Ох уж мне эти влюбленые! Просто психи какие-то, и все. Уже пятый человек мне плачется в жилетку и жалуется " жизнь - дерьмо!" "это конкретно твоя -дерьмо", уточняю я. - " не надо обобщать." В мире столько действительно важных вещей, серьезных, а тут из-за какого то контакта бессонные ночи, сопли пузырем и слом психики. Как же тошнит от этих заранее приготовленных фраз, пошлой самоотверженности и тому подобной ерунды. Каждое новое знакомство - любовь до гроба.. Извините!
Нет, я положительно рада, что никогда не позволяла себе настолько увлечься человеком, на этом создании зацикливаться. Не знаю, может, где- то и есть кто-то достойный, но по мне, так животные куда лучше.
Взять хотя бы вчера. На озере устроили гроул - фестиваль из самопального усилителя и двух - трех ударных установок. Мало того, что эти идиоты народ собрали ( орали в микрофон " сейчас мы будем аццки жечь!) , но сыграть толком ничего и не смогли. Полночи издавали только какие - то несвязные звуки. Вокруг мат - перемат..
Любовь эта только всему мешает. Честное слово, я без нее уже третий год живу припеваючи)

Что посоветовать человеку, который совершенно убит несчастной любовью?

На даче снятся совершенно особенные сны.
Большой открытый парк, холмы, покрытые пожухлой травой, в долинах стоит глубокая вода. По холмам ездят маленькие, низкие, узкие вагонетки. В самой первой сидит водитель. Точнее, НА самой первой. Я с кучкой других людей сажусь. Мы с трудом взбираемся в гору, едем вниз, снова в гору. Потом это катание обрывается, потому что якобы катание рассчитано на 2 дня и вторая часть завтра.
..
.. Индустриальный город, деловой район, вид сверху, как с вертолета. Большие современные здания, река, асфальт, рассвет, розовато золотистое небо. В воздухе висит ( ни на что видимое не опирается)подобие прямоугольной платформы, похоже на те станции, что висели в космосе в "Планете Сокровищ". сверху у платформы навес на сваях, как на линиях легкого метро у ВДНХ. По краям с двух сторон -полукруглые дуги, продолжение рельс, идущих по
Платформе. с одной стороны на этих дугах ничего, на другой- громадная карусель на цепях. Толпится очередь. Мы получаем команду держаться, каждая вагонетка теперь едет отдельно. Мы начинаем проезжать прямо по этой гиганстской подкове. Под нами город, восходит солнце и бетонные здания. город простирается вокруг дальше, чем небо. Становится невыносимо страшно от этой головокружительной высоты подо мной. Потом помню карусели, на которых я тоже летала. Помню на них того странного парня с губной гармошкой с 32 сбора, своего брата. Со всего размаху цепи отлетают от карусели, и мы летим в затопленный город. Здесь, внизу, видно что район не так уж и богат. Тут стройка, что то ломают. Вокруг одни бетонные блоки и изредка газон. Посредине канала сидит рыбак на бетонном перекрытии и ловит рыбу.
на этом месте вороны устроили драку на крыше, и я проснулась. Так громко топают и цокают, и никак их не сгонишь, паршивок. (

Не зря я уехала на дачу. Здесь не жарко, а если и жарко то есть воздух. Друзей, скажем так, не много здесь. Раз, два и обчелся.. Да и не особо я хожу по друзьям, я из тех людей которому провести день наедине с собой ничего не стоит, было бы чем заняться.
Отстутствие тусовок и прочего совершенно не мешает мне наслаждаться жизнью Такой, Какой Она Должна Быть. Да, и мне еще не хватает времени. Я хочу прочитать вторую часть "Охоты на Овец" Мураками, но приходится читать Войну и Мир, если не хочешь лишиться чего-нибудь по началу учебного года. "Если ты не можешь заниматься тем, что тебе нравится, полюби то, чем ты занимаешься!" - сказал кто- то из мудрых и в знак доказательства своих великомудрых слов хватил кулаком по прилавку.
Еще я ежедневно знакомлю соседей с искусством Боба Дилана и национальной музыкой Ирландии в собственном исполнении. Меня сравнивают с немцем, что, вылезши из танка, оглядывает необъятные просторы России и вспоминает родину, играя на этом дьявольском инструменте.
Кататься на велосипеде я предпочитаю всем занятиям в тот час, когда вечернее солнце не рассчитывает траэктории и вскользь проникает под калитку. Меня это всегда приводит в некое подобие экстаза и заставляет, бросив все, чем я занималась в это время, схватить велосипед, плеер и ехать. Чаще всего езжу купаться. Большое озеро, размером с два или три футбольных поля в моем распоряжении с 7 до 9 утра. Позже приходит тот слой населения , которому свойственно являться на пляж при полном параде, и жариться до потери сознания в самой гуще дачников и орущих детей.
Люблю сгонять чаек с вышки, взбираться туда и лежать на теплом пупырчатом железе, периодически убивая слепней и пуская их на корм тучам рыбы, крутящимся подо мной в пронизанной солнцем воде и испытывающим групповой ужас при каждом моем прыжке в воду неожиданно для них.
Музыка. Отдельный разговор.. Всю музыку, понравившуюся мне за год, я тшательно собираю, просеиваю и запихиваю в плеер, чтобы на даче вспоминать, как и когда я ее слушала.
В зависимости от того, с чем она связана, я чувствую легкую грусть, радость или боль с градацией вплоть до желания выдернуть наушники и никогда больше ЭТО не слушать. Так было и сегодня, когда мне, ничего не подозревавшей, плеер подкинул Писту Вима Мертенса. Я застонала и чуть не упала с велосипеда.
Еще я чувствую себя здесь просто до щекотного чужой. Полно симпатичных мальчишек, вообще молодежи, и ни с кем не знакомлюсь, потому что одна почти никуда не хожу в это время.
Мое Лето только для меня.

Сегодня ездили к одному дедушке в госпиталь. Ну типа дома престарелых. Так жалко их там... Никому не нужные из-за своей старости, правда, госпиталь шикарный, фонтан даже есть.. Но во-первых, он сделан за их же деньги, а во-вторых, ничто не заменит дом и родных. И ездят они в своих каталках, доживают свой век, некоторые -ветераны, и делать им там совершенно нечего.. скучно.. а главное, как это наверное, ужасно - сознавать,что впереди у тебя одни беспросветные дни в этом заведении и - морг...

Настроение сейчас - Раздражительная

С дачи на два денька. Может, на 2 1/3.

На даче лучше - вот и все, что можно сказать. Тем более ( очень надеюсь), что буду работать, и не где-нибудь, а прямо не выходя из дома.

Спать хочу ужасно.. всю дорогу ехали на машине без прав, и, когда мы проезжали каждый пост ГАИ, я холодела - xувствовала свою постоянную ответственность за папу. Так что ни разу не позволила себе уснуть, даром что ехала в неудобной позе и довольно долго. >:(

Пойду, наверное, покатаюсь на роликах. А что еще делать? Хочу на дачу обратно.Одно плохо.. Местное быдло.   Думают, это приезжие засирают, как бы не так.  Это дачники - папуасы уделали оба берега озера. Выжрут банку пива- бросят. Приходишь искупаться, отовсюду смотрят пьяные хари. Я вообще на своей территории или где? Ладно бы только это. Они рубят деревья, разводят костры  и  культурно отдыхают, еб ваш

 

 

 

Мама предложила за такое моментальную кастрацию в качестве штрафа.  Согласна. А женщин подвешивать  на деревья за ноги. Детей сдавать в исправительную колонию до совершеннолетия... И все равно наша страна всегда будет ужасной. Сматываться отсюда надо, скорей..

 

Ну вас, равнодушные манекены и куски мяса. Сидите, запихивайте в себя свой биокорм, проводите выходные. Все равно мы все сдохнем.

Какая же я злая. Как можно? Прекратить немедленно распространять вокруг себя ненависть..

Я все-таки решила, поеду завтра с мамой на дачу, собственно, там переночую с ней, потом приеду в Москву на автобусе, и уже останусь здесь. Так что всюду успею, должно быть ~_~ Все равно там на даче надо кой-какие вещи забрать.

ээх.

Как жарко однако. Кажется, я перегрелась. Очень болит голова.

Ну почему. ПОЧЕМУ меня надо обязательно увозить на дачу когда у меня есть какие-то планы?? Да, жарко, я понимаю. Но мама ведь может побыть два дня на даче и без меня... а я... из-за этого..

Есть идея  поехать таки сегодня на дачу, но тогда придется из Посада ехать в воскресенье на автобусе до ВДНХ, оттуда на парк победы, потом обратно на ВДНХ, и оттуда на автобус, автобус приходит в центр посада и оттуда чапать еще... %)

не хочу ничего решать. Блин, почему все от меня зависит?

Такой сон. После почти бессонной недели. Oo

Школьная церемония награждения участников межшкольных олимпиад. За микрофоном на сцене - громадная зеленая пластмассовая обезьяна. Наш директор одел костюм.

Я занимаю I, I, и II места на английской олимпиаде. Мне предъявляют три фотографии, снятые, видно, на других церемониях награждения. На них я, подобно Маргарите, спускаюсь по какой-то золотой лестнице в шикарных вечерних платьях, но на третьей явно не я - какая-то другая девчонка. Но мне говорят, что это я и сомнений быть не может. Ну чтож, я так я.

---- Прихожу домой. В комнате брата все убрано, сложено, стол пуст. Сам он стоит, одетый, с громадным кейсом в руке. Я ему говорю: "Ты куда? "

-"В Данию"

-"Зачем?!"

- " Не знаю, нужно."

Помню, меня безумно огорчил тот факт, что он забрал компьютер. +_+

И телефон, конечно же. Я отрезана от мира...

---- щёлк.

Я нахожусь в здании, подобном моей школе. 5 этажей, холл, диваны. Столовая больше напоминает бар.

Но при этом все довольно старое, как будто неприспособленное для обучения.  Но однако очень похоже. Широкие подоконники за шторами, за которыми можно спрятаться и сидеть..

Оказалось, что  я в датской туристической  группе, а это  толи наш отель, толи просто один из пунктов остановки. За окнами идет снег,стоят припорошенные голубые ели. Как в шарике со снегом и водой, который надо встряхивать.

А я так хотела зиму...

Туристы все говорят на незнакомом языке, большей частью просто неуправляемая толпа. Самое страное - что немногие из них люди. В основном это монстры. Разноцветные, все будто из разноцветных лохмотьев ткани. Не зловонные, нет. Но ужасно странные и чужеродные, с глазами на длинных шеях, ростом с людей. Люди - японцы и немцы. большинством своим мужчины. Видела одну - двух японок. Я вылезаю из-за шторы и выхожу в холл, где собралась целая толпа, ожидая чего-то.  Что я особенно помню - то, во что я была одета. Мягкое серое облегающее платье ( есть у меня такое), короткое. И чулки с кружевом, причем не как обычно их носят, а платье их не закрывает, прямо видно, что я в чулках. Oo

И - все. Босая, безо всего вообще. Только платье и чулки.

Из холла звучит какая-то громоподобная полифоническая мелодия.  Все двигаются к шведскому чтолу. Нам вместо еды у стойки выдают что то склизкое и разноцветное в прозрачных бокалах. Местная еда? Оранжевая, красная и желтая. Все стремятся взять оранжевую. Начинается какой-то бардак, все делают, что хотят. у стойки меня окружают люди. Места нет вообще. Меня прижимают к самой стойке. Сзади меня не то датчанин, не то японец. Он что-то говорит на незнакомом языке и кладет мне руки на талию,сжимает, спускается до бедер, тяжело дышит. Я чуть не падаю от возмущения, и,чтобы сохранить равновесие, делаю шаг назад. Он, видно, воспринял это как... Короче не знаю, как это он воспринял,но навалился и начал лапать меня по-страшному, что-то приговаривая на своем тарабарском. 

Я вырываюсь со всей силы, поворачиваюсь и смотрю на него. Он изменяется в лице и кричит: " Русс! Русс!!" И хочет схватить меня за руку.

Я в негодовании выбегаю в холл, два монстра сидят на полу, один одноглазый, другой с глазом на месте рта, они свистят мне вслед.

Добегаю до самого конца холла и поднимаюсь по лестнице. Она вся какя-то обшарпанная, вся в оббитой плитке. на втором этаже коридор и куча дверей. Заглядываю. За одной мастер дзюдо ждет урока.  Комнаты у них невероятно странные. На стенах местами какие-то разноцветные штуки, хотя все само довольно занюханное. Такое чувство, что они здесь проездом. На следующем лестничном пролете сидит отвратная химера, живая, пестрая.

Снизу слышу звонок и и ду туда. Там ведут на улицу. Ну и куда я пойду в своем наряде??

В холле со мной остались две громадные живые игрушки-  слон и медведь. Уродливые до жути. Однако я подхожу и сажусь к одному на колени, засыпаю.  Они о чем-то разговаривают, вроде как испуганы. На этом я и решила проснуться, поскольку было действительно не по себе. Проснулась и поняла,что это был прообраз Амстердама.

 

 

Разговор с самим собой

-Ты что, идиот?

Разговор с самим собой, иначе говоря, внутренний диалог.  Хм.

Однажды после урока общаги я поспорила с Игорем насчет того, что внутри нас все-таки происходит. Монолог или диалог. Он утверждал, что диалог с самим собой есть шизофрения. А я на это отвечала, что если ты говоришь сам с собой, то нельзя это назвать монологом, потому что монолог есть нечто иное, то, что не подразумевает ответа. Если ты говоришь с самим собой, то неизбежно в тебе говорит какой-то некий внутренний голос, ведь так? 

  Монолог есть речь действующего лица, выключенная из разговорного общения персонажей, не предполагающая непосредственного отклика ( определение Лингво)

 Диалог - Последовательность взаимосвязанных речевых актов, предполагающих не менее двух участников, каждый из которых попеременно становится то говорящим, то адресатом речи (определение Лингво)

АГА!  нашел.  Внутренний монолог мы можем иначе назвать потоком сознания. Его еще частенько используют в литературе. Кто помнит бредовые мысли Раскольникова после разговора с Порфирием?

А диалог - это внутренняя борьба, решение какой-либо проблемы. Вот, значит, как, я все-таки была в известной степени права.

 Просто стало интересно, чем же я все-таки иногда занимаюсь)

 

Сегодня хорошее настроение и вера в то, что я все- все успею ;] Только пол-десятого а я уже на ногах и сделала уже несколько полезных вещей, ну разве я не умница?

Приснился сон, будто я подключаю свой iPod nano к компьютеру, листаю список песен.. и он на моих глазах вытягивается, вытягивается и экран, и у меня в руках уже Ipod nano третьего поколения..ну который с видео.Забавно, что он вытягивался по мере того, как я листала. Дошло до того, что в руках у меня была здоровенная палка со списком песен :D

Сейчас пойду схожу в магазин, надо кое- что купить..

P.S.  Наконец то я научилась писать кратко и ясно. До отчета далековато, но у нас все впереди, не так ли?)

Фуух.. Утро. На улице так хорошо!! Так бы пошла сейчас гулять, только не с кем. Полина у подруги, учит ее рисовать.

Уже неделю читаю сказки Лангерквиста и не могу оторваться. Точнее, могу, но меня не учили кидать книги на середине :p

Вчера мне несправедливо нагрубили. Не надо больше с ним общаться, он тяжело болен синдромом Литовченко :D Да, кстати. Мы  xc Полиной вывели новую теорию.

Скейтоз - Болезнь, встречающаюся у девушек в возрасте от 13 до 18 лет. Выражается постоянным и неперебиваемым пристрастием к особям мужского пола, увлекающимся этим видом спорта. В тяжелой форме крайне заразна, инкубационный период 12 дней. Изредка встречаются особи с врожденным иммунитетом, но чаще всего С. проходит сам собой, без вмешательства. (с. Э. медицина и развитие 2010)

Синдром Литовченко -  Тип поведения, характеризующийся избирательностью и выборочностью, пренебрежительностью, а также полнейшим пофигизмом и невоспитанностью. В ранних стадиях может напоминать синдром оригинала. Пока не лечится и не прививается, также медицине неизвестны возможные способы борьбы с такими типами, кроме как игнор ( см. ниже) <...> (c. ". медицина и развитие 2010)

 

 

 

Ты - чайка. Ты- птица. Ты - существо.

Ты самая. Ты лучше меня. Тебе ничего не нужно - ни будильника, ни микроволновки, ни лака для волос. И даже сейчас, пока пишу это, я во многом хуже тебя - ты ведь совсем свободна. Если бы и мне освободиться от всех людей, кого я когда-либо знала...

Стать такой как ты- значит, стать самой собой, и ни в чем, кроме жизни, не нуждаться. Попробовать? Или быть проще? К чему это все, в конце концов? И почему я так несчастна?

 

Такие, как я, никому не нужны.

 

 

 

 

Такие сны снятся последнее время. Можно говорить, что все это - чушь, обычная ночная работа мозга. Но мне почему-то не хочется так думать, днем голова не работает в сторону фантазии совершенно. Но я знаю, что утром и ночью весь мир в моем распоряжении.
Основной темой земных снов остаются трамваи в разных ситуациях.
Сначала снились такие:
Средней ширины улица, нависшие тополя, тополиный пух, рельсы, развилки, на развилке плакучая ива. Незнакомый город, пустой оранжевый трамвай, на водительском месте никого нет. Я сажусь в него, и он, не торопясь, трогается. На одной из остановок заходит странная компания - мать и две дочери в реквизитных платьях, по видимости, сделанных из занавесок. Они встают к окну и разговаривают. Трамвай входит в полосу марта - он движется в времени, как если бы я из начала июня внезапно перенеслась в начало весны, когда снег тает и повсюду стоит вода.

Трамвай теперь едет по некоторому возвышению , этакой насыпи, вокруг которой по-прежнему стоит талая мартовская вода. Прозрачная, чистая. В ней плавают маленькие золотистые мальки, зарываясь носами между камнями бордюра. Трамвай теперь едет по совсем узкой дороге, для машин там места нет.Он проезжает под останками деревянной детской горки, напоминающей деревянную стремянку. Я вижу, как по ней карабкаются две пожилые женщины с корзинами. Время от времени рельсы, по которым движется трамвай, нач начинают приподниматься, потому что появляются сваи. Внезапно я чувствую, что мне надо сойти. Я выхожу из пустого трамвая( в нем, кстати, даже сидений не было), и стояю на маленьком островке посреди разлившейся весенней воды. Деревья стоят по пояс в воде. Города нет и в помине, только редкие деревья кругом, рельсы и холм впереди. Рельсы разветвляются, загибаются, пересекаются друг с другом. Слышится отдаленный медный звон. Едет трамвай. Он уже другой, голубой, старый и очень сильно громыхает. Он ниже первого, и загребает воду колесами, разрезает ее спокойную гладь, разделяет на две стороны, которые спокойно расходятся в стороны. Я стою босиком. Захожу в этот трамвай. Он пуст. На стеклах нарисованы дома и облака. Приближаюсь и вижу, что стекол нет. Из трамвая все выглядело совсем иначе: в нем было видно город вокруг. Я высовываю голову из зияющего окна и снова перед мои взором предстает пустынный пейзаж. Снова ныряю внутрь - и вижу оживленный город, полный людей. Немного недоумевая, еду дальше.

Высота рельс становится критической. Прямо перед нами возвышается невероятной высоты круглый небоскреб, облицованный зеленым стеклом.Трамвайные пути (О. неужели?) огибают его по спирали и идут вверх. Там становится видно, что небоскреб не целен - внизу он расщеплен на две части, а где-то на уровне 16 этажа становится одним целым. Только выше кое- где попадаются отделения, похожие на дверные ручки, как бы подстраховывающие трамвай. Именно в таких скобах происходят остановки. я замечаю, что все сделано с заметным равнодушием: между выходом из трамвая и платформой остановки нехилый зазор, и это на такой-то высоте! Небоскреб построен как бы на откосе - если это можно так назвать. На уровне 1 этажа идет дорога, там же и трамваи начинают свой путь вокруг его исполинских стеклянных стен. а ниже, посередине здания , идет откос, далеко - далеко вниз, и там работают эскаваторы , роют землю. Там,по ту сторону- Большой каньон, Заходит солнце. То есть это здание еще выше. чем кажется - неизвестно сколько метров его там, внизу. А тут и до начала дороги лететь уже высоко. То есть как - высота 20 этажки, не меньше. "Странно как-то он построен", думаю я, провожая глазами дверные проемы, выходящие прямо наружу здания без намека на перапет или балкон.В их глубине не видно ни одной живой души - бесчисленные коридоры, повороты и дверные проемы. Как будто кто-то решил позабавится и устроил мне экскурсию в отечественную пластиковую головоломку 90 - х годов.

Трамвай идет все более натужно, И я спрыгиваю на одной из остановок. Прохожу насквозь здания и вижу там еще одно депо, с новенькими чистыми трамваями. За ними, сквозь стекла вдруг вижу свой трамвай, резко уходящий куда -то вниз, подбегаю к краю и вижу, что он летит по откосу в карьер. Рельсы оборваны на середине.
Новые трамваи невозмутимо стоят с открытыми дверями, в ряд. В них гуляет 6-ти часовое вечернее солнце, выделяя фактуру полосатого резинового пола. Забираюсь в один из них и сажусь на теплое желтое сиденье. Только здесь замечаю, что через весь трамвай идет широченный резиновый вал. Прямо через пол и мотор. Весь трамвай - как вытянутая бусина, нанизанная на невероятной ширины нитку. Я обхожу сиденья и сажусь прямо в кабину водителя. Передо мной - небо и десятки нитей, уходящие в небо, в разные стороны. Слегка надавливаю педаль - и трамвай без единого звука дергается и начинает ползти по нити. Захватывает дух - с нити шарахаются крупные серые птицы. Ощущение, как когда в в лодке плывешь по теплой стоячей воде Торбеева Озера.. Небо теплое и чуть розоватое. Оглядываюсь назад - Вал под полом неторопливо переворачивается и крутится. "Монорельс, что ли? Похоже..." Внезапно трос в небе резко провисает и закручивается в спираль. Мой трамвай медленно, со скрипом переворачивается вверх дном, вероятно, желая стать фуникулером. Со страшной скоростью начинает скользить он вниз по тросу, Прямо на откос. Но вместо сильного удара он переворачивается обратно и въезжает в некое подобие торгового центра."Неплохая архитектура", думаю я и выхожу.
Здесь я проснулась. На часах ровно 05:30. "Ну и что", думаю я, "еще целых полчаса спать.."

... Я в старом парке аттракционов. Дождь хлещет по зеленым листьям, распростершимся, как парусы. Загон, подобный тому, в каком бывает картинг. Вместо этого - овальные рельсы, круг и небольшой трамвайчик, скорее детский. В нем катаются люди. Что интересного? Я заглядываю вовнутрь. Там целая компания, вероятно, друзья. Нервный водитель считает билеты.. Тут я отчетливо помню, что подумала: " Это же сон. Во сне, говорят, все возможно. Хочу л е т а т ь ! ! !"

Подпрыгиваю и делаю движения руками и ногами, как будто плыву брассом. Начинаю медленно лететь над землей. Дождь перестает, небо внезапно становится чистым и умытым. Как сумашедшие, начинают метаться чайки. За кустами - море. Оно волнуется, Но не сильно. причал, уходящий далко далеко в море, низкий. Причал( нет, волнолом), посредине имеет такой хребет, как бы стену. Так что если ты по одну сторону этой стены, не видно, что за другой. Очень большой и высокий волнолом. Лечу вдоль него над самой водой, глубина небольшая, метра два -три, не больше. с торца все поросло водорослями. Вечереет. у самого конца волнолом упирается в большой камень, возвышающийся из воды. На нем сидят чайки, альбатросы, бакланы, Два баклана треплют кусок каната, болтающийся на скобе. "мы чего - то ждем", думаю я.
Море пахнет морем. Волны зеленые и мягкие. В небе , совсем уже красном от заката, появляются неясные объекты у самого горизонта. Они приближаются целым фронтом, 10, 15,20, 50 штук. Это громадные воздушные генераторы элекричества на металлических паромах. Они все связаны друг с другом. Когда они совсем близко, я смотрю на них внимательней. Становится видно, что платформы выкрашены серой краской, перфорированы, и вода, заливаясь на них. становится неестественно синей." Уходим", думаю я. Мы с чайками садимся на одну из них, и паромы начинают свое медленное движение в обратную сторону....
Будильник.

Я ничего не понимаю. Стоило мне искренне вовлечься и даже получать удовольствие от одиночества и некоторой эмоциональной холодности.. Гром среди ясного неба. Как же много зависит от нашего восприятия..

Рей Бредберри - И грянул гром (A Sound of Thunder)

1952

Объявление на стене расплылось, словно его затянуло пленкой скользящей теплой воды; Экельс почувствовал, как веки, смыкаясь, на долю секунды прикрыли зрачки, но и в мгновенном мраке горели буквы:

А/О САФАРИ ВО ВРЕМЕНИ
ОРГАНИЗУЕМ САФАРИ В ЛЮБОЙ ГОД ПРОШЛОГО
ВЫ ВЫБИРАЕТЕ ДОБЫЧУ
МЫ ДОСТАВЛЯЕМ ВАС НА МЕСТО
ВЫ УБИВАЕТЕ ЕЕ

В глотке Экельса скопилась теплая слизь; он судорожно глотнул. Мускулы вокруг рта растянули губы в улыбку, когда он медленно поднял руку, в которой покачивался чек на десять тысяч долларов, предназначенный для человека за конторкой.

- Вы гарантируете, что я вернусь из сафари живым?

- Мы ничего не гарантируем, - ответил служащий, - кроме динозавров. - Он повернулся. - Вот мистер Тревис, он будет вашим проводником в Прошлое. Он скажет вам, где и когда стрелять. Если скажет "не стрелять", значит - не стрелять. Не выполните его распоряжения, по возвращении заплатите штраф - еще десять тысяч, кроме того, ждите неприятностей от правительства.

В дальнем конце огромного помещения конторы Экельс видел нечто причудливое и неопределенное, извивающееся и гудящее, переплетение проводов и стальных кожухов, переливающийся яркий ореол - то оранжевый, то серебристый, то голубой. Гул был такой, словно само Время горело на могучем костре, словно все годы, все даты летописей, все дни свалили в одну кучу и подожгли.

Одно прикосновение руки - и тотчас это горение послушно даст задний ход. Экельс помнил каждое слово объявления. Из пепла и праха, из пыли и золы восстанут, будто золотистые саламандры, старые годы, зеленые годы, розы усладят воздух, седые волосы станут черными, исчезнут морщины и складки, все и вся повернет вспять и станет семенем, от смерти ринется к своему истоку, солнца будут всходить на западе и погружаться в зарево востока, луны будут убывать с другого конца, все и вся уподобится цыпленку, прячущемуся в яйцо, кроликам, ныряющим в шляпу фокусника, все и вся познает новую смерть, смерть семени, зеленую смерть, возвращения в пору, предшествующую зачатию. И это будет сделано одним лишь движением руки...

- Черт возьми, - выдохнул Экельс; на его худом лице мелькали блики света от Машины - Настоящая Машина времени! - Он покачал головой. - Подумать только. Закончись выборы вчера иначе, и я сегодня, быть может, пришел бы сюда спасаться бегством. Слава богу, что победил Кейт. В Соединенных Штатах будет хороший президент.

- Вот именно, - отозвался человек за конторкой. - Нам повезло. Если бы выбрали Дойчера, не миновать нам жесточайшей диктатуры. Этот тип против всего на свете - против мира, против веры, против человечности, против разума. Люди звонили нам и справлялись - шутя, конечно, а впрочем... Дескать, если Дойчер будет президентом, нельзя ли перебраться в 1492 год. Да только не наше это дело - побеги устраивать. Мы организуем сафари. Так или иначе, Кейт - президент, и у вас теперь одна забота...

- ...убить моего динозавра, - закончил фразу Экельс.

- Tyrannosaurus rex. Громогласный Ящер, отвратительнейшее чудовище в истории планеты. Подпишите вот это. Что бы с вами ни произошло, мы не отвечаем. У этих динозавров зверский аппетит.

Экельс вспыхнул от возмущения.

- Вы пытаетесь испугать меня?

- По чести говоря, да. Мы вовсе не желаем отправлять в прошлое таких, что при первом же выстреле ударяются в панику. В том году погибло шесть руководителей и дюжина охотников. Мы предоставляем вам случай испытать самое чертовское приключение, о каком только может мечтать настоящий охотник. Путешествие на шестьдесят миллионов лет назад и величайшая добыча всех времен! Вот ваш чек. Порвите его.

Мистер Экельс долго, смотрел на чек. Пальцы его дрожали.

- Ни пуха, ни пера, - сказал человек за конторкой. - Мистер Тревис, займитесь клиентом.

Неся ружья в руках, они молча прошли через комнату к Машине, к серебристому металлу и рокочущему свету.

Сперва день, затем ночь, опять день, опять ночь; потом день - ночь, день - ночь, день. Неделя, месяц, год, десятилетие! 2055 год. 2019, 1999! 1957! Мимо! Машина ревела.

Они надели кислородные шлемы, проверили наушники.

Экельс качался на мягком сиденье - бледный, зубы стиснуты Он ощутил судорожную дрожь в руках, посмотрел вниз и увидел, как его пальцы сжали новое ружье. В машине было еще четверо. Тревис - руководитель сафари, его помощник Лесперанс и два охотника - Биллингс и Кремер. Они сидели, глядя друг на друга, а мимо, точно вспышки молний, проносились годы.

- Это ружье может убить динозавра? - вымолвили губы Экельса.

- Если верно попадешь, - ответил в наушниках Тревис. - У некоторых динозавров два мозга: один в голове, другой ниже по позвоночнику. Таких мы не трогаем. Лучше не злоупотреблять своей счастливой звездой. Первые две пули в глаза, если сумеете, конечно. Ослепили, тогда бейте в мозг.

Машина взвыла. Время было словно кинолента, пущенная обратным ходом. Солнца летели вспять, за ними мчались десятки миллионов лун.

- Господи, - произнес Экельс. - Все охотники, когда-либо жившие на свете, позавидовали бы нам сегодня. Тут тебе сама Африка покажется Иллинойсом.

Машина замедлила ход, вой сменился ровным гулом. Машина остановилась.

Солнце остановилось на небе.

Мгла, окружавшая Машину, рассеялась, они были в древности, глубокой-глубокой древности, три охотника и два руководителя, у каждого на коленях ружье - голубой вороненый ствол.

- Христос еще не родился, - сказал Тревис. - Моисей не ходил еще на гору беседовать с богом. Пирамиды лежат в земле, камни для них еще не обтесаны и не сложены. Помните об этом. Александр, Цезарь, Наполеон, Гитлер - никого из них нет.

Они кивнули.

- Вот, - мистер Тревис указал пальцем, - вот джунгли за шестьдесят миллионов две тысячи пятьдесят пять лет до президента Кейта.

Он показал на металлическую тропу, которая через распаренное болото уходила в зеленые заросли, извиваясь между огромными папоротниками и пальмами.

- А это, - объяснил он, - Тропа, проложенная здесь для охотников Компанией. Она парит над землей на высоте шести дюймов. Не задевает ни одного дерева, ни одного цветка, ни одной травинки. Сделана из антигравитационного металла. Ее назначение - изолировать вас от этого мира прошлого, чтобы вы ничего не коснулись. Держитесь Тропы. Не сходите с нее. Повторяю: не сходите с нее. Ни при каких обстоятельствах! Если свалитесь с нее - штраф. И не стреляйте ничего без нашего разрешения.

- Почему? - спросил Экельс.

Они сидели среди древних зарослей. Ветер нес далекие крики птиц, нес запах смолы и древнего соленого моря, запах влажной травы и кроваво-красных цветов.

- Мы не хотим изменять Будущее. Здесь, в Прошлом, мы незваные гости. Правительство не одобряет наши экскурсии. Приходится платить немалые взятки, чтобы нас не лишили концессии Машина времени - дело щекотливое. Сами того не зная, мы можем убить какое-нибудь важное животное, пичугу, жука, раздавить цветок и уничтожить важное звено в развитии вида.

- Я что-то не понимаю, - сказал Экельс.

- Ну так слушайте, - продолжал Тревис. - Допустим, мы случайно убили здесь мышь. Это значит, что всех будущих потомков этой мыши уже не будет - верно?

- Да.

- Не будет потомков от потомков от всех ее потомков! Значит, неосторожно ступив ногой, вы уничтожаете не одну, и не десяток, и не тысячу, а миллион - миллиард мышей!

- Хорошо, они сдохли, - согласился Экельс. - Ну и что?

- Что? - Тревис презрительно фыркнул. - А как с лисами, для питания которых нужны были именно эти мыши? Не хватит десяти мышей - умрет одна лиса. Десятью лисами меньше - подохнет от голода лев. Одним львом меньше - погибнут всевозможные насекомые и стервятники, сгинет неисчислимое множество форм жизни. И вот итог: через пятьдесят девять миллионов лет пещерный человек, один из дюжины, населяющей весь мир, гонимый голодом, выходит на охоту за кабаном или саблезубым тигром. Но вы, друг мой, раздавив одну мышь, тем самым раздавили всех тигров в этих местах. И пещерный человек умирает от голода. А этот человек, заметьте себе, не просто один человек, нет! Это целый будущий народ. Из его чресел вышло бы десять сыновей. От них произошло бы сто - и так далее, и возникла бы целая цивилизация. Уничтожьте одного человека - и вы уничтожите целое племя, народ, историческую эпоху. Это все равно что убить одного из внуков Адама. Раздавите ногой мышь - это будет равносильно землетрясению, которое исказит облик всей земли, в корне изменит наши судьбы. Гибель одного пещерного человека - смерть миллиарда его потомков, задушенных во чреве. Может быть, Рим не появится на своих семи холмах. Европа навсегда останется глухим лесом, только в Азии расцветет пышная жизнь. Наступите на мышь - и вы сокрушите пирамиды. Наступите на мышь - и вы оставите на Вечности вмятину величиной с Великий Каньон. Не будет королевы Елизаветы, Вашингтон не перейдет Делавер. Соединенные Штаты вообще не появятся. Так что будьте осторожны. Держитесь тропы. Никогда не сходите с нее!

- Понимаю, - сказал Экельс. - Но тогда, выходит, опасно касаться даже травы?

- Совершенно верно. Нельзя предсказать, к чему приведет гибель того или иного растения. Малейшее отклонение сейчас неизмеримо возрастет за шестьдесят миллионов лет. Разумеется, не исключено, что наша теория ошибочна. Быть может, мы не в состоянии повлиять на Время. А если и в состоянии - то очень незначительно. Скажем, мертвая мышь ведет к небольшому отклонению в мире насекомых, дальше - к угнетению вида, еще дальше - к неурожаю, депрессии, голоду, наконец, к изменениям социальным. А может быть, итог будет совсем незаметным - легкое дуновение, шепот, волосок, пылинка в воздухе, такое, что сразу не увидишь. Кто знает? Кто возьмется предугадать? Мы не знаем - только гадаем. И покуда нам не известно совершенно точно, что наши вылазки во Времени для истории - гром или легкий шорох, надо быть чертовски осторожным. Эта Машина, эта Тропа, ваша одежда, вы сами, как вам известно, - все обеззаражено. И назначение этих кислородных шлемов - помешать нам внести в древний воздух наши бактерии.

- Но откуда мы знаем, каких зверей убивать?

- Они помечены красной краской, - ответил Тревис. - Сегодня, перед нашей отправкой, мы послали сюда на Машине Лесперанса. Он побывал как раз в этом времени и проследил за некоторыми животными.

- Изучал их?

- Вот именно, - отозвался Лесперанс. - Я прослеживаю всю их жизнь и отмечаю, какие особи живут долго. Таких очень мало. Сколько раз они спариваются. Редко... Жизнь коротка. Найдя зверя, которого подстерегает смерть под упавшим деревом или в асфальтовом озере, я отмечаю час, минуту, секунду, когда он гибнет. Затем стреляю красящей пулей. Она оставляет на коже красную метку. Когда экспедиция отбывает в Прошлое, я рассчитываю все так, чтобы мы явились минуты за две до того, как животное все равно погибнет. Так что мы убиваем только те особи, у которых нет будущего, которым и без того уже не спариться. Видите, насколько мы осторожны?

- Но если вы утром побывали здесь, - взволнованно заговорил Экельс, - то должны были встретить нас, нашу экспедицию! Как она прошла? Успешно? Все остались живы?

Тревис и Лесперанс переглянулись.

- Это был бы парадокс, - сказал Лесперанс. - Такой путаницы, чтобы человек встретил самого себя, Время не допускает. Если возникает такая опасность. Время делает шаг в сторону. Вроде того, как самолет проваливается в воздушную яму. Вы заметили, как Машину тряхнуло перед самой нашей остановкой? Это мы миновали самих себя по пути обратно в Будущее. Но мы не видели ничего. Поэтому невозможно сказать, удалась ли наша экспедиция, уложили ли мы зверя, вернулись ли мы - вернее, вы, мистер Экельс, - обратно живые.

Экельс бледно улыбнулся.

- Ну, все, - отрезал Тревис. - Встали!

Пора было выходить из Машины.

Джунгли были высокие, и джунгли были широкие, и джунгли были навеки всем миром. Воздух наполняли звуки, словно музыка, словно паруса бились в воздухе - это летели, будто исполинские летучие мыши из кошмара, из бреда, махая огромными, как пещерный свод, серыми крыльями, птеродактили. Экельс, стоя на узкой Тропе, шутя прицелился.

- Эй, бросьте! - скомандовал Тревис. - Даже в шутку не цельтесь, черт бы вас побрал! Вдруг выстрелит...

Экельс покраснел.

- Где же наш Tyrannosaurus rex?

Лесперанс взглянул на свои часы.

- На подходе. Мы встретимся ровно через шестьдесят секунд. И ради бога - не прозевайте красное пятно. Пока не скажем, не стрелять. И не сходите с Тропы. Не сходите с тропы!

Они шли навстречу утреннему ветерку.

- Странно, - пробормотал Экельс. - Перед нами - шестьдесят миллионов лет. Выборы прошли. Кейт стал президентом. Все празднуют победу. А мы - здесь, все эти миллионы лет словно ветром сдуло, их нет. Всего того, что заботило нас на протяжении нашей жизни, еще нет и в помине, даже в проекте.

- Приготовиться! - скомандовал Тревис. - Первый выстрел ваш, Экельс. Биллингс - второй номер. За ним - Кремер.

- Я охотился на тигров, кабанов, буйволов, слонов, но видит бог - это совсем другое дело, - произнес Экельс. - Я дрожу, как мальчишка.

- Тихо, - сказал Тревис.

Все остановились.

Тревис поднял руку.

- Впереди, - прошептал он. - В тумане. Он там. Встречайте Его Королевское Величество.

Безбрежные джунгли были полны щебета, шороха, бормотанья, вздохов.

Вдруг все смолкло, точно кто-то затворил дверь.

Тишина.

Раскат грома.

Из мглы ярдах в ста впереди появился Tyrannosaurus rex.

- Силы небесные, - пролепетал Экельс.

- Тсс!

Оно шло на огромных, лоснящихся, пружинящих, мягко ступающих ногах.

Оно за тридцать футов возвышалось над лесом - великий бог зла, прижавший хрупкие руки часовщика к маслянистой груди рептилии. Ноги - могучие поршни, тысяча фунтов белой кости, оплетенные тугими каналами мышц под блестящей морщинистой кожей, подобной кольчуге грозного воина. Каждое бедро - тонна мяса, слоновой кости и кольчужной стали. А из громадной вздымающейся грудной клетки торчали две тонкие руки, руки с пальцами, которые могли подобрать и исследовать человека, будто игрушку. Извивающаяся змеиная шея легко вздымала к небу тысячекилограммовый каменный монолит головы. Разверстая пасть обнажала частокол зубов-кинжалов. Вращались глаза - страусовые яйца, не выражая ничего, кроме голода. Оно сомкнуло челюсти в зловещем оскале. Оно побежало, и задние ноги смяли кусты и деревья, и когти вспороли сырую землю, оставляя следы шестидюймовой глубины. Оно бежало скользящим балетным шагом, неправдоподобно уверенно и легко для десятитонной махины. Оно настороженно вышло на залитую солнцем прогалину и пощупало воздух своими красивыми чешуйчатыми руками.

- Господи! - Губы Экельса дрожали. - Да оно, если вытянется, луну достать может.

- Тсс! - сердито зашипел Тревис. - Он еще не заметил нас.

- Его нельзя убить. - Экельс произнес это спокойно, словно заранее отметал все возражения. Он взвесил показания очевидцев и вынес окончательное решение. Ружье в его руках было словно пугач. - Идиоты, и что нас сюда принесло... Это же невозможно.

- Молчать! - рявкнул Тревис.

- Кошмар...

- Кру-гом! - скомандовал Тревис. - Спокойно возвращайтесь в Машину. Половина суммы будет вам возвращена.

- Я не ждал, что оно окажется таким огромным, - сказал Экельс. - Одним словом, просчитался. Нет, я участвовать не буду.

- Оно заметило нас!

- Вон красное пятно на груди!

Громогласный Ящер выпрямился. Его бронированная плоть сверкала, словно тысяча зеленых монет. Монеты покрывала жаркая слизь. В слизи копошились мелкие козявки, и все тело переливалось, будто по нему пробегали волны, даже когда чудовище стояло неподвижно. Оно глухо дохнуло. Над поляной повис запах сырого мяса.

- Помогите мне уйти, - сказал Экельс. - Раньше все было иначе. Я всегда знал, что останусь жив. Были надежные проводники, удачные сафари, никакой опасности. На сей раз я просчитался. Это мне не по силам. Признаюсь. Орешек мне не по зубам.

- Не бегите, - сказал Лесперанс. - Повернитесь кругом. Спрячьтесь в Машине.

- Да. - Казалось, Экельс окаменел. Он поглядел на свои ноги, словно пытался заставить их двигаться. Он застонал от бессилия.

- Экельс!

Он сделал шаг - другой, зажмурившись, волоча ноги.

- Не в ту сторону!

Едва он двинулся с места, как чудовище с ужасающим воем ринулось вперед. Сто ярдов оно покрыло за четыре секунды. Ружья взметнулись вверх и дали залп. Из пасти зверя вырвался ураган, обдав людей запахом слизи и крови. Чудовище взревело, его зубы сверкали на солнце.

Не оглядываясь, Экельс слепо шагнул к краю Тропы, сошел с нее и, сам того не сознавая, направился в джунгли; ружье бесполезно болталось в руках. Ступни тонули в зеленом мху, ноги влекли его прочь, он чувствовал себя одиноким и далеким от того, что происходило за его спиной.

Снова затрещали ружья. Выстрелы потонули в громовом реве ящера. Могучий хвост рептилии дернулся, точно кончик бича, и деревья взорвались облаками листьев и веток. Чудовище протянуло вниз свои руки ювелира - погладить людей, разорвать их пополам, раздавить, как ягоды, и сунуть в пасть, в ревущую глотку! Глыбы глаз очутились возле людей. Они увидели свое отражение. Они открыли огонь по металлическим векам и пылающим черным зрачкам.

Словно каменный идол, словно горный обвал, рухнул. Tyrannosaurus rex.

Рыча, он цеплялся за деревья и валил их. Зацепил и смял металлическую Тропу. Люди бросились назад, отступая. Десять тонн холодного мяса, как утес, грохнулись оземь. Ружья дали еще залп. Чудовище ударило бронированным хвостом, щелкнуло змеиными челюстями и затихло. Из горла фонтаном била кровь. Где-то внутри лопнул бурдюк с жидкостью, и зловонный поток захлестнул охотников. Они стояли неподвижно, облитые чем-то блестящим, красным.

Гром смолк.

В джунглях воцарилась тишина. После обвала - зеленый покой. После кошмара - утро.

Биллингс и Кремер сидели на Тропе; им было плохо. Тревис и Лесперанс стояли рядом, держа дымящиеся ружья и чертыхаясь.

Экельс, весь дрожа, лежал ничком в Машине Времени. Каким-то образом он выбрался обратно на Тропу и добрел до Машины.

Подошел Тревис, глянул на Экельса, достал из ящика марлю и вернулся к тем, что сидели на Тропе.

- Оботритесь.

Они стерли со шлемов кровь. И тоже принялись чертыхаться. Чудовище лежало неподвижно. Гора мяса, из недр которой доносилось бульканье, вздохи - это умирали клетки, органы переставали действовать, и соки последний раз текли по своим ходам, все отключалось, навсегда выходя из строя. Точно вы стояли возле разбитого паровоза или закончившего рабочий день парового катка - все клапаны открыты или плотно зажаты. Затрещали кости: вес мышц, ничем не управляемый - мертвый вес, - раздавил тонкие руки, притиснутые к земле. Колыхаясь, оно приняло покойное положение.

Вдруг снова грохот. Высоко над ними сломался исполинский сук. С гулом он обрушился на безжизненное чудовище, как бы окончательно утверждая его гибель.

- Так. - Лесперанс поглядел на часы. - Минута в минуту. Это тот самый сук, который должен был его убить. - Он обратился к двум охотникам. - Фотография трофея вам нужна?

- Что?

- Мы не можем увозить добычу в Будущее. Туша должна лежать здесь, на своем месте, чтобы ею могли питаться насекомые, птицы, бактерии. Равновесие нарушать нельзя. Поэтому добычу оставляют. Но мы можем сфотографировать вас возле нее.

Охотники сделали над собой усилие, пытаясь думать, но сдались, тряся головой.

Они послушно дали отвести себя в Машину. Устало опустились на сиденья. Тупо оглянулись на поверженное чудовище - немой курган. На остывающей броне уже копошились золотистые насекомые, сидели причудливые птицеящеры.

Внезапный шум заставил охотников оцепенеть: на полу Машины, дрожа, сидел Экельс.

- Простите меня, - сказал он.

- Встаньте! - рявкнул Тревис.

Экельс встал.

- Ступайте на Тропу, - скомандовал Тревис. Он поднял ружье. - Вы не вернетесь с Машиной. Вы останетесь здесь!

Лесперанс перехватил руку Тревиса.

- Постой...

- А ты не суйся! - Тревис стряхнул его руку. - Из-за этого подонка мы все чуть не погибли. Но главное даже не это. Нет, черт возьми, ты погляди на его башмаки! Гляди! Он соскочил с Тропы. Понимаешь, чем это нам грозит? Один бог знает, какой штраф нам прилепят! Десятки тысяч долларов! Мы гарантируем, что никто не сойдет с Тропы. Он сошел. Идиот чертов! Я обязан доложить правительству. И нас могут лишить концессии на эти сафари. А какие последствия будут для Времени, для Истории?!

- Успокойся, он набрал на подошвы немного грязи - только и всего.

- Откуда мы можем знать? - крикнул Тревис. - Мы ничего не знаем! Это же все сплошная загадка! Шагом марш, Экельс!

Экельс полез в карман.

- Я заплачу сколько угодно. Сто тысяч долларов! Тревис покосился на чековую книжку и плюнул.

- Ступайте! Чудовище лежит возле Тропы. Суньте ему руки по локоть в пасть. Потом можете вернуться к нам.

- Это несправедливо!

- Зверь мертв, ублюдок несчастный. Пули! Пули не должны оставаться здесь, в Прошлом. Они могут повлиять на развитие. Вот вам нож. Вырежьте их!

Джунгли опять пробудились к жизни и наполнились древними шорохами, птичьими голосами. Экельс медленно повернулся и остановил взгляд на доисторической падали, глыбе кошмаров и ужасов. Наконец, словно лунатик, побрел по Тропе.

Пять минут спустя он, дрожа всем телом, вернулся к Машине, его руки были по локоть красны от крови.

Он протянул вперед обе ладони. На них блестели стальные пули. Потом он упал. Он лежал там, где упал недвижимый.

- Напрасно ты его заставил это делать, - сказал Лесперанс.

- Напрасно! Об этом рано судить. - Тревис толкнул неподвижное тело. - Не помрет. Больше его не потянет за такой добычей. А теперь, - он сделал вялый жест рукой, - включай. Двигаемся домой.

1492. 1776. 1812

Они умыли лицо и руки. Они сняли заскорузлые от крови рубахи, брюки и надели все чистое. Экельс пришел в себя, но сидел молча. Тревис добрых десять минут в упор смотрел на него.

- Не глядите на меня, - вырвалось у Экельса. - Я ничего не сделал.

- Кто знает.

- Я только соскочил с Тропы и вымазал башмаки глиной. Чего вы от меня хотите? Чтобы я вас на коленях умолял?

- Это не исключено. Предупреждаю Вас, Экельс, может еще случиться, что я вас убью. Ружье заряжено.

- Я не виноват. Я ничего не сделал.

1999. 2000. 2055.

Машина остановилась.

- Выходите, - скомандовал Тревис.

Комната была такая же, как прежде. Хотя нет, не совсем такая же. Тот же человек сидел за той же конторкой. Нет, не совсем тот же человек, и конторка не та же.

Тревис быстро обвел помещение взглядом.

- Все в порядке? - буркнул он.

- Конечно. С благополучным возвращением!

Но настороженность не покидала Тревиса. Казалось, он проверяет каждый атом воздуха, придирчиво исследует свет солнца, падающий из высокого окна.

- О'кей, Экельс, выходите. И больше никогда не попадайтесь мне на глаза.

Экельс будто окаменел.

- Ну? - поторопил его Тревис. - Что вы там такое увидели?

Экельс медленно вдыхал воздух - с воздухом что-то произошло, какое-то химическое изменение, настолько незначительное, неуловимое, что лишь слабый голос подсознания говорил Экельсу о перемене. И краски - белая, серая, синяя, оранжевая, на стенах, мебели, в небе за окном - они... они... да: что с ними случилось? А тут еще это ощущение. По коже бегали мурашки. Руки дергались. Всеми порами тела он улавливал нечто странное, чужеродное. Будто где-то кто-то свистнул в свисток, который слышат только собаки. И его тело беззвучно откликнулось. За окном, за стенами этого помещения, за спиной человека (который был не тем человеком) у перегородки (которая была не той перегородкой) - целый мир улиц и людей. Но как отсюда определить, что это за мир теперь, что за люди? Он буквально чувствовал, как они движутся там, за стенами, - словно шахматные фигурки, влекомые сухим ветром...

Зато сразу бросалось в глаза объявление на стене, объявление, которое он уже читал сегодня, когда впервые вошел сюда.

Что-то в нем было не так.

А/О СОФАРИ ВОВРЕМЕНИ
АРГАНИЗУЕМ СОФАРИ ВЛЮБОЙ ГОД ПРОШЛОГО
ВЫ ВЫБЕРАЕТЕ ДАБЫЧУ
МЫ ДАСТАВЛЯЕМ ВАС НАМЕСТО
ВЫ УБЕВАЕТЕ ЕЕ

Экельс почувствовал, что опускается на стул. Он стал лихорадочно скрести грязь на башмаках. Его дрожащая рука подняла липкий ком.

- Нет, не может быть! Из-за такой малости... Нет!

На комке было отливающее зеленью, золотом и чернью пятно - бабочка, очень красивая... мертвая.

- Из-за такой малости! Из-за бабочки! - закричал Экельс.

Она упала на пол - изящное маленькое создание, способное нарушить равновесие, повалились маленькие костяшки домино... большие костяшки... огромные костяшки, соединенные цепью неисчислимых лет, составляющих Время. Мысли Экельса смещались. Не может быть, чтобы она что-то изменила. Мертвая бабочка - и такие последствия? Невозможно!

Его лицо похолодело Непослушными губами он вымолвил:

- Кто... кто вчера победил на выборах?

Человек за конторкой хихикнул.

- Шутите? Будто не знаете! Дойчер, разумеется! Кто же еще? Уж не этот ли хлюпик Кейт? Теперь у власти железный человек! - Служащий опешил. - Что это с вами?

Экельс застонал. Он упал на колени. Дрожащие пальцы протянулись к золотистой бабочке.

- Неужели нельзя, - молил он весь мир, себя, служащего, Машину, - вернуть ее туда, оживить ее? Неужели нельзя начать все сначала? Может быть...

Он лежал неподвижно. Лежал, закрыв глаза, дрожа, и ждал. Он отчетливо слышал тяжелое дыхание Тревиса, слышал, как Тревис поднимает ружье и нажимает курок.

И грянул гром.

Вот такой приснился сон сегодня ночью.. Уже на утру, думаю.
Не помню его начала, не помню конца, но дело было в коттеджном поселке, который стоит на горке и все участки очень большие, пустые и голые, но уже огороженные. на некоторых есть летние кухни. В переулках между участками грязь и следы от колес джипа, я еду на велосипеде... Потом вижу что кто - то заделал дыру, через которую выезжают машины, резинкой, просто протянуты 5 - 6 резинок из конца в конец на разном уровне. Помню, как через них протаскивала  свой велик, помогла какому-то ребенку 5-6 лет тоже велик протащить через них.  а потом..
Попала на чужой участок. Весь сон внезапно стал черно-белым, посреди стоят ряды яблонь, голых, невысоких, еще молодых  и тонких. между летней кухней и яблонями дорожка из бетонных плиток. а на яблонях висят десятки темно-красных, блестящих, глянцевых яблок. Не очень больших, но круглых и немного вытянутых. Я смотрю на них, и почему-то знаю, что они таят в себе страшную опасность. и они на земле... везде. Все черно-белое, только яблоки красные. Очень красиво.
Беру одно яблоко с земли, надкусываю и бросаю за забор. За забором начинает ворчать соседка, очевидно, называя меня именем хозяев участка, куда я попала. забор непрозрачный.
Вдруг она открывает неизвестно откуда взявшуюся дверь в заборе и ведет меня в летнюю кухню, где меряет мне давление. Потом еще на каждой вене по отдельности.
Помню отрывочно дом моих знакомых, особенно второй этаж. Попадаю туда, чувствую, как там все уныло и скучно. И прохожу через одну единственную комнату, на 3 этаже деревянного дома,большую. Я следую за хозяевами и задерживаюсь, потому что мы попадаем в необыкновенную комнату. Вся она как будто светится, потолок сводчатый, как в храме, но низкий,  расписан весь в мелкий оранжевато - зеленый цветок, окошки полукруглые у пола совсем, в них оранжевато бежевые витражи, на полу синий ковер. Вижу рыжую девушку в переднике защитного цвета, которая поливает цветы у окон. Тоже не поддающиеся описанию.  оНа смотрит на меня и улыбается. Мне приходится идти дальше.. *опущу то что было дальше, неинтересно*
Когда мы ехали домой из этого поселка на метро, меня поразило то как близко были сиденья друг к другу. Казалось, все люди ехали из этого поселка, у кого были пакеты с красными яблоками, у кого садовые ножницы..
 

Сегодня иду из школы, вот только что. Целый день там так шумно, так неспокойно. Вышла и сразу же включила на плеере Happy End. Вообще-то не слишком люблю все романтизировать, так получается.. Небо голубое-голубое, музыка слышна отчетливо, каждая нота. По небу плывут облака, но не вбок, а как будто уменьшаются и тают, набирая высоту. Музыка заполняет собой все пространство, как в кино. А заполнив, тоже, в свою очередь, растворяется, уступая место тихому и спокойному счастью. Все так ослепительно и складно по цвету- синее небо, нежная зеленая трава, даже трехцветная кошка, которая, пригнув голову и глядя на меня, вышагивает среди уже распустившихся махровых тюльпанов у плетня возле нашего подъезда. Все кажется, что появится что-то и все обратит в шутку - какая-нибудь недовольная консьержка, или солнце поугаснет, или проводишь глазами группу каких-нибудь малолетних реперов. Но нет, все как будто так и должно быть, все абсолютно гармонично и правильно, так, что боишься проснуться. Небо.. оно как купол в бородинской панораме, подсвечено изнутри. Смотришь на него и чувствуешь, как оно сейчас отражается в глазах и они делаются светлыми - светлыми.. Так бывает?

Еще утром я заметила, выйдя из дома, что попала в свое детство. Много лет подряд мое детство и мой май ассоциировались у меня с первомайским утром. Папа всегда возил меня к бабушке, на нашей ретро машине, с красным флажком, еще тканевым, 50-х годов. Я тогда не знала ни про сталинские репрессии, ни про весь ужас Советского Союза, я ощущала себя натужно счастливо ребенком в инкубаторе показушного коммунизма. Но что интересно, несмотря на всё моё отвращение к всяческим законам и правилам, мне бы очень хотелось хотя бы пару дней пожить в СССР - В "светлом будущем, к которому мы все придем". Поносить пионерский галстук, покупать у зоопарка мороженое за десять копеек, смотреть подслеповатый телевизор, накрытый кружевной бабушкиной салфеткой. От всего этого становится больше времени, чтобы немного повнимательнее относиться к жизни. Сейчас же, теряясь между 140 каналами по телевизору, бездонными сетями интернета и кучей одежды, я испытываю легкую ностальгию. То есть не ностальгию - я никогда не жила в СССР - но мне почему-то кажется, что жила. Я знаю, что это идиллическая картина, но мне нравится ее образ.

Ходила на выставку Пикассо. Пробились - таки, 2 часа стояли в очереди.

Некоторые говорят- Пикассо, Пикассо. Рисовал квадратных женщин, тоже мне, талант. Я так тоже раньше думала. Но, попав на выставку, пройдя все периоды его жизни в хронологическом порядке, проникаешься и начинаешь думать так же, как он. Дело здесь не в том, что он рисовал, а как он это видел. Его творчество, начиная с розового и до периода русского балета, мне очень даже нравится.