15 мая 2005 года не стало народной артистки России, лауреата Государственных премий СССР и РСФСР Натальи Гундаревой. Она прожила слишком короткую жизнь – по своему уникальному таланту, по своему темпераменту, по своей привязанности к бытию. Так распорядилась Судьба, «Великий Слепец Судьба», как назвал ее когда-то Александр Васильевич Сухово-Кобылин, вложив в это имя едва ли не в равной степени почтение и презрение.

Хоронить ее пришло много народу. Люди плакали и аплодировали. "Это ее последний аншлаг", — сказал Иосиф Кобзон. В метро, на улицах люди только и говорят о Гундаревой: "А слышал? Сколько ей же было лет? А дети остались? А какое у нее было лицо в гробу?"
Лицо у нее было спокойное, как будто она только что заснула...

Наталья Гундарева родилась на исходе лета 28 августа 1948 года. "В эту пору в средней полосе России, откуда она родом, редко стоит знойная погода".

Ее назвали Наташей не в честь кого-то, а потому что девочки, родившиеся в эти годы, были, как правило, Танями или Наташами. В одном из интервью Наталья Гундарева рассказывала: «Я вышла с этим именем уже из роддома. Как у всякого новорожденного, у меня была вот такая огромная голова. Но говорят, что рот у меня был еще больше головы, и орала я соответственно. И когда вкатывали коляску с детьми для кормления, нянечка в роддоме просто меня кидала маме со словами: возьмите вашу Наташку! Когда мама со мной вышла из роддома, то я уже откликалась на это имя, и отец сказал: ну пусть будет Наташкой».

Жаркая кустодиевская плоть. "Такие женщины, как она, созданы не для того, чтобы цвести, а для того, чтобы плодоносить. В ее ролях никогда не было недосказанности, неопределенности: вся она перед зрителем — как под ярким солнцем, ни один закоулок души не сокрыт в тени. Словом, была не женщина — лето. Ее называли "сладкой женщиной".

Народная отнюдь не по официальному статусу – по тому, как воспринимали ее и самые простые, не отягощенные глубокими духовными поисками и образованностью жители необъятной России, и интеллектуалы, и иностранцы, видевшие ее на экране и – реже – на сцене.

Любимая многими и многими, представителями самых разных поколений – от девчонок и мальчишек, до увенчанных сединами женщин и мужчин. Петр Меркурьев нашел самые, наверное, точные слова: «Сейчас про очень многих говорят: „Великий, великая“. Но это – не про Наташу Гундареву. „Великий, великая“ – это что-то бронзовое, на гранитном постаменте... Наталья Гундарева, к счастью, миновала все эти эпитеты: „знаменитая, выдающаяся, великая“, а очень быстро (и навсегда!) достигла самого высокого для артиста звания: ЛЮБИМАЯ. И остановилось прекрасное мгновение именно в этом звании, которое никакими указами и декретами не утверждается, а дается зрителями».

Узнаваемая всеми и всегда – в гриме и без грима, по милому, простому, но такому красивому лицу, по первым интонациям непередаваемого, ни на кого не похожего голоса.
Родная, своя, как всем казалось, потому что ее героини, кем бы ни были они, воспринимались именно своими, хорошо знакомыми, удивительно простыми даже в своей человеческой, женской запутанности и загадочности...

...19 июля 2001 года Наталья Гундарева была доставлена с диагнозом "обширный инсульт" в НИИ скорой помощи имени Склифосовского. Врачи этого лечебного заведения сделали все, чтобы спасти актрисе жизнь. После курса восстановительных мероприятий Гундарева была переведена в НИИ нейрохирургии имени Бурденко. Тогда умерла ее мама, но Гундаревой даже об этом не сказали.
Четыре года за нее боролись не только врачи. За нее молились близкие. За нее боролся ее муж, артист "Маяковки" Михаил Филиппов, школьная учительница Евгения Васильевна Галкина, у которой она постигала первые секреты актерского мастерства, воплотив потом на сцене русский национальный характер.

А начиналось все, как у всех. После девятилетки она пошла в вечернюю школу. Затем работала в конструкторском бюро: занималась реконструкцией железобетонных комбинатов — она хорошо чертила. Но еще в школе полюбила театр.

На протяжении трех десятилетий она царила на подмостках и на экране – с самых первых своих ролей в театре и кино Наталья Гундарева заставила заговорить о себе как об актрисе уникального масштаба, в равной мере свободно ощущающей себя в пространстве классики и современности. Она одаривала своих героинь по-особому точными черточками, словно нежнейшие акварели рождались на наших глазах, чтобы остаться в памяти уже навсегда. А порой любила рисовать красками яркими, мазками жирными, сочными. В ее актерской манере словно соединялись разные школы – Щукинская, которую она окончила, Щепкинская, в которой Гундарева никогда не училась, и школа Художественного театра с ее пристальностью к тончайшим проявлениям психологии человека.

Разве можно забыть ее нежную Марфеньку из телевизионного спектакля «Обрыв» или озорную, лукавую Мирандолину («Трактирщица»), подлинно трагическую Катерину Измайлову («Леди Макбет Мценского уезда») или изломанную, прошедшую все возможные муки и изменившую идеалам своей юности Ларису Садофьеву («Молва»), остродраматическую Люську из «Бега» или царственно прекрасную Викторию («Виктория?..»). А целая галерея наших современниц, сыгранных ею в кино? Какими бы ни были они, им верили безусловно, слепо...
А еще очень много приходило в ее роли из глубин собственной души, из прочитанного, продуманного, из человеческого и женского опыта, которым наделяла Наталью Гундареву жизнь. Может быть, именно поэтому ее героини всегда были такими естественными, такими неподдельными в своих чувствах и переживаниях.

Когда ее такое милое, такое красивое и спокойное лицо смотрело на нас с обложек журналов, с афиш, трудно было предположить, насколько ранимым человеком она была, как больно ударяли ее невнимание, скоропись журналистов, вечная погоня папарацци за сплетнями и слухами, как она выстраивала мысленные диалоги с этими людьми, пытаясь ответить так же хлестко, больно. Но чего-то не доставало в Наташиной душе, чтобы позволить себе хоть на миг сравняться с ними, с теми, кто позволял себе бесцеремонно лезть в чужую жизнь. И тогда она надменно улыбалась и делала вид, что все это не касается ее, Натальи Гундаревой, любимой многими и многими.

Гундарева — женщина преданная. В 1971 году после "Щуки" ее позвал к себе в театр Андрей Гончаров, и с тех пор у нее был свой, неизменный режиссер, своя, неизменная публика. Театр для Гундаревой, как верно замечено, — не романтическая любовь, не бурные "романы".
После фильма "Здравствуй и прощай" зрители в нее поверили — на экране она была такой же простой, как и они. После фильма "Осень" зрители решили, что она выросла и родилась в деревне — героини Гундаревой настолько сильные, что мужчины рядом с ней казались слабыми.

- Я очень хорошо знаю своих героинь, — признавалась мне Наталья Георгиевна, — вижу, как они вечером торопятся домой, усаживаются с сумками в автобус. Даже когда они кокетничают — выглядит это угловато. И даже когда ей предложили сыграть роль по пьесе Э. Радзинского "Я стою у ресторана — замуж поздно, сдохнуть рано", — это была роль все на ту же женскую тему.
Ей хотелось писать стихи, рисовать, она даже начала писать книгу...
Когда умер Шукшин, Л. Федосеева-Шукшина не могла от горя продолжать работу над фильмом "Они сражались за Родину" и Гундарева озвучивала ее роль. Ее об этом попросила сама Шукшина.

О чем она сожалела?
О детях... У нее всегда была на первом месте работа. И это опережало явную необходимость завести ребенка. Работу, считала, доделаю, а потом... Все ставила в зависимость от работы. А работала вечно очень много. Но ее помнят все дети, все воспитатели из московского детского дома, где снимался фильм про хозяйку детского дома.
Как только раздавался третий звонок, она — уже не она. "Делаешь шаг на сцену, попадая в полоску света или темноту, — и жизнь преображается. Актер уже не властен над собой. Профессия странная, она ведь предательство в себе заключает: когда снимаешь свою одежду, оставляешь привычки, и, по сути, предаешь самого себя, становишься кем-то другим".

Про себя Гундарева говорила, что она не сахар: характер упругий. "А у нас, чтобы к тебе хорошо относились, нужно по крайней мере... умереть. Тогда все начинают страдать, говорить, какая ты была хорошая. Все становятся твоими друзьями..."
С предателями она не общалась. Причем даже если эти люди каялись потом перед ней, подходили к ней в Прощеное воскресенье. Предательства не выносила больше всего в жизни. Другие слабости еще можно простить. "Предательство — это значит, что ты остаешься без тылов, что построил свой замок на зыбучих песках. И у тебя в жизни ничего не остается."
Она повторяла, что "жить страшно. Но есть тихая надежда, что Бог не оставит своей милостью; может быть, все это произойдет в одночасье, чтоб не висеть тяжким грузом на тех, кто рядом с тобой. А уйдешь, оттолкнувшись одной ногой от земли..."
Я ее спросила: "С какими словами вы засыпаете?"
"Господи, сохрани!" — сказала она. И пояснила, что это значит "не дать ей сойти с ума от успеха и не перепутать театр с жизнью".

В брак она не верила. Главное, чтобы мужчина был друг. С мужем Михаилом Филипповым долго дружила, не зная, что будут вместе жить: "Муж умнее меня, но я лидер". Еще она говорила: "У нас актер бездарный и актер одаренный живут одинаково. И это неправильно".

Она признавалась, что ни о чем не сожалела, кроме того, что не родила детей. Много видела, много посмеялась и пострадала... Почувствовала объем жизни и не отказалась бы ни от одного своего дыхания.
Самое страшное и нелепое слово о Наталье Гундаревой это – «была». Когда артист, писатель, художник на какое-то время исчезает из поля нашего зрения, мы чаще всего забываем о нем, вспоминая время от времени какое-то самое яркое, самое сильное впечатление и повторяя с грустью: «Да-а, помнится, это было потрясающе...» И появляются вокруг новые кумиры, и замолкают слухи и пересуды, и жизнь продолжает течь и течь по своему руслу...
Однако мы долго еще будем привыкать и так и не привыкнем к этому страшному слову «была»...

источник