эта формальность не должна вас волновать.
–И не волнует, – доктор смело посмотрел в глаза Хакушаку. – Так понимаю, что я свободен?
–Насколько может быть свободен шинигами, официально зачисленный в наши ряды, – Граф поднялся с кресла. – Правда, я попрошу вас не покидать этот замок... еще немного. Пока я не подготовил ваше появление... Собственно, я хотел бы согласовать его с вами. Некоторые детали. Подойдете ко мне через пару часов, как освободитесь – не волнуйтесь, Замок не даст вам заблудиться.
«Я не хотел бы обсуждать это при Асато, – подумал Хакушаку. – Есть вещи, которые ему лучше не слышать, но их все равно стоит обговорить. Мураки должен понять, что нам довольно долго придется сотрудничать... Хотелось бы, чтобы он понял это побыстрее, но моему мальчику еще нужно смириться с тем, что все изменилось, и оставлять его с этой проблемой наедине не годится».
Когда иных союзников нет и не предвидится, приходится делать их из того материала, что есть в наличии. Это правило Граф выучил давно и применял активно. Как ни странно, союзники получались вполне терпимые... особенно из бывших недругов.
Сейчиро ждал его в гостиной. С очередным докладом... На этом фронте все шло прекрасно. В том числе и на его личном фланге. На рабочем, конечно, возникли некоторые шероховатости, но с ними было покончено. Все же квалификации психолога-любителя, имеющейся у Хакушаку, было достаточно, чтобы верно представить план действий. Секретарь уже два дня знал о том, чье вторжение в коллектив планируется на ближайшее время – но на момент, когда Граф открыл этот секрет, Тацуми было уже все равно. Хакушаку провел с ним достаточно времени, чтобы удостовериться в этом.
Работая над проблемой Куросаки, подыскивая аргументы, чтобы объяснить мальчику подлинную подоплеку их отношений с напарником, повелитель теней не мог не понять, что его собственные чувства к Тсузуки тоже не были любовью. Впрочем, многие люди путают с ней желание обладать... и предназначенную для оправдания перед собственной совестью заботу о вожделенном объекте. Попытка любого стороннего доброжелателя открыть глаза мнимого возлюбленного приводит лишь к ожесточению и усилению заблуждений. Наваждение можно развеять лишь самостоятельно, а со стороны нужна совсем иная помощь. Нужно лишь вовремя подать руку... поймать летящее на камни сердце. В дрессировке животных есть такой элемент – когда детеныша разлучают с матерью, он привязывается к кому-то другому. Хозяину, дрессировщику... Импринтинг. Замещение одного ценного образа другим. Сейчиро привязался к Графу, когда понял, какая пропасть одиночества на самом деле окружает его самого. Хакушаку, так долго воплощавший для секретаря знакомое зло, оказался единственным, кто был заинтересован в его судьбе. Единственным, кто предлагал любовь и понимание. Тем, кто мог принять Тацуми как есть – без масок, лжи и тайн.
Разве не все равно, насколько извращен тот, с кем ты можешь быть честен? Сейчиро понял, что в Графе привлекало его бывшего напарника – привлекало несмотря на все попытки расстроить сложившуюся между ними связь. С Хакушаку действительно не страшно было говорить, делиться самым сокровенным – он умел хранить доверенные тайны так же хорошо, как и свои собственные. Он не умел смеяться над тем, что высмеивало общество, ужасаться тому, чему оно ужасалось, считать дурным то, что виделось таковым с современной точки зрения – Граф пережил слишком много изменений морали, чтобы ориентироваться на текущее ее состояние. «Творить зло – это причинять другим боль без желания с их стороны, а извращение – получать от этого удовольствие, – любил говорить отшельник. – Все остальное вполне допустимо... а если сотворенное зло можно исправить, то можно и простить злодея».

Графу не надо было рассказывать о том, что невозможно произнести вслух, что пытаешься забыть всю сознательную жизнь и от чего сходишь с ума, словно от невидимой раны, которую постоянно задевают окружающие. Невидимка знал обо всех обстоятельствах заранее, а если не знал – то хотя бы догадывался, и догадки его чаще оказывались верными. Он смог простить то, что сделал Тацуми – не только потому, что нашел способ исправить его ошибки, но и оттого, что понимал его мотивацию. Даже там, где сам повелитель теней не знал, почему поступал именно так. Словно когда-то Граф стоял за спиной Сейчиро, смотрел и слушал... При этом Хакушаку совершенно точно не читал память секретаря, он просто реконструировал его прошлое – почти дословно, без особого труда. Вскрывал давние гнойники воспоминаний, вымывая застарелую вину, объясняя подлинную подоплеку поступков. Это началось не сразу, но когда началось, когда к выслушиванию докладов и впервые в жизни приятному, а не стыдному и грязному сексу добавились разговоры, после которых секретарь не мог сдержать слезы, а потом ощущал, как с огромного ледника на сердце откалываются айсберги... именно тогда Тацуми понял, что больше не может жить без Графа.
С ним можно было не чувствовать себя грязным подонком, убийцей и преступником. Можно было прокрутить ядовитые воспоминания и позволить им стереться, не давать им больше управлять его жизнью... А они управляли. «Ты ведь любишь свою красивую мамочку? Ты никогда меня не бросишь, Сейчиро? Я ведь так люблю тебя, мой маленький мужчина! – эти фразы звучали в кошмарных снах секретаря, несмотря на то, что произносившая их женщина давным-давно покоилась в могиле. – Ты правильно делаешь, что не смотришь на этих глупых девчонок, ни одна из них тебя не достойна... У тебя есть твоя мамочка... иди сюда, мой сладенький, я покажу тебе, как сильно тебя люблю! Иди сюда, или я тебя накажу!»
Это началось так давно... когда отец оставил их с матерью одних, когда одинокая сумасшедшая женщина решила, что ей не нужны другие мужчины, кроме ее сына-подростка... Тацуми думал о том, что может сбежать из дома, но останавливало чувство вины перед матерью и то, что идти было просто некуда – у них не было денег, мать не работала, а все, что мог заработать он сам, шло на еду... в какой-то момент мать заболела и, уверенная, что все равно не сможешь вылечиться, решила покончить с собой, древним способом. Сейчиро должен был стоять и смотреть на это, чтобы в случае чего помочь, отрубив ей голову – тот день секретарь помнил очень смутно, в какие-то моменты он был почти уверен, что все же убил свою мать, в какие-то – что просто позволил ей умереть... Дальше все было как в лихорадке, Тацуми продал дом, в котором провел свое страшное детство, и наконец-то уехал – прочь от могилы чудовища, от своих воспоминаний... только вот и память, и боль он увез с собой. И после смерти они не оставляли секретаря, на что бы он ни пытался отвлечься. Он ненавидел заботиться о других – но не мог без этого обходиться. Он называл проявлениями любви то, что хотел оправдать. То, чего боялся... Он прятался в тени – как тогда, в детстве, когда успел понять, что близорукая мама не видит его, если как следует спрятаться – и не двигаться, не дышать, ничем не выдавать, что живешь...
Есть вещи, которые невозможно выжечь из собственной крови. То, с чем просто приходится жить, пытаясь как-то контролировать свое безумие, прятать себя за масками, молчать о своем позоре, о грузе вины... Пытаясь играть в сильного, раз за разом доказывая миру свою несгибаемость и неизменную правоту, но лишь усугубляя ситуацию...
Сейчас кошмар наконец-то закончился по-настоящему. Для этого пришлось понять, до какой степени он заврался, сорваться с высоты той башни из теней, что он построил в своем сознании, наконец-то увидеть мир таким, каков он при свете... и найти того, с кем можно было разделить боль. Не выплескивать ее на других, ничего не объясняя – как раньше, когда он считал себя правым в любой ситуации, наконец-то правым, – нет, просто поделиться и услышать в ответ – «я прощаю тебе все...». Услышать, что никто не обязан быть таким, каким его хотят видеть окружающие. Это было... почти как рождение заново. Как излечение от тяжелой болезни.
Как-то незаметно изменилось и отношение Сейчиро к Асато. Из привлекательного, любимого и ненавидимого объекта Тсузуки превратился просто в друга, пострадавшего по вине секретаря, просто... в сына того, кого повелитель теней смог полюбить. В человека, чье счастье все еще хочется оберегать – но уже по другой причине и правильно, без глупых ошибок. Тацуми делал все возможное и невозможное, чтобы план Графа воплотился в жизнь – в том числе и ради себя, больше всего боясь обмануть доверие Хакушаку...

Граф, несомненно, был прав, когда решил превратить этого шинигами в своего союзника и исполнителя. Да и как любовник Сейчиро был очень хорош – все же было что-то в словах человека, утверждавшего, что все с рождения разделены надвое, но у каждого есть шанс встретить кого-то, кто подходит ему идеально. Свою, так сказать, утраченную половинку. Хакушаку все же не жалел, что предварительно проверил свои подозрения касательно Асато – так контраст получился более ощутимым. Да и Тсузуки такое близкое общение помогло... впрочем, рассказывать об этом секретарю Граф пока не торопился, чтобы не спугнуть его. Тацуми тоже требовалось время, чтобы привыкнуть к новому положению дел... хотя, возможно, ему просто не следовало узнавать некоторые обстоятельства. Хакушаку еще не решил, насколько откровенным можно быть с повелителем теней. Особенно по вопросам, связанным с вещами, которые предпочел бы не афишировать сам Асато.
–Завтра или послезавтра, получается, – заключил Граф, выслушав доклад. – Ты прекрасно справляешься, Сейчиро.
–Да, даже если доктор появится среди нас завтра, никаких проблем не возникнет, – секретарь слегка улыбнулся. – Кстати, Ютака планирует очередной эксперимент на сегодняшний вечер...
–Может, и правда не стоит затягивать, – Хакушаку пожал плечами. – Я уже сообщил Мураки, что его ждет, осталось только обговорить с ним, какую оправдательную легенду он сам для себя выберет... ну, и удостовериться, что он понимает, как вести себя здесь. Но это несрочный разговор. А у тебя сейчас нет неотложных дел? – Граф бросил быстрый взгляд на Тацуми. Намеки повелитель теней понимать умел, хоть и не мог знать, как заводит наблюдение за чужим счастьем. Зато со способностью догадываться у секретаря все было в порядке.
–Нет, все можно ненадолго отложить, – Сейчиро шагнул к Хакушаку и, не дожидаясь команды, обнял его. – Я так скучаю по тебе...
–Я же предлагал тебе переехать ко мне, – Граф прижал к себе любовника, с удовлетворением отмечая, что тот тоже возбужден. – Предложение в силе... и мы вместе придумаем, как объяснить это остальным.
–Чтобы мы и не придумали, – Тацуми взял лицо отшельника в ладони и поцеловал его в губы, медленно и со вкусом, стараясь растянуть удовольствие. В последнее время Хакушаку старался уступать секретарю инициативу, приучая Сейчиро к мысли, что положения ведущего и ведомого неизменны, лишь пока речь идет о рабочих вопросах, а в личных по обоюдному согласию допустимо все. Такой сильной личности, как повелитель теней, не так уж часто хотелось чувствовать себя слабым, и Графа это вполне устраивало. Он всегда ценил разнообразие в сексе – как в наблюдаемом, так и в реальном.
Только одно немного удивляло отшельника. Когда Тацуми осмелел достаточно, чтобы вслух выражать свои желания вслух, он попросил Хакушаку никогда не становиться невидимым, пока они вместе. С одной стороны, это не могло не радовать, ведь означало, что секретарь любит именно его и никого не хочет представлять на его месте, даже Асато. С другой – это значило, что Сейчиро и сам боится того, что может вообразить. Что повелитель теней еще не излечился от своего прошлого.
Граф почти жалел, что не занялся этим змеиным клубком проблем раньше и, соответственно, не разглядел, что можно сделать из занудного секретаря... Конечно, до сих пор он вполне закономерно не хотел связываться вне рабочей плоскости с человеком, который так демонстративно его ненавидел. Хакушаку всегда считал, что отношение сотрудников к нему – не та область, в которую нужно принудительно лезть, пока оно не мешает им работать. Разумеется, Граф старался контролировать все возможное, не давая проблемам «тараканьей фермы» вылезать из рамок. Даже пробовал проигрывать конфликты с помощью магических книг, хоть и получалось не лучшим образом, как отшельник ни старался перекрутить образы подчиненных. До последних лет все упиралось в одну проблему – нехватку деталей. Из того, что имелось, невозможно было составить саморегулирующуюся систему. Только сейчас все могло наконец-то сложиться если не идеально, то хотя бы прилично... Граф не торопился поздравлять себя с окончательным триумфом, но то, что удалось совершенно случайно наладить собственную личную жизнь, было определенно добрым знаком. Не говоря уж о том, что в конце концов нашлась возможность помочь Асато. До сих пор, пока не появилась возможность использовать доктора, по всем выкладкам получалось, что единственный, кто более-менее подойдет на роль его постоянного штатного утешителя и любовника – Сейчиро, а такое положение дел Хакушаку совершенно не устраивало. Он предвидел всю массу возможных проблем, вот и не торопился состыковывать две в принципе подходящие детали, предпочитая удерживать ситуацию в подвешенном состоянии. «Может, я просто ясновидящий, – удовлетворенно подумал Граф, позволяя Тацуми ласкать себя. – Но мне и правда очень интересно, как этот гений черного пиара объяснит всем своим любопытным знакомым, что именно нас связывает... после того, в какое чудовище его россказни превратили меня в их представлении».
Секретарь сегодня явно чувствовал себя увереннее и был настроен играть активную роль, хотя бы для начала. Графу эта инициативность нравилась, а Сейчиро, похоже, воспринимал разрешение на такие действия как поощрение... причем вполне заслуженное. Возможно, должно было пройти еще некоторое время, чтобы они окончательно поняли друг друга и осознали связавшие их чувства, но все шло именно к этому, а торопить события было совершенно незачем.
Собственно, время Хакушаку почти всегда рассчитывал верно, особенно сейчас – Тацуми действительно вышел от него только через полтора часа, довольный и счастливый. Со стороны даже казалось, что он идет, не касаясь земли. Граф чувствовал себя сходным образом. Подумать только, что когда-то он был совершенно равнодушен к секретарю и воспринимал его как надоедливую помеху, озабоченную исключительно деньгами и моральным обликом Асато... «Если бы я попробовал что-нибудь сделать с его ханжеством раньше, возможно, все обернулось бы иначе, – все чаще думал отшельник. – Нам с ним точно было бы лучше... Да и Тсузуки не пострадал бы от атомной ревности повелителя теней. Хотя, вполне возможно, не допусти этот ледяной красавец, доведенный до отчаяния собственным вожделением, своей страшной промашки, просто ничего бы не было. Я не смог бы пробиться к его разуму и чувствам, Асато не понял бы, что они с доктором созданы друг для друга... И я до сих пор считал бы, что любовь – это выдумка людей, а секс – необязательная приправа в блюде вечной жизни, а не блаженство, которое нельзя заменять суррогатом, без которого только существуешь, а не живешь...»
Разогнав сладкий дурман таких отчетливых воспоминаний о только что имевших место в этом кабинете любовных приключениях (с памятью Графа было, конечно, сложно работать в месте, где при взгляде на стол, диван, кресла и даже стены возникают совершенно недвусмысленные ассоциации), Хакушаку привел себя в порядок и вышел в гостиную. Возможно, стоило дать доктору понять, что теперь им с Асато не угрожает ничего с его стороны, но отшельник был уверен, что Мураки поймет и менее толстые намеки. И совсем не обязательно тащить его в комнату, где все буквально пропитано секретарем – ведь с умениями доктора станется прочувствовать даже то, сколько раз они за сегодня были вместе и в каких позах... «Нет, Сейчиро никогда не смог бы поладить с Асато, – окончательно решил для себя Граф. – Осторожность – не его конек, а мой мальчик слишком любит нежность... не так уж много в его жизни было подлинной любви. И, даже если бы я мог все изменить, не стал бы трогать прошлое. Все сложилось так, как должно было. И не нужно плакать над уплаченной за это ценой».
К приходу Мураки отшельник был уже готов – спокоен, собран, невидим и привычно ехиден. Доктор же выглядел так, будто Замок все же немного поводил его кругами, прежде чем привести к хозяину. Впрочем, это место всегда обладало своим чувством юмора.
–Надеюсь, Асато сможет пережить разлуку с вами, пока мы говорим? – Граф не стал тратить время на вежливость, но многозначительно покосился на ноутбук, стоящий на своих собственных коленях. – Ах да, я вижу, он пока что спит...
–Я успокоил его и предупредил, что скоро вернусь, чтобы он не волновался, когда проснется, – Мураки опустился в соседнее кресло. – Похоже, Асато боится, что вы можете причинить мне вред, даже сейчас, когда я не связан...
–Прошу простить мне мой порыв, – Хакушаку чуть слышно усмехнулся. – Я никогда не мог устоять перед совершенной красотой. Даже если вечность уже хранит ее от изменений... В конце концов, шинигами тоже иногда умирают или вконец разочаровываются в своей жизни. Не то чтобы я полагал, будто вы на это способны, но кто знает? Не все могут выдержать испытание бессмертием, многие впадают в депрессию, наблюдая, как изменяется мир живых... да и наша работа не из тех, что вселяют оптимизм, а уйти с нее невозможно.
–Как вы верно заметили, я не способен разочароваться в своей жизни из-за такой мелочи, как необходимость убивать по долгу службы, – доктор холодно посмотрел на Графа – так, словно видел его целиком, а не только маску. – В свое время я заставил себя научиться делать это без лишних сожалений. У меня с этим проблем не будет... равно как и с тем, как именно здесь началась моя карьера. А вот насчет Асато...
–Я знаю, что эта работа ему не подходит... вернее, это он по характеру не подходит для такой работы, но у меня не было выбора. Точнее, был – отправить собственного ребенка в Ад на вечные мучения или пристроить здесь, обосновав это назначение его силой. В конце концов, он действительно силен, да еще и с шики умеет находить общий язык... Поймите, я даже не знал о существовании Тсузуки, пока он не умер... это было всего лишь любопытным приключением вечно живущего существа, зачарованного человеческими понятиями о любви, не более того. Не люблю вдаваться в подробности, скажу лишь, что привлекшая меня женщина была уверена, что просто видела сон... если бы я знал, что могу оставить ей ребенка, то принял бы меры!
–Естественно... и вы поступили как хороший отец, не более того, – в серых глазах мелькнула тень понимания. – Даже могу понять, почему вы скрыли от него правду...
–Я не оправдываюсь, просто хочу, чтобы вы видели всю ситуацию, – Граф коснулся перчаткой экрана. – Я люблю своего сына, и всеми силами пытался помогать ему. Да, было сложно, но я справлялся... а потом появились вы. Внесли беспокойство и неразбериху в систему, которая и так работала не лучшим образом. И я решил, что у меня все же есть возможность использовать вас. Я видел, что вы привлекаете Тсузуки. И знал, что сам себе он никогда не сможет признаться, что полюбил мужчину... убийцу, насильника и психопата.
–Вот только не надо, – Мураки нервно сложил руки на груди. – Да, я убивал... и признаю, что был не совсем в своем уме, но мальчишка... это было один раз, в конце концов! Я тоже не оправдываюсь, кстати. И насчет того, что сделал с Асато, не оправдываюсь, потому что здесь мне точно оправдания нет... Просто я никогда не убивал девственников. Для меня это было навязчивой идеей своего рода... что, убив существо, не познавшее счастья, я совершаю что-то непоправимое. Мальчишка мне просто не понравился... за глупость, за то, что шляется по ночам, за то, что влез в мои дела... меня это не могло не взбесить, особенно в тот день. Но я не причинял ему серьезной боли, да и заставил все забыть, когда прочел его и понял, что ни в чем этот парнишка не виноват, просто свидетелем оказался. Не убить мальчишку я не мог, и вообще – с его-то жизнью это был скорее подарок от меня, хоть последние годы он провел, чувствуя чью-то заботу... Потом я возненавидел его, когда увидел с Тсузуки и приревновал... вот и заставил вспомнить так. Это было местью своего рода, в результате я просто наказал сам себя. Из-за мальчишки Асато возненавидел меня... и у нас ничего не смогло бы сложиться, я сам все испортил... Вот и довел дело до логического грубого конца, раз уж другого выхода не было. Тсузуки я на тот момент ненавидел за те черты, что придумал для него. Мне казалось, что он глуп, слишком мягок, что его жизнь не имеет смысла...
–Собственно, он сам думал о себе то же самое... и был уверен, что это правда.
–Да, я это почувствовал. Я разглядел его душевную болезнь, но не увидел за ней его самого. Собственно говоря, я даже его боли не видел. Если бы рассмотрел – обязательно... сделал бы ему подарок. То, что он хотел – смерть... и ночь любви как бонус, – доктор откинулся на спинку кресла и вцепился в подлокотники, словно находился под воздействием детектора лжи. – Не стану изображать оскорбленную невинность, свои преступления я помню, и вполне уяснил, что ножом под ребра получил за дело. Откровенность за откровенность, граф. Хочу, чтобы и вы знали, как все было на самом деле. Я так понимаю, что нам предстоит долгое сотрудничество. Я уже осознал, что вы хоть и не человек, но дело с вами иметь можно... так поймите и вы, что от меня здесь никого спасать не надо. К этому мальчишке я и сам на пистолетный выстрел не подойду.
–Главное, чтобы он к вам не подошел... не с пистолетом, с обвинениями, – спокойно заметил Граф. – Сами же знаете, как на это отреагирует Асато... я слишком многое позволял его друзьям, в том числе и быть для него авторитетом... и подменять своими оценками его собственные. В свое время это было почти необходимо, а теперь...
–Я думал, вы это предусмотрели, – Мураки чуть сощурил глаза.
–Я об этом подумал, – «с ним я точно не ошибся... настолько родственную душу вообще сложно найти... что ж, тем лучше, что удалось. И что я не испортил с ним отношения... хотя так сложно было удержаться». – Конечно, Тсузуки никогда не отказался бы от вас только потому, что эту связь осуждает кто-то со стороны, но ему было бы больно, а я этого не хочу... Короче говоря, в решении этой проблемы остался один маленький технический вопрос, который я хочу обсудить с вами. Какую легенду вы хотели бы подобрать, чтобы смотреться в глазах друзей Асато более презентабельно? Выбор за вами, я ведь помню, как хорошо вы умеете играть...

«Подлинный кукловод вышел на поклон, – эта мысль терзала доктора на протяжении всего разговора. – Какой же он, однако, гуманист... я никогда не следил за тем, чтобы случайно не ранить чувства своих кукол, ведь это слишком усложняло бы дело».
–Легенду придумывать самостоятельно или выбирать из придуманных вами слухов? – поинтересовался Мураки.
–Как хотите, – Хакушаку снова уставился на монитор. – Я не ограничиваю вас в выборе. Просто будьте готовы в случае проверки повести себя соответственно легенде. До сведения мальчишки уже доведена тяжелая история вашей жизни, так что он понимает, почему ваша месть столько для вас значила... К слову говоря, от своей собственной мести вам Куросаки морально готов отказаться. Для этого достаточно, чтобы он пожалел вас и сам придумал оправдание. Например, поверил, что вы были одержимы демоном и не контролировали себя, когда луна становилась красной... это ребенок примет, вы бы видели, что он вытерпел от одержимого Тсузуки. И ничего – простил. Сейчас это все еще одна из «рабочих версий», сами понимаете...
–Не знаю, насколько это правда, но себя я действительно контролировал плохо, – Казутака чуть поджал губы. – Потом даже удивлялся, вспоминая – как до такого дошел... А какой еще слух мог бы заставить мальчишку сочувствовать мне?
–Ну, хотя бы тот, что я сделал вас шинигами, чтобы наконец-то заполучить безотказного раба для своих извращенных сексуальных экспериментов, – из-под маски послышался смешок. – Раз уж от притязаний на тело Асато я отказался... Правда, не знаю, захотите ли вы подтверждать такой слух хотя бы косвенно, но в принципе он почти идеален для нашей цели. Заодно получается прекрасное обоснование чувств моего мальчика... для общественности.
–Я постараюсь отучить Асато путать мнение общества со своей самооценкой, – сквозь зубы пообещал доктор. Нельзя было отрицать, что Граф прав. Этот слух действительно обосновывал все. И требовалось-то всего ничего – походить вначале с озлобленно-пришибленным видом, цепляясь за Тсузуки и выкидывая прочие коленца из арсенала Куросаки с поправкой на собственный характер. Было даже подлинное воспоминание, которое «совершенно случайно» можно было выдать этому проклятому эмпату, остальное мальчишка домыслил бы сам.
–Решайте сами, – невидимка неопределенно махнул перчаткой. – Я здесь – нечто вроде вечно озабоченного пугала, так что на меня можно валить что угодно. Так... Не хотите кое на что посмотреть?
–На что? – Мураки невольно приподнялся, полагая, что сейчас ему покажут какую-то съемку скрытой камерой в прямом эфире.
–Хотя бы вот на это... – в руке Графа возникла оплавленная свеча, фактически – парящая над ладонью лужица воска с пляшущим в ней слабым огоньком. – Немногим доводится со стороны созерцать свою смерть...
–Уже? – доктор снова опустился в кресло. Нет, он ждал этого момента... но все равно, к такому невозможно было подготовиться как следует. К тому, что это окажется... так обыденно.
–Да, – огонек погас, казалось, от движения воздуха, порожденного произнесением этого слова. – Вы официально вступили в наши ряды, проклятие, связывавшее вас и Куросаки, разорвано... как думаете, мальчишка теперь вспомнит, как все было на самом деле? – Казутака кивнул, и отшельник явно заметил этот ответ. – К тому же, у него теперь есть человек, которому он, как считает, обязан до конца своей посмертной жизни... причем это не Асато... и вся ночь впереди, чтобы это осознать. Чувствую, завтра он встретит вас безо всякой истерики... Ладно, переходим к рабочим вопросам. Полагаю, ваш шикигами нормально воспримет вашу смерть, но это все же стоит перепроверить...

С чем-с чем, а с О-рю проблем действительно не возникло. Наоборот, как показала проверка, вызывать его стало легче... да и теперь с ним вполне можно было поговорить. Королевский шикигами оказался интереснейшей личностью... точнее, тремя личностями сразу, но к шизофреникам за свою жизнь доктор успел привыкнуть. Хотя тут, конечно, все было не так просто и объяснимо... что ж, некоторые вещи приходится просто принимать. Как нечеловеческую психологию трехголовых драконов. И радоваться, что даже самой вспыльчивой личности твоего будущего помощника нравится с тобой сотрудничать.
«Вот только радует ее то, что я позволяю устраивать разрушения... а мне ясно сказали, что Асато в этом вопросе переплюнуть все равно не получится, можно и не пытаться, – Мураки усмехнулся про себя. – Я и не собираюсь, собственно. И без того сложностей хватает. Я здесь долго еще буду ходить по яичной скорлупе...»
Головоломка, которую так старался собрать Граф, правда, все же сошлась. И не было скандала в исполнении Куросаки на тему «уберите отсюда это!», которого так опасался Тсузуки. Похоже, мальчик спокойно принял на веру те версии, которыми его так тщательно напичкали – ведь никто из тех, кого эмпат мог без особого труда прочесть, не знал правды. Мальчик всего лишь старался избегать доктора до степени, в которой поведение еще не выглядело совсем глупым. К примеру, если они случайно оказывались в одной комнате, мальчишка старался покинуть помещение – или, если в нем были другие шинигами, просто занимал самую отдаленную от нового коллеги точку. Впоследствии это вполне могло перерасти в обычную увеличенную дистанцию, а большего и не требовалось.
По крайней мере, эмпат не пытался доставать Асато. Нормально принял то, что их рабочая двойка вскоре разобьется... резонных причин для этого решения начальства было много. Начиная с того, что результаты работы Тацуми Сейчиро во время его краткого возвращения на оперативную службу начальство не впечатлили, и заканчивая неутешительным, но вполне правдивым заявлением о том, что Тсузуки нужен все же напарник, способный при необходимости сдержать его до того, как дело дойдет до стадии массовых разрушений и попыток суицида.
Наблюдая за Асато в естественной среде обитания, Мураки постепенно понимал, что шинигами с прекрасными аметистовыми глазами действительно нельзя оставлять без присмотра. И Хакушаку до сих пор занимался просто титаническим трудом, каковой с огромной радостью и свалил на лично заинтересованного доктора. В деле неадекватно острого реагирования на чужие беды Тсузуки не было равных. Чужую боль он чувствовал сильнее, чем свою собственную…
Казутака довольно скоро понял, что научить Асато хоть немного абстрагироваться от такого болезненного мировосприятия нереально. Гиперчувствительным к окружающей среде он переставал быть только тогда, когда его собственная душевная боль становилась слишком сильной. Правда, отчасти все же получалось отучить Тсузуки от стремления в первую очередь винить себя во всей несправедливости этого мира. А также – от попыток причинять себе боль... теперь у Асато был другой способ заглушить свои внутренние страдания.
Обязанностями штатного утешителя новая работа доктора не ограничивалась, хотя и их бы хватило с лихвой. Шинигами были завалены обязанностями если не по самые концы ушных раковин, то по плечи точно. И царившая в департаменте бюрократия, естественно, только добавляла проблем. Мураки был неприятно удивлен, узнав об этом, но быстро понял, что это зло практически неизбежно – ибо наверху ничего менять не хотят и не собираются. Хорошо, что хоть понимают – население растет с каждым годом, и работы это не убавляет, несмотря на все старания продлить человеческую жизнь.
Неожиданно для себя Казутака обнаружил себя также и в роли эксперта по миру живых – хоть многие шинигами и контактировали с ним постоянно, некоторые знакомые обычным людям проблемы современности от них все же ускользали. Теперь можно было не удивляться тому, как долго расследовали дело «Королевы Камелии»...
Доктор довольно скоро выяснил, что имеет полное право жить среди обычных людей – достаточно было не контактировать с теми, кого знал при жизни. Впрочем, это правило еще и до Мураки частенько нарушалось, так что связаться с Орией удалось практически сразу, хоть и пришлось разводить шпионские игры. Но оставить старого друга без новостей Казутака просто не мог, даже зная, что Мибу способен переживать их отсутствие довольно долго. Все же ситуация немного отличалась – речь шла не о банальном исчезновении, а о смерти... Кстати говоря, собственная могила доктору понравилась – с эстетической точки зрения.
Новоиспеченный шинигами убедился, что поступил правильно, завещав старому другу позаботиться о таких мелочах. Заодно, конечно, ему отошло и состояние Мураки, но кому-то же его надо было отписать... что доктор и сделал, когда считал, что смысл жизни скоро наконец-то будет достигнут... но в случае чего не хочется бросать на произвол судьбы свое имущество. Казутака особенно обрадовался тому, что друг сохранил его коллекцию – хоть и чувствовал, что сам он немного охладел к своим куклам после смерти. К тому же у Ории хотя бы было место для них. Деньги же, впрочем, лишними никогда не были, а на Мибу в вопросе их сохранения можно было положиться, как на швейцарский банк.
Хотя Ория и сказал с философским спокойствием, что был почти уверен в том, что Мураки выкрутится, по нему было заметно, насколько он волновался. Возможно, просто обострилось умение доктора чувствовать такие вещи, но скорее всего – ситуация действительно была нетипичной. Другу Казутака рассказал не все, опустив подробности, но почувствовал, что Мибу тоже догадывается о том, что именно от него пытаются скрыть. Визит получился коротким и скомканным, да и незамеченным не остался – впрочем, выговаривать за это доктору никто не стал. Мураки в организации все-таки находился на относительно особом положении. Не совсем как Асато, но близко к тому. Все же именно он обеспечивал теперь нормальную работу этого демона разрушения.
Когда доктор приступил к исполнению новых рабочих обязанностей, правда, оказалось, что их спектр значительно шире, чем казалось со стороны и после разъяснительных бесед с Графом. Заодно выяснилось, что из Тсузуки не только любовник, но и напарник вполне приличный. На первых порах Асато до того рьяно защищал своего любимого, что Казутака просто не мог оставаться в долгу. Не в смысле оттеснения Тсузуки на второй план, конечно. Аметистовоглазый шинигами нуждался в возможности чувствовать себя сильным и чьим-то защитником ничуть не меньше, чем любой мужчина. И, надо сказать, в плане применения изящной силы магии и шикигами Асато почти не было равных.
Компенсация требовалась на другом фронте – там, где Тсузуки позорно пасовал перед сложными логическими загадками или необходимостью отчитаться о проделанной работе. Мешало, как с некоторым удивлением выяснил доктор, вовсе не напрашивающееся в качестве причины тупоумие. Асато и правда был не силен в логике, зато интуитивные его соображения почти всегда оказывались верными. Проблема возникала там и тогда, где требовалось обосновать работу подсознания или честно описать собственные заслуги. Тсузуки буквально разрывался между попытками сказать чистую правду и страхом преувеличить собственные достижения. А то, что с бюрократическими формулировками у него была просто беда... в конце концов, для свободного обращения с канцелярским жаргоном нужна не практика, а талант.
В очередной раз поразившись тому, как неверно можно оценить со стороны другого человека, Мураки принялся решать и эту проблему. В конце концов, она входила все в ту же метазадачу – привести наконец самооценку Асато к норме. Хотя на решении этой задачи надорвался бы кто угодно. Слишком серьезными были моральные травмы, нанесенные Тсузуки как при жизни, так и потом – зачастую из добрых побуждений или самостоятельно. Окружающие без зазрения совести пользовались немного инфантильными убеждениями Асато относительно отношений между людьми – конечно, всем приятно помыкать тем, кто уверен, что каждому должен уже потому, что умудрился родиться. А уж тем, у кого когда-то занял мелкую сумму денег или от кого услышал пару теплых слов, и вовсе по второй гроб жизни обязан.
Теперь желающих посидеть на шее Тсузуки поубавилось – большинство просто боялось нарваться на доктора. Спустя некоторое время Асато с удивлением отметил, что у него почему-то хватает сил и времени на выполнение всех рабочих обязанностей, и больше не мешает спокойно жить чувство вины перед теми, кому он забыл или не успел помочь. С денежными же обязательствами Мураки помог любимому разобраться не менее легко и просто. Понимая, что очередные неразрешимые по его мнению проблемы на самом деле довольно просто решаются, Тсузуки радовался, как ребенок. Точно так же его радовали и другие мелочи – Казутака понимал, насколько важны для любимого мельчайшие крупинки счастья, и старался постепенно дарить Асато все, что аметистовоглазый шинигами хотел бы получить, но считал для себя недоступным. Зачастую это оказывались всего лишь дорогие сладости, поход в кино после работы или какое-нибудь еще немудреное развлечение. Глядя, как загораются счастьем глаза Тсузуки каждый раз, когда исполняется его маленькое, высказанное между делом или вовсе не высказанное желание, Мураки не мог сдержать улыбки.
Доктора совершенно не тяготила новая жизнь. Он понимал, что немного изменился – не только внешне – и ему это нравилось. По крайней мере, теперь в его жизни все было намного лучше, чем раньше... и главное, в ней был Асато, живой, любящий его и больше не думающий о смерти как о решении всех проблем.

***

Тсузуки открыл глаза и уставился в потолок. Сердце бешено билось – впервые за очень долгое время аметистовоглазому шинигами приснился кошмар, и из-за своей неожиданности он показался слишком реальным. Асато даже боялся повернуть голову, но потом все же заставил себя это сделать и с некоторым облегчением всмотрелся в белеющий в темноте профиль доктора. Мураки не проснулся, что было вполне понятно – они оба страшно устали после последнего дела, и участие Казутаки в этот раз оказалось на порядок большим. Собственно, когда вчера они пришли домой, доктор спал у него на руках. Будить его сейчас было просто бесчеловечно, и Тсузуки не осмелился даже вздохнуть, несмотря на то, что хотел, чтобы его успокоили.
После такого сна было вполне естественно желать короткой близости, или хотя бы ласкового прикосновения, способного прогнать наваждение. Заставить пропитавшееся страхом тело вспомнить, где ложь и где реальность...
«Неужели я до сих пор подсознательно боюсь, что он лжет мне... что наша любовь – это сон, от которого можно проснуться? – Асато вздрогнул. – Я ведь не испугался его вчера... он был великолепен, а не страшен, когда убивал этого гада. Значит, это где-то внутри меня... я все еще думаю, что Кадзу может причинить мне боль. Раз уж мне такое снится... хотя мне казалось, что я доверяю ему полностью и безоговорочно...»
Все же, несмотря на старательные попытки вести себя тише, чем-то Тсузуки себя выдал, потому что любимый зашевелился и тоже повернулся к нему лицом. Неспящий шинигами совсем замер, боясь все же разбудить доктора. Почему-то было стыдно говорить с Мураки о кошмаре, который заставил его засоню-напарника подскочить в пять утра. Стыдно признаваться в фокусах собственного подсознания. Асато почему-то казалось, что Казутака обидится, если сказать ему правду... рассказать, что именно приснилось. Тсузуки привык стыдиться своих снов о докторе еще тогда, когда они не выходили за рамки легкой эротики.
Мураки снова шевельнулся и коснулся своего любовника рукой, словно чувствуя непорядок и бессознательно пытаясь успокоить. Асато двинулся навстречу, позволяя доктору обнять его. Так и правда было легче, но снова засыпать шинигами побаивался. Похоже, беспокойство передалось Мураки – через несколько секунд он открыл глаза. Тсузуки вздохнул, чувствуя себя последней тварью. Сам ненавидевший просыпаться по утрам, Асато твердо считал, что разбудить кого-либо – это преступление, особенно после такого насыщенного рабочего дня, как вчерашний.
–Что с тобой? – доктор, конечно, не мог не заметить непорядка. – Тсузуки... господи, десять минут шестого!
–Прости, – шинигами покаянно опустил глаза.
–Не надо извиняться, – Мураки прижал любимого к себе. – Раз ты проснулся, значит, что-то не так. Или ты просто очень меня хочешь? – доктор попытался перевести все в шутку, ощутив бедром вполне нормальную для раннего утра твердость. – Нам выходной дали на сегодня, если не помнишь...
Асато покраснел и невольно улыбнулся. Содержание кошмара перестало настолько сильно давить на него.
–Все в порядке, – Казутака осторожно погладил любимого, снимая остатки плохого напряжения. – Кажется, я понял... мне не хватило сил вечером, и я не смог защитить тебя от дурных снов. Не бойся, такого больше не повторится. Давно надо было сделать для тебя амулет, чтобы ты так от меня не зависел в этом плане...
Тсузуки почувствовал, что окончательно успокаивается. Теперь он не ощущал такой сильной вины за собственный кошмар. Но стыдно было все равно. За содержание.
–Что тебе снилось? – доктор легонько поцеловал Асато. – Дай, я посмотрю...
–Не надо, – шепнул Тсузуки. – Я лучше скажу... мне приснилось, что тебе надоело... возиться со мной... притворяться, что ты меня любишь, – это он произнес совсем тихо, стесняясь признаваться. – Что ты снова... хочешь сделать мне больно... и говоришь, что мне же это нравится...
Аметистовые глаза наполнились слезами. Мураки осторожно стер их – губами, чтобы не напоминать о лаборатории. Слезы были сладковатыми, почти приятными на вкус.
–Успокойся, – шепнул доктор. – Ты же знаешь, что я не притворяюсь. Асато, ты просто боишься, вот и все. Но я больше никогда не сделаю тебе больно, я же обещал и тебе, и твоему отцу...
Мураки прикусил язык. Тема Графа почти не звучала в этих стенах, но, похоже, упоминание о нем большого вреда не принесло. Тсузуки уже давно смог переварить свое родство с отшельником и простить те извращенные чувства, которые Хакушаку испытывал к нему. В конце концов, Граф больше не посягал ни на кого из них, ограничиваясь дружеским покровительством.
–Не надо стыдиться того, что ты боишься меня потерять, – все же продолжил Казутака. – Я и так удивляюсь, что ты смог простить меня так скоро... как сильно ты меня любишь... Помнишь, что я говорил тебе?
–Если мне делают что-то хорошее с таким видом, будто это огромное одолжение, да еще и причиняют при этом боль... то я ничего им не должен, – Асато все же поднял глаза. – Потому что ничего хорошего они на самом деле не делают. И ты говорил... что тебя это тоже касается.
–Именно, – доктор снова поцеловал любимого – в висок, слизывая остатки слез. – Ты все понимаешь... но любишь меня и поэтому считаешь, что обязан простить и забыть. Ничего ты не обязан... это мне нужно делать все, чтобы ты никогда об этом не вспоминал. Я просто не могу позволить себе навредить тебе даже случайно... я же чувствую твою боль. Ладно... давай забудем этот проклятый сон, он все равно ничего не значит... ты просто устал и перенапрягся, вот и увидел гадость. Предлагаю сбросить напряжение и снова лечь поспать... до обеда.
–Хорошая идея, – Тсузуки прижался к нему, а затем легонько толкнул, поворачивая Мураки на спину. – Я все-таки устал меньше тебя... лежи, я попробую сам...
Казутака вначале решил, что Асато намерен заглушить свои неприятные мысли, еще раз ощутив себя сверху... но планы любимого, похоже, были совершенно иными. И «верх» и «низ» здесь значили только положение в пространстве. Впрочем, и к такому повороту событий доктор был готов. Удивила Мураки только та торопливость, с которой действовал его любимый. Тсузуки буквально нанизался на него, слишком быстро для того, чтобы начало акта оказалось безболезненным. Когда взгляды шинигами встретились, Казутака не смог не заметить этого.
«Все же хочет понять, нравится ли ему боль», – промелькнуло в голове Мураки, но попытка как-нибудь исправить ситуацию была уже за пределом его сил. Асато начал это, начал как очередную пробу собственных сил, и можно было только позволить ему завершить начатое. И не лезть сразу после с указанием на все совершенные ошибки.
Разговоры и анализ поступка, каким бы глупым он ни казался, естественно, следовало отложить... все как обычно. Тсузуки не был мазохистом в прямом смысле слова. Боль лишь позволяла ему уменьшить собственноручно взваленный на себя вес вины. Для этого Асато позволял другим выдвигать в его адрес ложные обвинения и предъявлять непосильные требования, которым изо всех сил старался соответствовать. Для этого мучил сам себя морально и физически. Все – чтобы оправдать в своих глазах собственное существование. Или какой-то менее веский грех...
Об этом доктор думал раньше, сейчас он был не в состоянии мыслить... только после оргазма в голове немного прояснилось. Настолько, чтобы заметить, что Тсузуки не кончил, и помочь... а потом осторожно уложить шинигами рядом с собой, повернуться набок и обнять, все так же привычно почувствовать кожей плеча теплые слезы...
Возможно, не следовало позволять Асато так экспериментировать на себе. Хотя с Тсузуки нельзя было быть уверенным в том, насколько верно поступаешь. Мураки и так пытался делать все, чтобы привести любимого в более-менее стабильное эмоциональное состояние. С Асато он был максимально мягким и нежным, приберегая свою язвительность для других. Свои плоды это давало, но слишком медленно, чтобы верно оценить эффект. Слишком сильно была изранена душа Тсузуки, и слишком непредсказуемо работал его разум. Иногда, чтобы выбить его из колеи, хватало совсем мелкого повода.
Прежний доктор Мураки сказал бы, что Асато несносен и неизлечим. А также необучаем, за вычетом редких случаев. Новый видел некоторый прогресс... и понимал, что ему действительно поручили работу на вечность.
«И если ему действительно хочется вот так убеждаться в том, что наслаждение, приправленное болью, для него означает в большей степени боль, чем удовольствие, да и меня такое положение дел скорее расстраивает, нужно просто дать ему убедиться, – Казутака мысленно усмехнулся, почему-то вспоминая вкус того красного вина, которое они пили вдвоем... в честь прозрения. Вкус, чуть измененный легким привкусом спермы. – Есть вещи, которые можно понять только на собственном опыте. Просто ни в одном языке нет слов, которыми их можно сформулировать и донести до другого...»
–Тебе понравилось? – почти шепотом спросил Тсузуки, хоть здесь они уж точно были одни. Мураки достаточно серьезно поговорил с Графом насчет нежелательности «жучков» в этой квартире.
–Асато... хоть очевидное не переспрашивай, – доктор нежно поцеловал любимого. И подумал, что все же нужно что-то добавить. – Понравилось бы больше, если бы ты так не спешил. Во всех смыслах.
–Прости меня, – Тсузуки так прижался к нему, словно хотел раствориться в своем любимом, перестать существовать как отдельная личность. Казутака осторожно погладил его по спине. Конечно, из-за глупой выходки план «перепихнуться и забыться» нуждался теперь в корректировке, но...
–Не проси прощения, – ласково шепнул Мураки. – Ты ведь еще только учишься. Нет ничего страшного в небольших ошибках, если их не повторять. Ну же... успокойся. Мне нравится то, что ты делаешь, я же сказал...
Асато снова тихонько всхлипнул. Доктор неожиданно для себя подумал, что этому шинигами еще повезло. Родись он женщиной, например... Хотя, конечно, для женщины его поведение было бы более типичным. Да и в имеющемся положении дел большая часть несчастий Тсузуки развивалась, так сказать, по женскому типу. Хотя современность в этом плане упорно движется к равноправию полов.
–Я только хочу, чтобы тебе самому тоже нравилось, – продолжил Казутака, ероша каштановые волосы. – Мы же не на работе, правда? Не нужно переступать через себя, не нужно себя мучить... я хочу, чтобы ты по крайней мере рядом со мной делал только то, что для тебя приятно. Если тебе хорошо, хорошо и мне...
«Будь Асато женщиной, непременно бы научился имитировать оргазм... к счастью, для мужчины это нереально, и моя задача не усложняется», – конечно, вслух доктор это соображение высказывать не собирался. По вполне понятной причине. Замечание в подобной грубой форме могло оттолкнуть Тсузуки, и его пришлось бы долго успокаивать.
–Я люблю тебя, Асато, – в который раз повторил Мураки. – И просто хочу быть уверен в том, что тебе можно доверять. Что ты ничего плохого не сделаешь с собой. Я же не могу все время следить за этим... тем более что ты прекрасно знаешь, как меня отвлечь.
Доктор чуть отодвинулся, чтобы заглянуть в лицо Тсузуки, затем нежно поцеловал сомкнутые веки. Похоже, шинигами все же успокоился. Что ж, если для него действительно было так важно удостовериться в своей нелюбви к боли... оставалось только надеяться, что Асато все же в этом убедился. Было бы большой глупостью пустить этот процесс на самотек или попытаться объяснить, что легкий мазохизм – вполне нормальное явление. Это могло бы надолго выбить Тсузуки из колеи, обесценив в его глазах всю боль, которую он испытал за свою жизнь. И. разумеется, оттолкнув от него того, кто попытался бы раскрыть эти прелестные аметистовые глаза, показав истинное положение вещей.
Без эмпатии нельзя было и думать о том, чтобы верно истолковать мотивации и ощущения Асато. Мураки в достаточной степени обладал даром чтения в сердце своего любимого шинигами, чтобы понять – сейчас можно перевести дыхание и все же отдохнуть.
В конце концов, он действительно слишком устал. И перед очередным раундом – секса или психотерапии, неважно, – хотел бы нормально выспаться.
«Нормально» растянулось еще часов на шесть. Во всяком случае, это довели до сознания доктора часы, когда Казутака в очередной раз открыл глаза. Тсузуки в его объятиях уже не было, зато он обнаружился на ковре – лежащим на животе, с какой-то книгой... Асато дернулся, только когда Мураки начал слезать с кровати.
–Мог бы и разбудить, – с легкой усмешкой сказал доктор. – Что читаешь?
–Так, – Тсузуки поспешно закрыл книгу и встал с ковра. – Последний любимый автор моего отца. Прости...
–За то, что ты зачитался? Асато...
Мураки решительно обнял своего обожаемого шинигами и в который раз подумал, что с Тсузуки, конечно, очень сложно... но это еще не повод ставить на нем крест. Асато напоминал перепуганного зверька, который никак не может научиться доверять людям – тем, что ловили его и пытаются приручить...
Казутака никогда раньше не чувствовал такой вины за свои поступки. Никогда – до того, как впустил Тсузуки в свое сердце. «А еще говорят, что совесть половым путем не передается», – доля правды в этой шутке оказалась слишком большой...
В любом случае, сейчас Мураки был твердо уверен в одном – он готов потратить всю свою загробную жизнь на то, чтобы его любимый был счастлив. И не будет сомневаться, по плечу ли ему эта задача... его новый смысл жизни.