Псевдоумные, псевдозаписи...
Когда еще я буду собой настолько, что смогу вспомнить, как училась ходить?
Как лечить экзистенциальный кризис? - спрашивает у меня с утра прекрасная рыжеволосая нимфа. То есть, это моё с утра, ее - очень даже с дня, дело вовсе не в часовых поясах, я бы порадовалось, будь оно в них, того, кто далеко, любить проще и приятнее, дело в том, что проснулась я поздно и пьяная, хотя и пила вчера только апельсиновый сок,экий он, оказывается, сложносочиненный..
Да. Кризис как? Закрой глаза и беги, средство давно запатентованное. Травмоопасно, говоришь? Значит, ничего лечить тебе не надо, все проблемы ты сама придумала, а кризис мировоззрения, который непременно к тебе приходит вслед за экзистенциальным, на данном этапе необходим и конструктивен.
Мне-то просто говорить - я сижу по уши в переменах, только нос высуну - новые налетают, закручивают, захватывают - как меня зовут-то хоть? где я живу?
Счастье, что у тебя все как-то так же. Увиделись раз в месяц, все обсудили - хорошо ли, плохо ль, не понять, но я оптимист, просто безудержный, куда ж без этого, мне кризисы мировоззрения не нужны, я его, мировоззрения свое, строю еще с возраста бессознательного и наконец у меня что-то стало получаться. Только мое мировоззрение подразумевает перемены, разве что, с некоторыми ограничениями, одно из которых - пресловутый оптимизм, от него я не откажусь никогда, это нерационально, неприятно и глупо, от собственного оптимизма отказываться.
Сейчас - так. дорога не в пространстве, но во времени, но в событиях, почему бы нет, парус все-таки нужно спеть в девяти плоскостях, раз уж пообещала я это когда-то своему любимому богу. Я и с удовольствием, что еще может быть смыслом жизни, как не выполнение таких обещаний, данных в радости и во имя радости?
А потом Дорога вновь станет собой и мы уедем в Новую Зеландию жить, пасти овец или играть на флейте - откуда я знаю? Я ничего не решаю.
И это прекрасно.

Лежа на дешевой клеенке, покрывающей своей целлофановой бесконечностью, способной вместить всю вселенную и парочку приблудившихся галактик, печальный надтреснутый стол, пыль нервно озиралась по сторонам. Иногда она закуривала, иногда начинала петь, но прерывалась на второй строчке, запутавшись в собственных мыслях и бахроме скатерти, той, которой на столе не лежало. Бахромчатая, с висюльками, очень часто заплетаемыми в косички маленькой дочкой живущих здесь больших родителей, скатерть когда-то покрывала собой стол, но потом на нее пролили черничное варенье, а собачки Сони дома, как назло, не оказалась – пребывала на прогулке, или даже на водах, кто уж теперь вспомнит. Без Сони скатерть спасти было некому и ее никто не спас. Где теперь она – неведомо, да и не о ней речь. Речь, кстати, о пыли, о которой тоже сказать вроде как нечего, потому что вот прямо сейчас придет выросшая дочка больших родителей, вооруженная тускло-розовой плохо пахнущей тряпкой и, брезгливо морщась, сотрет со стола пыль, крошки и пятно от кофе. Брезгливо, потому что тряпка, значит, тряпку надо выкинуть. Она и выкинет, только стол протрет сначала, где-то здесь порок логики, да и ладно. Порог логики – вот что намного страшнее. Запираем бедняжку ладно бы в четырех, а то ведь в двух стенах, а после жалуемся на общую недоразвитость и незадействованность скрытых способностей мозга. Смотрим-то зрачками вовнутрь, какой уж здесь эмпиризм, солипсизм сплошной, да и тот ограниченный теми самыми двумя стенами, которых тоже не существует.
То ли дело пыль. Лежит себе, озирается, курит. Взволнована чем-то, не иначе. С антропоцентрической точки зрения можно предположить, что пыли не чужд инстинкт самосохранения и она боится быть стертой с лица скатерти. Это глупость, разумеется – пыль прекрасно знает, что время циклично, а пространство не существует в объективной реальности. Просто пыли захотелось поволноваться, для разнообразия. Это бодрит.

В колонках играет - animal джаз - время выбирать
На выдохе, в тот смурной предутренний час, когда голова гнется, но не ломается. У этого часа есть свои названия, только они неприемлемы, ибо болезненны, и мы не будем их повторять. Можно ведь в этот час и просто, сидя в чьём-то кресле, пить чей-то чай, периодически пытаясь вернуть к жизни компьютер. Тоже чей-то, разумеется, ничего своего, учителя элитных школ остались бы мною довольны, а магистр Йозеф Кнехт удостоил бы даже, с изрядной долей вероятности, приватной беседы. К чему эту беседу прикладывать, хоть убей, не пойму. Прикладные беседы - это вообще немножечко оксюморон. Каждая/редкая - на выбор, хотя лучше так: иная из этих бесед меняет мир, к худу ли, к добру ли - некому решать, все, кто осмелился высказаться на этот счет - пустобрехи, и я тоже, я заглавный, поскольку лицо моё первое и, как ни странно, одушевленное.

Нас трясёт от страха, холода или возбуждения.

Лично сейчас - прекрасное словосочетание. Моё персональное маленькое "сейчас", только моё, ничьё больше, бред, конечно, это бред, мы всегда бредим, когда говорим "моё", бредим-бредём, под водой, с головой, между прочим, это брод для всадников, эй, красавица, проснись, утонешь же во сне, половину прелести не прочувствуешь!
Мда. Какая, к черту, прелесть?
Моя.

- Ароматизатор «дымящаяся деревяшка» идентичный натуральному.

Познакомилась сегодня с копией Жадрамки из «Жизнь, как чудо». Да, тоже на пианино играет. Обсуждали с ней, как лучше стритовать в подземном переходе. Мне понравилось, ну так ведь я-то этот фильм смотрю. А жить в нем – увольте, увольте, бедный Милош.

Я много чего не люблю: гудки в трубке, обыденность, когда храпят, а я трезвая…ой, еще воевать ненавижу, особенно, если не с собой, да и с собой не очень.
Мда, обыденность. Не так ее у меня и много. Значит, все-таки сознательно решение.

Однако ж ведь, как в раннем детстве читаю по главам. Объясняю себе: чтобы не забыть, где остановилась, читаю ведь несколько вещей одновременно, можно запутаться напрочь.
А на деле?

И внезапно выскакивают из головы некоторые очень важные вещи. Выскакивают, бегут, разбрызгивая лужи, бросаешься догонять – да куда там, разве равняться тебе в скорости с Очень Важными Вещами?
Ни в коем случае.
А из подаренной тобой перчатки уже второй день вытаскивается одна и та же руна, которая велит меняться, быть не одной и говорить правду. Я не вижу для нее иных значений, этот обоз лошади должны везти вместе.
У нее их и нет.
Боги, как же я хочу Дорогу!
Она снится мне, зовет, море ждет, а мы совсем не там… Надо что-то делать.
А еще сегодня день возвращения Снусмумрика. И это, как ни крути, так прекрасно, что аж дух захватывает.

Ужас. У них же все линии одинаковые. Точнее, линии разные, а цвета только два, как на картине Пикассо, которая у Жоры первым делом. Разукрасить бы задверное пространство зеленым, ультрамарином, ало-малиновым с языками пурпура по углам…И звездой наверху. Ну это мое, вариантов мириады, Пикассо это, ясное дело, предполагал, оставив нам простор для фантазии.
Когда цветов много, быть линией – проще.

Знаешь, а я ведь думаю, что ты умер. Ты умер, а кто-то, любящий тебя, знающий все твои пароли, поддерживает до сих пор твою «сетевую активность», создавая опасную иллюзию бессмертия. Я думала, что буду так делать, пока моя девушка не воскресла. А теперь мне кажется, что кто-то делает это для тебя.

Полюбила сидеть под кафедрой. Я никого не боюсь, никуда не тороплюсь, дома скучно, а все, с кем хочу быть/являться/находиться, работают или спят. Здесь же, напротив, жизнь бьет ключом, как обычно, гаечным, как обычно, по голове, но – о чудо! – не по моей.

….На корточках, прислонившись спиной к грязной стене дома, сидела Подарка, пристально глядевшая на что-то, зажатое в кулаке. Она ж здесь целый час мерзнет, - промелькнуло в моей голове, и я встревожилась.
- Мя!
Встрепенувшись, Подарка подбежала ко мне и осторожно протянула стеклянный цилиндрик, похожий на коробку от градусника. Он был почти целиком заполнен жидкостью – красной, с легким фиолетовым оттенком.
- Эта девочка ушла, - прошептала Подарка, не отрывая взгляд от цилиндра. – А здесь ее душа. Я не знаю, что с ней делать.
Осторожно погладив пальцем стеклянную стенку, я прислушалась к своему сердцу. Уничтожить…как? Сжечь – не то, закопать – опять не то, дом, высокий дом и последний полет, девочка спрыгнула с крыши, пойти что ли тоже? Ближе, но все-таки не совсем правильно.
Подойдя к краю косогора, я облокотилась на перила. Внизу, буквально метрах в трех от меня проезжали по дороге машины. Вот! Нижняя часть цилиндра упала сама, разбившись на сотни совсем уж крошечных осколков. Душа цвета крови вылилась тоненькой струйкой, забрызгав под порывом ветра мои рукава и часть стены, но что-то до дороги все же долетело. Стараясь попасть на край проезжей части, я кинула верхнюю часть цилиндрика. Она звякнула, но не разбилась. Проехал джип.
- Смотри, один кусочек целый остался, - я повернулась к Подарке, чувствуя изрядное облегчение. – Пошли в театр, там у кого-то свадьба, нам наливают всякое вкусное.
Брызгам души на моих рукавах будет полезным веселье.

Развеян песок между пальцами. В небо
Полынные всполохи тянут судьбу.
Холодные ветры. Серебряный гребень
Затерянных скал укрывает от бурь.
Шепталась с прибоем о слабости смелых,
Горам пела песни, шептала стихи.
Развеян песок между пальцами. В небо
Уносится эхо последней строки.

Пять лет прошли под эгидой: «Скажи папе, он распечатает». Девиз прямо-таки, звучащий гордо, но невоинственно, мы знатные пацифисты, об этом все осведомлены, а кто нет, тот в ближайшее же время встретится с нашим лютым пацифизмом лицом к лицу в темной подворотне, и там уж – кто кого.

Завела парня, села за диплом и хочу писать. Все-таки регулярный секс хорошо влияет на мое вдохновение. Вопрос, правда, вот в чем: а оно мне надо? Нет, диплом, это, конечно, хорошо, просто прекрасно, да и писать всякие лирические отступления, в целом, не плохо. Но это неплохо проявляется, к сожалению, только в процессе, а результат – увы – не то, что в стол, а даже и в погреб не возьмут на постоянное пребывание. Печку топить разве, тоже дело благое. Одна беда – жалко.
Вот такие огурцы. А тут еще у ноута экран выключается – пиши, мол, гениальная моя, в полной темноте, может, хоть буквы выучишь.
Сумлеваюсь что-то.

Подумалось вот.
О Роме, его девушках и моей ревности.
Сижу на острове, сеанс связи устраиваю. Солнце село, где-то около восьми, значит, можно включать телефон, дабы все, жаждущие услышать мой голос, смогли это сделать, затратив на то некоторое количество деньгоминут.
- А у меня любовница появилась.
Обворожительный голос – глубокий, бархатистый, не зря же он горловым пением занимается, обладатель голоса этого чудесного.
- Красивая?
Я радуюсь за него. Искренне абсолютно – без меня ему там плохо, а мне здесь хорошо, это несколько нечестно, поэтому я «за» любые его развлечения. А ревновать – моветон.
В конце-концов, когда он спросил у меня однажды: «Ты ведь свой Остров любишь больше, чем меня?», я только кивнула. Вот где ревновать надо. Ну или не надо, это уж кому как.

Я знаю, сколько стоит эта выдуманная реальность. Не так уж мало, может, даже сложней ее творить, чем ту, которая окружает, менять. Результатом, как известно, являются воспоминания, а они фактически неотличимы, если, конечно, правильно думать. А ведь только это, по большему-то счету, и имеет смысл…

В ситуации,
когда у живого человека (про мертвых не скажу - не знаю) есть выбор:
все на фиг поменять,
или оставить, как есть,
как ни странно,
безопаснее
(да-да, именно безопаснее)
выбирать перемены.
Потому что, если уж дошло дело до выбора,
перемены все равно будут,
только за волосы поволокут,
лицом по камням,
с пулеметом у виска.
А мог бы сам ножками идти,
хоть и лень, конечно
(никто не говорит: "лень", называют другие причины, но мы-то знаем).
Короче говоря, есть такое правило.
Не сказать, чтобы оно мне шибко нравилось,
но оно работает.
©Макс Фрай, 2004