История 4.


Из книги Владимира Лермонтова "Дельфания".

...И она посмотрела на меня так, что ноги подкосились у меня от волнения и даже страха. Страха оттого, что счастья может быть много, так много, что мне и не пригрезится в самом сладчайшем сне. И это счастье может поглотить меня без остатка, растворить, не оставив ничего от меня. Но я был готов двинуться навстречу этой приоткрывающейся бездне блаженства, даже если это будет стоить мне жизни.
- Дельфи, я люблю тебя, - сказал я, ощущая ее сухие и слегка припухшие от поцелуев губы. - У меня все болит внутри. Я не могу так больше.
- У меня тоже, - произнесла она и опустила взор. На ее щеках заалел румянец. - Я тоже тебя люблю и ничего не могу сделать с собой. Как я ни боролась, но это чувство сильнее меня, оно сильнее всего, что я переживала прежде. Я ведь думала, что я знаю все, но оказалось, что я не знаю главного.
Дельфания посмотрела на меня, и у меня закружилась голова оттого, что я также не подчиняюсь тому сверхчеловеческому состоянию, которое захватывает все клетки моей природы, не оставляя места более ничему. Это было даже не просто особым чувством, а нашествием вселенской любви, которому ничто не могло противостоять в моем существе. Все защиты, крепости, обороны моей природы треснули и разрушились, и мое тело, разум, душа полностью капитулировали без сопротивления.
- Дельфи, нет таких слов, чтобы выразить, что я переживаю, - прошептал я. - Когда я говорю “люблю”, то понимаю, что смысл этого слова слишком ограничен и слишком приземлен. Тому, что я испытываю, нет слов и определений в человеческом обиходе. Это нечто иное, не от мира сего. Может быть, это потому, что ты - не земная женщина? Не знаю. Ничего не знаю, Дельфи. Это состояние можно, наверное, сравнить с болезнью, которая как лихорадка проникает все глубже в меня, захватывая все больше меня, и разумом я хочу несколько затормозить распространение “болезни”, а ничего не получается, потому что чем сильнее я заболеваю, тем сладостней мне становится. Пусть будет так. Пусть это продолжается, я не хочу выздоравливать. Мне уже кажется, что меня вовсе нет, как личность я растворился в этом небесном восхождении. Я ощущаю себя ветром. Просто ветром, который несется по долинам и горам, степям и лесам и приносит с собой радость и веселье, танец и песни. Это - и безумно, и чудесно.
- Тогда я буду морем! - улыбнулась Дельфания. - Ветер и море сошлись и слились в головокружительном вихре любви! - рассмеялась она. - Ну все, до свидания, Ветер.
- До встречи, Море! - крикнул я вслед Дельфании, исчезающей в морской рябистой пучине.
До обеда я лежал с закрытыми глазами в палатке и мне казалось, что не сплю, ибо я все время чувствовал, что бодрствую, и мысли, чувства, переживания нескончаемым водоворотом носятся в моей голове, а я только наблюдаю за их стремительными, карнавальными хороводами.
...
- Твои мореане заключили нас в круг, что это значит?
- Понимаешь, Вова, - шептала мне на ухо Дельфания, обхватив меня руками. - Вы, люди, делаете ЭТО просто так, будто совершаете обыденное дело. Вы низвели космическое таинство до развлечения, которое стало грубым, а порой отвратительным, потому что творится оно не по любви, а по инстинктивным позывам. А ведь ЭТО - мистический танец единения двух существ, символизирующий соединение каждой души с Создателем. Всевышний дал живым существам этот дар, чтобы они восходили в нем на более высокую ступень духа. Блаженство, которое дано нам с тобой испытать, лишь предваряет то блаженство, которое можно постигнуть в высших сферах небесного бытия. ЭТО - трамплин в вечное блаженство.
...
- Дельфи, иди ко мне, - произнес я, потянув ее за руку и повернув голову в ее сторону.
- Постой, Вова, не спеши, - ответила Дельфания, не глядя на меня. - Сначала нужно, чтобы соединились наши души, а потом и тела.
- Разве так бывает?
- Только так и должно быть, радость моя: вначале ЭТО должно произойти на духовном уровне, а потом и на физическом.
- Хорошо, только я не знаю, как соединяются душами. Ты научишь меня?
- Научу. А ты, - Дельфания помедлила и голосом, в котором улавливалось волнение девушки, никогда не знавшей мужчины, спросила, - научишь меня, как ЭТО делается у вас?
Я ничего не ответил, а лишь сильнее сжал ее пальцы.
– Стань напротив меня, любимый, – сказала Дельфания, – возьми мои руки в свои. Теперь смотри мне в глаза и постарайся мысленно войти в меня и передать мне свою любовь. А я войду в тебя. Это очень легко.
Я, завороженно пламенея от нарастания неизведанных для меня состояний, делал все, что говорила Дельфания: мы раздвинули пальцы и соединили ладони, потом подогнули ноги, будто сидели на невидимых стульях, и наши колени уперлись друг в друга. Я глядел в ее бездонные глаза и погружался в их бесконечность. Затем я стал чувствовать более отчетливо внутреннюю пульсацию ее существа, трепет ее сердца, ритм дыхания, и вдруг я вошел в нее. Я действительно оказался внутри своей любимой! Это было столь поразительно и невероятно, что нельзя выразить. Но потом произошло еще более фантастическое и потрясающее - я почувствовал, как в меня вошла Дельфания! Каждой частичкой своей природы я вдруг ощутил всю космичность чувств Дельфании ко мне. Она просто любила меня, каждую клеточку моего существа, каждую частичку моего тела, каждую мою мысль, каждое дыхание мое, каждое биение моего сердца. Эта неземная любовь проникала в меня, проходила через все мои внутренние органы и выходила наружу. Нет таких слов и никакого подобия в земной, человеческой жизни. В ее чувствах не было горячности, страсти, яркости, прелести, это была сама вечность, сама вселенная. Ароматы ощущений, которые наполнили меня, исходили прямо из ее сердца, я был поражен благодатью и блаженством, которым нет ни начала ни конца. Этого было так много, что я не мог приложить свои чувства, свою любовь к этому состоянию, ибо переживания Дельфании были настолько велики, всепоглощающи и несказанно благодатны, что я просто не способен был к ним ничего прибавить; как море, в которое сколько ни вливай пресной воды, не станет пресным и даже ничуть не изменит свою соленость. И самое поразительное то, что в этом потоке любви Дельфании оказывалось, что мне не обязательно любить, а только нужно принять то, что УЖЕ есть, а все остальное приложится, потому как принять ЭТО - неизмеримо более всего того, что я мог бы из себя произвести, хотя мне казалось, что моя любовь бесконечна. Любовь Дельфании была источником сознания нового порядка, нового характера, новой жизни. Ты входишь в такую нежность, ласку, искренность, что не нужны усилия. Дельфания была подобна ребенку, который смотрел на меня своими открытыми, доверчивыми глазами, сияющими чистотой и невинностью, и этот взгляд обнажал мою душу, раздевал ее до основания, захватывал в вихрь безумной, тотальной, всепроницающей любви, несущейся через всю вселенную, через каждую душу, через каждую клетку, молекулу, атом, частицу. Весь мир тогда предстал для меня большой, вневременной и внепространственной Любовью и Нежностью.
Солнце пустило по морю ярко-розовую дорожку заката, когда мы лежали на спинах и отдыхали
- Теперь твоя очередь, - почти неслышно произнесла Дельфания с бронзово-темнеющим лицом.
Я не заметил, как исчезло солнце, как выглянули звезды - единственные свидетели смотрели на двух существ, соединившихся в блаженном экстазе в бескрайних морских просторах...
...
Весь день я отрешенно бродил сам не зная куда, стараясь каким-то образом переварить, что произошло вчера днем, хотя мой разум был не способен это осилить, как невозможно измерить бесконечность школьной линейкой. Я чувствовал, что все внутренности мои воспалились и трепетали, как листья на ветру. На меня свалилось нечто такое, что человеку с его ограниченной психикой трудно вместить. Вероятно, только ради этого одного дня безумной любви и стоило жить. А быть может, за это можно отдать и жизнь. Это было неземным переживанием, это было бездной небесной любви, в которой не было ни малейшего штриха страсти, пошлости, низменности, животности. Это было трамплином в сказку искренности, добра и красоты. Это было больше меня, больше моей жизни, моих мыслей, естественно, больше моего тела, души, да и всего, что называется и относится к моей личности. Будто я, сделанный из соли, вошел в океан и растворился в нем, потеряв частицы твердой соли - моего существа, воплотившись и проникнув в миллиарды капелек этого океана. И меня стало так много, что я был во всем и все было во мне. Но самое главное, что при всем этом я чувствовал, что Дельфания, войдя вчера в меня, так и осталась во мне. Я мог быть с ней каждую минуту, каждое мгновение я мог упиваться и наслаждаться ее беззаветными и бескорыстными до безумия чувствами любви, ощущать ее тело, ее губы, грудь, волосы, дыхание. Я получил возможность чувствовать трепет ее сердца, будто оно было в моих руках и вибрировало со всею искренностью и доверительностью, отдавшись мне навсегда. Каждая клетка Дельфании была во мне и была в моей полной власти. Это не передать. Не выразить ту тотальную самоотдачу, какой меня наделила эта женщина из моря. И, Бог мой, насколько убого и сумрачно выглядело все то, что я испытывал прежде в земных чувствах к женщинам, ибо даже самое яркое переживание походило на тлеющий огонек по сравнению с этим космически безумным пламенем солнца. Я был выброшен в энергии иного, вселенского порядка. Это был исконный огонь, который присутствовал в каждой молекуле, частице, крупице мироздания, именно он и был основой вселенной. Он шел из моего сердца, из каждой клетки моего тела и сливался со всеми огнями мира.
Наверное, я сошел с ума, думал я, обнаруживая себя то на берегу моря, откуда уже не видна была моя лагуна, то в глухом лесу, откуда знала выход только Ассоль, покорно следуя за мной и не догадываясь, что ее хозяин стал совершенно иным, нежели был прежде. Я старался все-таки собрать себя в некое подобие того, что прежде называлось мной; при всем том я хотел вернуться на землю, потому что нельзя было долго давать своей нервной системе и психике такую бешеную нагрузку. Нужно было за что-нибудь зацепиться моему разуму, за что-то приземленное и человеческое, но ничто его не увлекало и не занимало: все прежние ценности, основания потеряли значение, цену; смысл.
...
Дельфания появилась так внезапно, будто выросла из-под земли. Я встал и обнял ее, прижимая так сильно, что, вероятно, сделал ей больно. Она легко положила свои руки мне на плечи. Я боялся смотреть ей в глаза, так как мне было страшно, что это будут уже другие, чужие глаза.
- Бог мой, как я соскучился, Дельфи! - шептал я ей на ухо. - У меня такое впечатление, что мы не виделись целую вечность. Но более всего я страшился, что все, что было между нами, всего лишь сон, и этот сон уже миновал и не возвратится вновь.
- Ну что ты, Вова, все в порядке, все так же, как и было прежде. Я так же безумно соскучилась, поверь мне, - произнесла она и, отклонившись назад, посмотрела мне в глаза. - Я все так же люблю тебя и... - Дельфания сделала паузу, будто искала походящие слова для выражения своих чувств. - И буду любить тебя всегда, даже если между нами будет действительно целая вечность. Это правда! Только не смотри на меня так, - укоризненно и улыбчиво сказала Дельфания. - Когда ты так на меня смотришь, я боюсь, что ты меня проглотишь, как дельфин рыбку.
Дельфания смотрела прямо в глубину моего существа, темнея и прикрывая блестящие неземным блеском глаза. У меня закружилась голова, я чувствовал, как жаркий луч ее души пробуждает каждую клетку моей природы, приводя их в какой-то неудержимый восторг и несказанное блаженство. Это была любовь, которой нет границ, для которой нет разлуки, нет препятствий, нет ничего, что способно было даже немножко омрачить или остановить этот поток, льющийся через всю вселенную, через все миры, все пространства и все времена.
Вдруг мир стал кружиться вокруг нас, мне стало так легко и сладостно на душе, что мои печали, сомнения и прежние тревоги по поводу наших с Дельфанией взаимоотношений и чувств растаяли и растворились, как миражи. Я закрыл глаза, Дельфания держала меня за руки, ветер задул нам сильнее в лица, ее волосы стали касаться моего лица. Запах ее тела и волос пьяняще наполнял все пространство. Когда я открыл глаза, то ахнул - оказывается, мы кружились под облаками! Внизу серебряно темнели море и горы, вверху водили хороводы звезды, а над нашими головами вращались дымчатые облака. Чувство полета, кружения, танца, любви и близости, которое происходило всего лишь от прикосновения рук, было столь волшебным и необычным, что от счастья, мне казалось, моя душа сейчас разорвется и распылится во всем этом великолепии, во всей вселенной. Это было слишком прекрасно и безумно, и я понял, что это - наш последний, прощальный танец.
Но мне не думалось ни о чем, даже о том, что мы, по сути, прощаемся с Дельфанией, мне хотелось только как можно больше и полнее отдаться этому танцу, чтобы навсегда запечатлеть его в своем сердце. Казалось, что ниоткуда доносится то нарастая, то утихая необычная музыка, которая заставляла вибрировать все вокруг: и тела, и души, и море, и камни, и звезды. Это была песня, это была баллада о вечной любви, которая разлита во всем творении Божьем, и нет ни одного камешка, ни одной травинки, ни одной души, которые были бы хоть как-то обделены этой нежностью и любовью. И я понимал, что весь мир - это только большая Любовь, только бесконечная Нежность, несказанная Красота Всевышнего.
...
- Это наша последняя ночь, Вова, - печально произнесла Дельфания, что прозвучало для меня как самый страшный приговор. Конечно, это должно было когда-нибудь случиться, ведь только серое и пустое не имеет конца, а хорошее всегда очень быстро завершается. Расставание необходимо было пережить. Как бы то ни было, мне следовало взять себя в руки и проститься с этой женщиной из моря. Хотя правильнее сказать было так: нужно было взять свое сердце в ладонь и держать его, чтобы оно не разорвалось от боли.
Мы сидели обнявшись у костра и молчали. В эти мгновения ничего не хотелось говорить, тем более что все уже сказано. Лишь только от сердца к сердцу тянулся, как мостик, лучик взаимной любви, нежности, грусти. Я чувствовал все, что ощущает в эти минуты Дельфания, и старался даже ее успокоить, ведь я же в конце концов мужчина. Над нами мерцали звезды, и сегодня они будто грустили вместе с нами - тем более что эти небесные странники были единственными свидетелями сказочной встречи и волшебной любви между землянином и Мореанной (такое вдруг пришло мне новое имя Дельфании).
...
Мы начинаем расставаться и тут я испытываю ощущение, которое до сих пор необъяснимо и невысказанное человеческим языком, ибо выходит за пределы состояний, пережитых в этой жизни. Я чувствую, что она меня очень сильно любит и ей очень не хочется со мною прощаться, она уходит с большой горечью, только из-за того, что ей нужно куда-то. Я вновь не вижу черт ее лица, но каждой клеткой своего существа осознаю эту неземную любовь ко мне, отчего сам испытываю доселе неизвестные чувства. Это не любовь мужчины к женщине даже в самых ярких ее проявлениях, не любовь матери к ребенку в ее самых нежных тонах, это что-то совсем иное... Трудно было мне вообще предположить, что такие чувства бывают. Она любила просто меня, каждую клетку моего существа, каждую частичку моей природы, каждую мою мысль, каждое дыхание мое, каждое биение моего сердца. Эта любовь шла в меня, проходила через все внутреннее и выходило наружу. Нет таких слов и подобия никакого в жизни нет. В ее чувствах не было горячности, страсти, яркости, прелести, это - была сама вечность. Я не любил ее, не замечал ее и даже не думал, что она может так относиться ко мне. Аромат ощущений, которые наполнили меня, исходили прямо из ее сердца, я был поражен тем, что мне так хорошо, так благодатно и так полно от этого. К этому ни в коем случае нельзя было прибавить никаких внешних мирских выражений, которые бы отвечали на ее любовь-, ни объятий, ни поцелуев, ничего земного, можно было только поклониться ей, став на колени, положить цветы перед ногами и заплакать от счастья, подаренного мне так неожиданно. Ей не хотелось покидать меня, я чувствовал, что ее сердце болит от предстоящей разлуки. Состояние, наполнившее меня было само по себе таким, что ни одна лукавая мысль или мыслишка не смогла даже втиснуться куда-либо: все было наполнено небесной чистотой. (Это совершенно не сравнимо, когда нас любят в жизни, или мы просто кому-нибудь нравимся, ибо при этом мы чувствуем человеческую любовь, а это была любовь, если можно так выразиться на клеточном уровне).
...
Может быть суть заключается не в том, чтобы проявлять изнутри себя любовь, напрягая сердце свое подобно тому, как пытаться выдавить из камня воду, а в том, чтобы принять то, что уже есть, то, что непрерывно льется с небес, окружает нас, но не принимается нами, не замечается, не осознается в силу черствости души и сердца? Может быть нужно просто позволить этой вышней любви проявиться в тебе, не напрягая себя, не искажая себя, ибо личные усилия будут искусственным чувством в силу того, что так надо, потому, что Они там, наверху, а мы здесь мелкие букашки должны Им поклоняться и дрожать? Здесь совсем иное: Она совсем рядом, Она совсем близко. Не на небесах в сиянии непостижимом и далеком и потому недоступном, а вот, только протяни руку и коснешься Ее руки. Но это нисколько не развенчивает Ее, как небесную Матерь, а, напротив, такая близость Ее к нам, такая безмерная любовь заставляют настолько вострепетать всему естеству человеческому, что хочется просто опуститься на колени перед Ней и заплакать от такой чистой, беззаветной, искренней, доброй нежности к нам, простым людям, со всеми грехами, болячками души и тела. Здесь преклонение не перед непостижимостью, не перед недосягаемостью, а перед близостью и абсолютному всепрощению. Это не земное, а другое, выходящее за пределы всего, что в принципе может исторгнуть из себя человек, нечто...
Здесь не надо любить, не надо заставлять себя нисколько, а только нужно принять то, что УЖЕ есть, а все остальное приложится, ибо принять ЭТО неизмеримо более всего того, что мы пытаемся из себя выдавить, хотя порой со всей своей искренностью и желанием. Но такие наши напряжения - чисто человеческие: я должен любить то, что выше меня, то, что является моим начальником, управителем и т.д. А здесь нет начальства, здесь не надо “раболепствовать” потому, что Она выше, здесь спонтанно, естественно преклоняешься потому, что Она рядом, потому, что так близка.
Это - источник сознания нового порядка, нового характера, новой жизни. Ты входишь в такую любовь, сострадание, сочувствие, сопереживание, что не нужны усилия, чтобы молиться, не нужны напряжения, чтобы не грешить, не нужны концентрации, чтобы еще чем-то улучшить себя. ОНО само по себе такое, что вытесняет и не оставляет место грехам, соблазнам, порокам, унынию. Эта грязь уходит не из-за страха наказания, не из-за того, что “начальство” будет гневаться и укорять, а именно потому, что не будет наказания, не будет гнева, не будет укоризны, а будет все та же неизменная любовь, нежность и сострадание. А когда так, то нет сил что-либо сделать плохое, нет возможности испачкать эту искренность: даже, если захочешь, то не сможешь, ибо будет стыдно поднять глаза и посмотреть на Нее, которая заведомо прощает все, чтобы ты не совершил.
Это поистине новое открытие Пречистой, которое оживляет внутреннюю мертвость души, застывающей в ритуале, каменеющей в жертвоприношениях, трясущейся от страха наказания за грехи. Это - невозможность сделать что-либо, что могло бы доставить Ей боль, страдание, слезы. Она настолько нежна и слаба, что Ее нельзя обижать. Она подобна ребенку, который смотрит на тебя своими открытыми, доверчивыми глазками, сияющие чистотой и невинностью и ты не можешь смотреть в них, ибо этот взгляд слишком обнажает твою душу, раздевает ее. Ребенок не может вас укорить, обидеть, не может наказать вас, он просто любит вас и смотрит и вы чувствуете глубокое смущение от такого искреннего отношения к себе и не знаете, за что спрятаться и куда скрыться, оттого, что стыдно, совестно.