Замечательное стояло лето в этом году: все время было прохладно, перепадали дождички, и свежая веселая зелень, подкрашенная цветами, сверкала отовсюду, по всем горам, в такую пору, когда обыкновенно все выжжено солнцем. Невольно потянуло куда-нибудь в горы, да подальше, чтобы не услышать шума города, забыть сутолоку житейскую. И я имел неосторожность громко все это сказать, да еще пуститься в объяснения, куда б хорошо поехать, где мы еще не были. Не стало мне после этого житья: «когда поедем, да поскорее, да отчего не завтра, почему не сейчас!»
 

Странное дело, — никогда у нас свободного времени не оказывается, всегда дела мешают; а у всякого иностранца дел, наверное, больше, сделаны они чище, и всякие поездки все-таки вещь самая обыкновенная. Не так мы ведены, не так и вся жизнь наша складывается; оттого так слабо развитие Крымского горного клуба, оттого и нет ему подражаний во всей России, хотя гор в ней не мало, да и покрупнее крымских!

Досадно стало, и на другой день, рано утром, мы выезжали из Ялты — я с моим горячим юношей и проводник.

Бойко по холодку шли кони; скоро остались позади Ялта и селение Дерекой. Не видел я его всего два-три года и почти не узнал, так разросся и застроился этот будущий пригород Ялты; его совершенному слиянию с городом мешают земли и обширный сад гр. Мордвинова, совершенно отрезавшие Ялту от Дерекоя, которому остается только по сторонам обходить препятствие, что он и делает не без успеха.

Дальше тропа круто потянулась в гору, через деревню Ай-Василь, и, немного спустя, мы шли в прохладной тени густого леса, а вдали и внизу мелькали деревни и Ялта. Сгрудились громадные сосны, и крутыми поворотами извивалась меж ними тропа; тяжело и коню, и седоку, трудно глядеть по сторонам. Но вот еще немного — и конец лесу; тропа пошла почти по голому камню, а через четверть часа и вершина Яйлы. Весь подъем занял менее двух часов времени, а высота его около 4600 футов над морем: совсем пустое дело. Впрочем, коням вздохнуть надо.

Не знаю уж, за что это место называется Джади-бурун (мыс ведьмы); но вид отсюда на Ялту, горы и море истинно восхитительный; отчетливо слышны пароходные свистки, видно как пароход уходит от Ялтинского мола. Однако, я и забыл сказать, куда и зачем мы поехали.
 

В горах, даже таких игрушечных, как крымские, не повсюду — дорога, хотя бы и самая упрощенная; искусства к этому делу встарь прикладывалось немного, а природа дорогою наметила речку, овраг, — не всегда проедешь, правда, но все-таки проедешь. По речке же и вода, а стало быть и жизнь человека, и дерева; между речками безжизненная сушь; но попадаются и исключения, в одно из которых я давно уже порывался. Есть между речками Качей и Бельбеком, немного южнее Бахчисарая, горные деревни Лака и особенно Керменчик, в которых издавна заключалась притягательная для меня сила, археологическая жатва; только попасть в эти деревни все никак не удавалось. Бывало, ездишь по населенным дорогам, т. е. речкам, да даешь себе обещание уж в следующий раз непременно свернуть в сторону. Этого следующего раза пришлось ждать десять лет, и теперь я решил непременно добраться до этого глухого уголка; тут же, кстати, предвиделось и в долине Качи кое-что в том же археологическом роде. Так вот зачем 12 июля утром взобрались мы из Ялты на Яйлу ближайшею тропою, ведущею по перевалу Стилч-богаз (горло Стили, деревни) в долину р. Стили, притока р. Качи, куда и будем теперь спускаться.

По Яйле пришлось проехать не более минут пяти, а затем начался спуск, оказавшийся сначала похуже подъема: недаром его называют Яман-таш (дурной камень). Голые скалы, зря навороченные, по которым скользят лошади, с трудом переставляя ноги; опасности, конечно, нет никакой; но и верхом ехать неприятно, и пешком идти скверно. Так продолжается, впрочем, недолго, около четверти часа, а потом, хотя и круто, но тропа идет лесом. Впереди все время, в виде развлечения, виднеются взволнованные цепи гор, а вдали подернуты синей дымкой усеченный конус Тепе-Кермена (холм-крепость), трещина Качи-кальёна (корабль-Качи) и обрывы Чуфут-Кале (жидовская-крепость), да, кажется, даже чуть приметно и морс, слившееся с небом. Спустившись до 3300 футов над морем, мы немного отдохнули под красивою большою скалой, называемой Базма; она торчит совсем отдельно, с плоскою вершиной и обрывистыми недоступными боками; выдают ее за древнюю крепость: но это, вероятно, выдумка и никакого признака человеческого жилья не оказывается — слишком высоко и воды нет совсем. На вершину скалы взбираться было некогда, да уверяют, что будто и нельзя; хорошо было бы, если бы этим занялся кто-нибудь, у кого ноги помоложе, а времени побольше. Проехать туда из Ялты всего лучше тропой на Стилю, а вернуться на Аутку, где, спускаясь, можно посмотреть пещеру Иограф-Кая (по церкви во имя Св. Евграфа); все это займет менее дня времени и составит очень хорошенькую и разнообразную горную прогулку.
 

На нашем пути дальше пошла обыкновенная горная дорога, сначала лесом, а потом оврагами, врезающимися в мощные толщи глинистых слоев, питающих только редкую и тощую растительность, почти кустарник. Но вот замелькали сады, а вместе с ними и первые дома деревни Стили, или, как иные говорят, Истили; из Ялты сюда мы ехали около четырех с половиной часов. Свое название эта деревня, вероятно, получила от Св. Стилиана, во имя которого была здесь церковь; но теперь такая неизвестна. Встарь эта деревушка была населена греками, и довольно изрядно, потому что в 1778 году из нее выселено 1200 душ; теперь же население исключительно татарское. От бывших насельников деревни, греков, остались только развалины старой церкви во имя Преображения Господнего, перед въездом в деревню. Вокруг этой церкви было большое кладбище, от которого приметны в окружающих церковь садах незначительные остатки. Над дверями церкви стояла большая плита; ее теперь сняли и держат в саду одного из ближайших домов деревни. Эта плита разбита на три части и любопытна тем, что на ней нарезана давно известная надпись, впрочем, не древняя. Монах монастыря Сумела близ Трапезунта, по имени Гервасий, расписался в своем посещении этих мест в 1754 – 1765 годах. Этот же монах через десять лет умер и похоронен вГеоргиевском монастыре, близ Севастополя, о чем там долго сохраняли надгробную надпись, давшую повод к разным баснословиям, благодаря случайной ошибке резчика, изобразившего 1175 год, вместо 1775. Недавно нашелся верный список надписи, а ее неправильные толкования могли делаться лишь совсем незнающими. Дело в том, что в 1175 году счет вели от сотворения мира, а не от Р. X., да и писали числа не арабскими цифрами, а греческими буквами; так если бы год этой надписи и в самом деле был 1175, то его написали бы ЯХПГ (6683).

Сама деревня Стили выглядит довольно зажиточно, в ней можно хорошо отдохнуть и неприхотливо поесть; найдется все деревенское в хорошем и чистом татарском доме.

Отдохнув хорошо, опять потянулись руслами речек, очень расширяющимися; приходится беспрестанно переезжать через течение с одного берега на другой; в большую воду весной и даже после очень сильных дождей тут не проехать. Долина самой р. Качи очень красива и, чем ниже, тем все более и более покрывается садами; хотя настоящие большие сады расположены гораздо ниже. Миновав деревню Улу-Сала (Большая сала), мы через два часа езды были в большой русской деревне Бия-Сала (Белая-сала). Эту опустевшую после выхода греков деревню населили еще при Потемкине первые русские крестьяне, переведенные в Крым. Они нашли здесь две полуразоренные церкви, очень маленькие, с большими вокруг кладбищами, и одну из этих церквей в 30-х годах переделали для себя, но так, что древнего сохранилось только алтарное полукружие (апсида). В этой же церкви была большая греческая надпись, уцелевшая только в книжках; из нее оказывается, что церковь построена и расписана в 7096, т. е. в 1587 году и освящена при Констанцие, архиепископе Готии, также во имя Иоанна Предтечи, как и теперь. Строил церковь в память своих родителей Банат, сын Темир-Каи (железная скала). Фамилия зиждителя храма чистокровно татарская, что и показывает, насколько было распространено и как долго держалось христианство между татарами, начало чему знаем в Крыму относительно XIII века. Вместе с алтарною частью этой церкви сохранилась и роспись ее фресками; это единственная в Крыму настолько хорошо сохранившаяся и к тому же с точно определенным временем. Очень хотелось снять фотографию с этих фресок, но, к сожалению, наш прибор для этого был слишком мал и неудобен; большую благодарность заслужит тот, кто удосужится сделать это.

От второй церкви, на высоком холме, по другую сторону деревни, виднеются только слабые следы стен; она гораздо старше первой, потому что я видел на окружающем ее кладбище надгробную плиту с 6871 т. е. 1363 годом и очень красиво разработанными узорами крестов, в армяно-восточном вкусе. На сей раз, этой плиты мы уже нигде не могли найти, да и других надгробных памятников осталось немного: их постепенно растаскивают на разные современные поделки.

Что бы быть ближе к цели поездки, Керменчику, мы вернулись ночевать в Улу-сала, где в смысле житейском нашлось все тоже и так же, как и в Стиле. Приехали перед вечером и сейчас же пошли осматривать остатки церкви, самые ничтожные, да и до тех мы в этот раз не добрались, за то могли любоваться роскошным явлением природы: к закату солнца появилась полная густая радуга в три кольца; не помню, чтобы я видел когда-либо такую красивую. Продолжалось это явление недолго, и скоро пошел дождь, заставивший призадуматься об успехе поездки в следующий день. Чтобы рассеяться и скоротать вечер, занялись разговорами с татарами. Тут только что начали разбивать вновь разрешенную железную дорогу между Бахчисараем и Ялтой, и эта новинка волновала все население: удобство и выгоды ж/д пути сознаются вполне; но, с другой стороны, явилось опасение за целость садов, по которым будто бы идет дорога. Как бы то ни было, но этот путь будет иметь очень большое значение для края и в близком будущем его нельзя будет узнать, именно потому, что дорога прорежет те самые глухие уголки, до которых хотя теперь и трудно добраться, но они так заманчивы и красивы. Тут же я вспомнил опять придаточное слово к имени деревни — сала, расспрашивая о нем и здесь. Очень много деревень по бассейнам Качи и Бельбека прибавляют это слово к своим названиям (Бия-сала, Улу-сала, Хаджи-сала, Куртлер-сала, Фот-сала, Мачи-сала, Ени-сала), и я уже давно разыскиваю, что оно могло бы значить (вероятно — село, деревня); но ни один из диалектов, звучащих теперь в Крыму, этого слова не знает. Надо думать, что это случайный остаток говора какой-нибудь из очень многих народностей, более или менее надолго забегавших в Крым и оставивших только и памяти, что какое-нибудь странно звучащее слово. Но, быть может, лингвисты и разберут что-нибудь в этих словах, как палеонтологи по случайно найденной кости; поэтому надобно усиленно просить всех — собирать как можно больше всевозможных названий урочищ и всяких собственных имен; ничто так долго не удерживается в памяти народной, — в Крыму есть деревушки с именами, не изменяющимися более двух тысяч лет. Записав название, надо непременно указывать, к чему оно относится (гора, деревня, овраг и проч.), на каком пути и где лежит, чтобы была возможность со временем систематизировать все это. Сделанные в этом смысле заметки можно просто передавать в правление Крымского горного клуба, где мы постараемся все это собрать и напечатать.

Разошлись татары, собравшиеся на улице; легли и мы; но что-то не спалось, и под шелест сыпавшего, не переставая, дождя невольно вспоминалось далекое былое этого кусочка горного Крыма.

Давно, очень давно, еще во II и III веках по Р. X., двинулись готы с берегов Балтики к солнцу, к теплу, к свету, в степи нынешней Новороссии: значительные их части с разбега добирались до Крыма, проходили сквозь него, а иные застревали здесь, упершись в горы и море. Кое-что о них мы узнаем от времен Юстиниана 1, византийского императора (VI века); а затем пришлая народность как будто сливается с туземцами и вместе с ними огречивается, хотя имя готов иногда и слышится, особенно в имени бывшей в Крыму готской епархии. Неизвестно точно, с каких времен (около XIII века) является и владение, князья которого считаются из племени готов; столицей их был Мангуп-кале, тогда называвшийся Феодоро и известный под этим именем уже в VII веке. Это маленькое государство занимало приблизительно пространство между Инкерманом у Севастополя и Бахчисараем; то, что мы видим сегодня, куда поедем завтра, находилось в его пределах. Этому крохотному владению не легко приходилось и от татар, и от генуэзцев, теснивших его со всех сторон; даже греческие императоры и Константинополя, и Трапезунта были сюда впутаны. Немного мы знаем об этом владении; но знаем, что оно жило и воевало, даже побеждало, платило, вероятно, дань татарам, играло в дипломатию, заключало союзы и довольно таки нашумело в свое время. Генуэзцы его владыку называли dominus; государи русские говорили — князь; сам себя величал он владетелем города Феодоро и Поморья. Были эти владетели в родстве с молдавским князем Стефаном; к тому же склонялся и наш Иван III Васильевич, который не прочь был высватать мангупскую княжну за своего сына, но только, как кряжистый и разумный домостроитель, первее всего речь повел о приданом, поручая разведать «сколько золотых взятка» дадут за нею; без еврея-посредника не обошлось и здесь. Всему сговору положил предел могущественнейший элемент тогдашней жизни Черноморья — турки, у которых, где конь копытом ступит, там трава не растет: тяжкой рукой прикрыли они и генуэзцев, и татар, и Мангуп, и Крым целиком весь. Тогда, вместе с Мангупом, погибли и последние князья, считавшиеся по крови готскими: судьба высватанной невесты остается во мрак: но счастлива она была, если только погибла, а не кончала свои дни, по обычаю Османов, в султанском гареме и в мешке на дне Босфора. После того имя готское звучало только в ученой литературе, которая не переставала разыскивать готов до последних дней, а в жизни оно сохранялось в титуле крымских митрополитов, называвшихся до русских времен Готийскими. Этот титул, вместе с выселением греков, исчез из Крыма: но можно бы его возвратить нашим владыкам таврическим, много потрудившимся над восстановлением христианства в Крыму.

Новейшие поиски готских следов пока ни к чему не привели; да и понятно: туземцы выселены или исчезли почти поголовно, а все то малое, что от них осталось, оказывается чисто греческим; очевидно, что если кровь населения и была готская, то образ жизни и язык давно стали греческими, а под конец даже и татарскими. Не распространяюсь больше об этом; обычные отрывочные сведения, значительною частью неверные, можно легко найти даже в путеводителях, а настоящую историю тут и писать нечем; для нее мы только еще ездим и собираем краски: но едва ли скоро дождемся художника, который верною рукой, проникновенной мыслью положит их на бумагу, восстановив перед нами картину былого. Кое-что однако уже сделано, и документов собирается все больше и больше: читатель увидит, что и мы ездили не без маленького успеха. Скажу более: может быть, нигде в Крыму не найдут столько данных, как здесь, для его средневековой истории, когда приступят к правильным расследованиям. И странное дело, — виновником такого, относительно благоприятного положения вещей является — камень. Все владение Феодоро улеглось на второй гряде Крымских гор, а ее скалы состоят из мягкого, красивого, легко обтесываемого известняка, того самого, что в Севастополе называется инкерманским; им и воспользовались жители: строили из него чистые стены, легко делали на нем украшения или резали надписи, для чего любого гвоздя было довольно. Мало того, — обширные помещения, целые вторые города повыдолбили они на окраинах скал. Мы и до сих пор всему этому удивляемся; но в сущности удивляться решительно нечему. Выдолбить в этом камне помещение всегда было и есть до сих пор более дешевое дело, чем построить отдельный, обыкновенный, той же величины дом, а уж прочнее и безопаснее без всякого сравнения. Это, впрочем, вопрос сложный и длинный; скажу только, что крымские, так неправильно называемые, пещерные города лежат на территории нашего маленького владения, и все — изделия его жителей, к тому же весьма поздние, не ранее Х века, а в большинстве — и много позднейшие; их выделывали даже до наших дней включительно. Нелепый рассказ о каких-то баснословных доисторических троглодитах, умевших долбить пещеры, точно подобные домам, но будто не умевших строить дома, давно пора перестать повторять. Это простая выдумка, не имеющая ни малейшего основания ни в исторических данных, ни в ясном свидетельстве наших собственных глаз, или даже в здравом смысле; единственное их основание—стремление в самом простом деле измыслить что-нибудь забористое, хитроумное, нисколько не думая о правде и не понимая ее; тут издавна разыгрывают в лицах «метафизика», у всякой простейшей очевидности восклицая: «Веревка! — вервие простое!» — Города и деревни, сидевшие на мягкой скале, прямо ею и пользовались, в самых широких размерах; внизу, в долинах, скал не было, но недалеко было привезти камень, немного надо искусства, средств и умения, чтобы написать или изобразить что-либо на этом прекрасном мягком камне. И вот, благодаря этому случайному обстоятельству, остатки здешних церквей, кладбища представляют большое значение — в них мы находим образцы тогдашнего искусства и даже прямые документы-надписи.

Наш глухой уголок был таким же издавна, поэтому в нем не все растащили, не все испортили, и его деревни, развалины, кладбища служат нам источником находок. Известны орнаменты, узоры и надписи, тем более ценные, что они в Крыму столь редки, особенно для такого унылого времени, как XIII — ХVII века, когда и вообще немного говорят исторические документы и самые камни. Когда то Кеппен, известный ученый, описывавший древности в наших краях и, почти ничего не находя, в отчаянии восклицал, что «греки даже и гробницами своими не умели упрочить своей памяти!» Это в значительной мере верно; но все же после того, внимательно смотря, удалось и найти не мало; да и дальше надежды терять не следует: мне удалось в эту поездку отыскать с десяток надписей, до сих пор неизвестных. Если у кого-либо из моих читателей найдется время и охота посетить эти места, пусть не пропустит случая внимательно пересмотреть стены развалин и надгробные памятники; может быть, даже некоторые придется и раскопать поверхностно. Найденные надписи следует списать, точно подражая, а еще лучше и проще сделать с них так называемый эстампаж. Хорошо очистите щеткой камень от грязи, но не царапайте его, смочите сильно водой, наложите на надпись простую промокательную бумагу, в крайности даже оберточную, легким нажимом и частыми ударами мягкой платяной щетки вбейте бумагу во все впадины надписи, дайте всему высохнуть и снимайте; складывать и пересылать эстампаж надо осторожно, свернув и положив в трубку, или ящик, чтобы не приплюснуть выбитых букв или узоров. Все снятое и найденное можно передавать в Крымский горный клуб, а там уже найдут, что с этим сделать.

Однако Кеппен не совсем ошибается и надписи все же крайне редки, так как население видимо было очень малограмотно, хотя и старалось обозначить чем-либо свои могильные памятники. Странное дело, — могильных крестов в нашем смысле этого слова почти вовсе не встречается; даже кресты вырезаны на плитах в виде орнамента крайне редко, да и то известны лишь на самых старых надгробиях XIV века. Видимо, население не только не выставляло, но даже стремилось скрыть христианский символ. За то найденные изображения крестов очень характерны; их форма прямо взята с армянских, а орнамент вокруг явно восточный, магометанский: характерное свидетельство влияния армян, тогда сильно распространившихся по Крыму, а при их посредстве подвигавшегося из Малой Азии мусульманского художества. Где не было ни надписей, ни крестов — там часто нарезывали узоры в виде звезд и разных плетений, уже чисто восточно-мусульманских. Наконец, стали изображать на могильных камнях своего родаarmes parlantes: лопату, плуг, кирпичедельную форму, женские пяльцы, клещи кузнеца, наковальню, саблю, секиру, пастуший посох, просто круг, квадрат; раз привелось увидеть даже ружье. Эти говорящие изображения служат признаком уже самых поздних времен.

Разумеется, я здесь кратко рассказал в одном месте о том, что встречается разбросанным по разным деревням и урочищам; думаю, что поискать нечто подобное и посмотреть на него может не без интереса даже и не археолог, а всякий любознательный человек.

Проснулись мы очень рано: день выпал серый и хотя прохладный, но с обещанием дождя; грязь была преизрядная. Все это таки много помешало и нашим розыскам, и снимкам. Особенно плохо пришлось с мокрыми эстампажами, никак не хотевшими сохнуть; а чтобы не измять, их пришлось возить на руках и в шапках; фотографии тоже плохо удавались.

С места ночлега мы положили проехать прямо к главной цели нашей поездки, в деревню Лаку и особенно Керменчик; есть тут довольно хорошая дорога, но кружная; а потому мы предпочли поехать напрямик, лесною тропой. Путь сократили; но зато наши дождевики, к счастью взятые с собой, оказались настоящим одеянием на настоящем месте. Не столько из хлябей небесных, сколько с ветвей обдавало нас усиленными душами, так что мы через час не без удовольствия выехали на открытое место перед самою деревнею.

Деревня Лака, с греческим населением, небольшая, около 60 дворов, но очень чистенькая, красивая и, видимо, зажиточная. На въезде в нее есть церковь во имя св. Луки, перестроенная из древней; но старого в ней осталось только «во имя» да большое кладбище, разрезанное дорогами на четыре части и отошедшее под поля; поверхностным обзором ничего в нем не приметили, но надо искать повнимательнее. Местные жители думают, что самое название их деревни идет от имени святого Луки, что едва ли вероятно.

Посматривая на церковь, мы не замедлили свести знакомство с представителями юного поколения, которые и взялись показать нам все местные достопримечательности, т. е. церкви, и для начала повели, по их мнению, близко, на крутую гору. Мальчуганы быстро летели вперед, на природных подошвах, в чаянии двугривенного на пряники, так что мы едва за ними поспевали; а когда всякий признак тропинки исчез и нам пришлось пробираться целиком по густому мелколесью на протяжении доброй версты, то дело вышло не только не близкое, но и скверное; оставалось заботиться о целости глаз и лица, предоставляя злой участи все остальное. Взобравшись, наконец, на гору, футов до 2000 над морем, мы увидели развалины маленькой церковки Св. Ильи, во имя которого бывают обыкновенно в Крыму церкви, построенные на высотах; в этом обычае, без сомнения, скрывается древняя языческая мысль о боге-громовике, тучегонителе. В самой церкви оказалось немного любопытного, и стоит приметить один только уцелевший на своем месте престол; такие встречаются довольно часто в старых церквах; это простой род каменной колонны или тумбы, с маленькой ямкой на верху для мощей, приставленной почти вплотную к стене; обойти такой престол кругом невозможно, что и делало необходимым некоторое отличие в обрядах от нынешнего богослужения. Происходило все это не от особой древности престола, или каких-либо мудровании, а просто от бедности, при недостатке места в маленьких церквах и совершенно крохотных алтарях.

Остатки церкви дали немногое; зато вид с горы на все окрестности роскошный. Полюбовавшись им, мы живо спустились напрямик опять в деревню, где осмотрели еще древнюю часовню во имя Св. Феодора Тирона; она возобновлена недавно и тоже не представляет ничего достойного внимания.

Дружески распрощавшись с мальчуганами, мы направились к главной цели нашей поездки — Керменчику, но по пути туда, хотя и всего на четырех верстах, провели весь день в осмотре развалин древних церквей и их кладбищ. Видели много для Крыма редкого, неизвестного; обогащенные снимками, заметками, надписями, усталые и голодные только к ночи добрались мы в Керменчик. Все виденное в этот и следующий день, чтобы не повторяться, опишу не в том порядке, как мы смотрели, а в общей связи, сделав как бы маленькую монографию Керменчика: но прежде о житейском.

Остановились мы в Нижнем Керменчике у местного оптимата Чукорова, зазвавшего нас к себе, угощавшего с большою любезностью и сообщавшего всяческие сведения; при расставании он принял только нашу благодарность и просил передать, что они все желали бы видеть побольше приезжих, и он лично всегда рад будет их приютить. Сам он турецко-подданный из-под Трапезунта: пришел оттуда еще мальчиком для работ на табачных плантациях, перебывал во всем Крыму, повсюду разводя табак, и знает Крым очень хорошо. Теперь это человек зажиточный, даже богатый, владеет землями, большим табаководством, имеет дом и лавку в деревне. Сын воспитывался в русском училище в Севастополе, интересуется политикой, читает газеты и книги, русские и греческие; возвращаться на родину в Турцию никто из них не желает. Рассказываю об этом, как об образчике того доброго пути, на котором у нас на Юге русеют инородцы. Вообще, присмотревшись ко всему местному населению, особенно молодому и греческому, нельзя не поражаться их изумительным лингвистическим способностям; все русские говорят не менее как на двух, а греки даже на трех языках: русском, греческом и татарском; старики посредственно, а молодежь превосходно и совершенно без иностранного акцента на всех языках; а эти языки до крайней степени различны. Вот превосходный урок нашим учебным заведениям, как учить чужим языкам: в детском возрасте изумительно развиты обезьяньи подражательные способности; на них и основывается все местное деревенское обучение, достигающее таких блестящих результатов; после известного возраста все это знание добывается уже с величайшими трудностями. Анализ языка — грамматика в этом обучении оказывается совсем ненужною и даже именно она становится тяжким камнем преткновения; у нас лучший ученик знает грамматику, но одинаково с худшим не знает языка, а легко забывая первую, вскоре остается совсем без ничего.

Весь вечер провели мы в разговорах и разных воспоминаниях; Керменчик оказался таким любопытным местом, что стоит и съездить туда и описать его, чем я и займусь теперь.

Почти посредине, между речками Качей и Бельбеком, горные кряжи сплелись в довольно запутанный узел, из которого во все стороны бегут узкие долины с ручейками на дне и лесом на склонах. В этом именно узле и гнездятся селения Верхний (Юкоры) и Нижний (Ашога) Керменчики, стоящие вне всяких торных путей, мало кем посещаемые и мало кому знакомые. В Верхнем Керменчике 250 дворов, исключительно татарских, в Нижнем 40 дворов, половина татарских, половина греческих. Судя по этому и теперь можно счесть эти деревни довольно населенными, но в далекие годы эти места были гораздо более людны и богаты. Это хорошо видно даже из того удивительного обстоятельства, что настоящего названия этих селений не сохранилось, хотя, как я уже говорил, в Крыму имена деревень сохраняются тысячелетиями и многие известны со времен античных греков, а еще более со времен генуэзцев. Теперешнее название, Керменчик — значит просто крепостца и ничего больше, и так как это слово чисто татарское, то очевидно, что не оно употреблялось туземным населением, и было какое-нибудь иное название. Крепостца здесь есть, и это сооружение было так важно для населения и так всем известно, что собственное имя незачем было уже прибавлять. В таком смысле наши мужики часто говорят губерния вместо имени губернского города; так и для наших поселян слово Керменчик — крепостца точно определяло, что нужно, и без прибавки собственного имени; постепенно его и вовсе забыли.

Значительность населения Керменчика еще лучше доказывается обилием церквей. В его окрестностях и теперь известны развалины одиннадцати церквей; девяти сохранились и названия: Троицы, Космы и Дамиана, Феодора Тирона, Феодора Стратилата, Успения Богородицы, Евфимия, Иоанна Предтечи и Максима. Конечно, все это маленькие церковки, от которых большею частью сохранились только едва приметные развалины; но все же я не знаю в Крыму нигде ничего даже и близко подобного. Если прибавить три церкви в Лаке, то на пространстве не более четырех верст окажется четырнадцать церквей.
 

Между всеми этими церквами самая видная и большая Св. Троицы, у которой, к несчастью, сохранилась только алтарная часть: все же она представляет редкое, почти единственное явление в Крыму. Построена она очень хорошо, из крупного штучного камня, в три корабля, когда-то перекрытых сводами и даже маленькими куполами; корабли разделялись двумя рядами восьмигранных колонн, из коих одна еще стоит на месте. Но главное значение остатков этой церкви состоит в том, что на ее стенах и могильных камнях близлежащего кладбища найдены пять надгробных надписей XIV—XV веков. Самая древняя, на стенах церкви, в память некоего Патрикия, раба Божия, умершего в 1310 году. Она доказывает, что церковь построена еще раньше, т. е. в XIII или, вернее, в XII веке; этому определению имеются достаточные основания, но они слишком специальны, так что здесь неудобно их изложить.
 

Большое кладбище у этой церкви заросло густым лесом, и мне кажется, что расследование его могил может дать не мало любопытного; но заняться этим мы совершенно не имели времени; нашли только два красивых надгробных памятника с большими надписями XIV века. Прибавлю, во избежание недоразумений и совершенно напрасного нарушения покоя могил, что под расследованием я понимаю тщательный розыск и осмотр только могильных камней, списывание их надписей, срисовывание орнаментов; разрытие же самых могил ничего не может дать и ни в каком случае не должно допускаться.
 

 

Нет сомнения, что когда-то центр поселения был именно около этой церкви; это видно по ее величине и обширности ее кладбища; но теперь деревня находится в двух верстах от нее и не имеет ни средств, ни надобности возобновлять эту редчайшую в Крыму церковь; следовало бы, по крайней мере, всячески стараться ее сохранить хотя бы в существующем виде, а то ее лицевая стена и большая часть боковых недавно сломаны и весь камень вывезен, а с ним, без сомнения, погибли и надписи и орнаменты.