КАК ОТНОСИТЬСЯ К ТРОЕАВТОРСТВУ - НАВЕРНО КАК ДЖАЗУ... ИЛИ ТЕАТРУ

                            АЛЕКСЕЙ ОХРИМЕНКО

 когда я взял гитару в руки и стал сочинять песни то стал и обрастать знакомствами в этом роде - не далеко от меня оказался на Садовом Кольце некто - Охрименко что сочинил песню с которой нищие побирались по вагонам поездов "я был батальонный разведчик а он писаришко штабной" - жаль каждый занят собой и я не записал на магнитофон тогдашнее авторское исполнение в 60-х годах...

внимательно проглядев эти статьи я увидел что здесь три автора и три руки - хотя Охрименко вероятно больше всего  - потому что больше всего пишут о нем и поручили они трое исполнять ему - что-то в этом есть - но как относиться к троеавторству? наверно как джазу... вот играют втроем и все или к театру ведь первоначально актеры сами придумывали тексты (и тогда на сцене было столько автором сколько участников)...

                      Я был батальонный разведчик 

  ВОТ ЯРКИЙ ПРИМЕР КАК "МАСТЕРСТВО" МЕШАЕТ ХОРОШО ПЕТЬ

 ПОЭТОМУ к сожалению неважное исполнение Высоцкого (переигрывает)  

намного лучше и деликатнее даже и по тексту  и все равно на тройку
  

А ВОТ ЗДЕСЬ ПОЕТ САМ ОХРИМЕНКО НА РАДИО "ЭХО" ВЕЛИКОЛЕПНО КОНЕЧНО

http://webcache.googleusercontent.com/search?q=cache:cIxx1J_i5LoJ:www.echo.msk.ru/programs/autor/506741 

Я был батальонный разведчик,
А он – писаришка штабной.
Я был за Россию ответчик,
А он спал с моёю женой.
Ой, Клава, родимая Клава,
Ужели судьбой суждено,
Чтоб ты променяла, шалава,
Орла на такое говно?
Забыла красавца мужчину,
Позорила нашу кровать…
А мне от Москвы до Берлина
Все время по трупам шагать.
Шагал, а порой в лазарете
В обнимку со смертью лежал.
И плакали сёстры, как дети,
Ланцет у хирурга дрожал.
Дрожал, а сосед мой – рубака,
Полковник и дважды герой,
Он плакал, накрывшись рубахой,
Тяжелой слезой фронтовой.
Гвардейской слезой фронтовою 
 Стрелковый рыдал батальон,
Когда я геройской звездою
От маршала был награжден.
А вскоре вручили протёзы
И тотчас отправили в тыл.
Красивые крупные слёзы
Кондитер на литер пролил.
Пролил, прослезился, собака,
А всё же сорвал четвертак!
Не выдержал, сам я заплакал,
Ну, думаю, мать вашу так!
Грабители, сволочи тыла,
Как терпит вас наша земля?
Я понял, что многим могила
Придет от мово костыля.
Домой я, как пуля, ворвался,
И бросился Клаву лобзать.
Я телом жены наслаждался,
Протёз положил под кровать.
Болит мой осколок железа
И режет пузырь мочевой 

Полез под кровать за протезом,
А там писаришка штабной.
Штабного я бил в белы груди,
Сшибая с грудей ордена.
Ой, люди! Ой, русские люди!
Родная моя сторона!
Жену-то я, братцы, так сильно любил,
Протез на нее не поднялся.
Ее костылем я маненько побил
И с нею навек распрощался.
С тех пор предо мною всё время она,
Красивые карие очи,
Налейте, налейте стакан мне вина,
Рассказывать нет дальше мочи.
Налейте, налейте скорей мне вина,
Тоска меня смертная гложет.
Копейкой своей поддержите меня,
Подайте, друзья, кто сколь может. 

У этой песни есть множество версий, данный текст записан по выступлению Алексея Охрименко в прямом эфире радио «Эхо Москвы», январь 1993 года

Примечание : фотография в начале статьи датируется 1944 годом (Москва, Фили).

====================================

втор статьи: Лев Алабин

Вспомним Алексея Петровича Охрименко. Автора песен «Батальонный разведчик», «Про графа Толстого»…
                                         А.П.Охрименко , 1944г.
                               
И сейчас я их послушал бы. В моём детстве перевранные, восполняемые поэтическими вставками, они составляли неофициальную часть культуры.

Мои сверстники учились играть на гитарах, чтобы петь именно их. Слов никто толком не знал, но даже отрывки вызывали восторг:

В имении Ясна Поляна
Жил Лев Николаич Толстой.
Не кушал ни рыбы, ни мяса,
Ходил по поляне босой.
Жена его, Софья Толстая,
Напротив, любила поесть.
Она не ходила босая,
Спасая дворянскую честь…

Эти песни не встречались на магнитофонах. Впоследствии всё легко объяснилось. Их автор, а вернее авторы, писали ещё в домагнитофонную эпоху и концертную деятельность никогда не вели.


Затем на многие годы я совсем забыл и о графе Толстом с его супругой, и о Гамлете, который орудовал «комсоставской рапирой» и ходил с пистолетом в руках.

Но забытая мальчишеская мечта сбылась: я не только стал обладателем всех текстов песен, не только оказался первым, кто держал в руках и вычитывал гранки с их текстами, но даже познакомился с самим автором и успел записать с его слов историю их создания.

Первой напечатала тексты песен газета «Литературные новости» (1992, № 11), где я был ответственным секретарём. Мне поручили отвезти полосу с материалом автору домой.

К вёрстке Алексей Петрович Охрименко (так звали автора песен) отнёсся как-то слишком спокойно. Подписал, и все дела. Оказалось, мы с Охрименко уже и раньше встречались на Лито Э. Иодковского. Я только не знал, кто этот сухонький старичок в дешёвых очочках с тремя седыми волосинками на голове. В редакции тоже видел его. Но никак серенькая внешность этого пожилого человека, его самое тишайшее поведение не могли ассоциироваться с автором шедевров.

Он жил на далёкой Тарусской улице, у метро «Ясенево». Звоню в дверь. Час дня. Пришёл точно, вовремя… Мне открыла женщина. Подумал – супруга, оказалось – дочь. Открыла и ушла. Двухкомнатная бедно обставленная квартирка. Помню журнальный столик. Много разного народа ходит.

На войне ему перебило левую руку в кисти, пальцы плохо слушались. На гитаре удавалось играть, но плохо. «Бедный аккомпанемент», – как он говорил. На всю жизнь у него сохранилась привычка разрабатывать левую руку.

Впервые тогда услышал «Сосудик». Охрименко пел как бы для себя, не просил установить тишину. Кто хотел, слушал, но разговоры, хождения не прекращались.

В мозгу сосудик разорвался. – Ах…
Бедняга в морге оказался, ах…

Этот припев повторялся много раз. Мне слова показались несколько циничными. Он тут же отреагировал на меня, резко отреагировал. Сделал несколько переборов и в совершенно другом настроении спел продолжение:

Но есть в этом доме женщина одна,
Может, любовница, а может, жена,
Дело не в этом, а главное в том –
Она его любила и думает о нём:
«Как же так случилось, что скончался он,
Что со мною даже не прощался он,
А теперь вот надо хоронить его,
Жить одной мне без него…

Продолжение было неожиданное… и давало песни огромную глубину… Припев, который специально повторялся много раз, стало быть, на такую, какую я выдал, реакцию и был рассчитан. Тот человечек, тот бедняга в морге, запомнился, стал близок, потому что в городе есть какая-то женщина, которой он мог быть дорог.

Когда пение кончилось, я спросил, кто эту песню написал. Охрименко сказал, что поёт только свои песни. «Певцы поют чужие песни, – говорил он, – авторы не поют чужих».

Был он одет в старенький костюм, галстук (потом он в этом же повседневном костюме будет выступать со сцены). Удивляло отсутствие всякой богемности в его облике. И сама «двушка» была вполне обывательская, без всяких претензий, даже книжная полочка состояла всего из двух секций. Вообще ничего интересного в квартире не было. Не было даже письменного стола. Писатель без стола. Но он ничего не писал. Он пел:

Я был батальонный разведчик,
А он писаришка штабной.
Я был за Россию ответчик,
А он спал с моею женой.

Все замирали. Песня неслась из самых глубин человеческой жизни, судьбы. Потом лирический «Беранже» и, наконец, издевательские, любимые подворотнями «Отелло», «Про графа Толстого». Но всегда повторялась одна и та же история. Только он начинал петь, как все возвращались к своим делам, продолжались разговоры, хождения. Никто не слушал. Да и пел он тихо.

Все допытывались: «Как было написано?» «Вот в такой компании и написали», – отвечал он. Самому Охрименко доставалось в любой компании очень скромное место. Он не был лидером и не стремился стать центром внимания. Хотел остаться незаметным, вот и не заметили. Да, он никогда не был центром, но, несомненно, был душой. Без него всякая компания теряла смысл.

Неохотно, скупо рассказывал о прошлом. Но всё же удалось многое выпытать у батальонного разведчика, каким он и на самом деле был во время войны.

Алексей Петрович Охрименко родился в Рождественский сочельник 1923 года в Москве. В школе скрестились судьбы будущей тройки авторов – Алексея Охрименко, Сергея Кристи и Владимира Шрейберга. До войны вместе с Кристи успел поработать актёром в Театре Советской Армии. В 1942 году ушёл на фронт, в 1943-м на госпитальной койке в Шуе приступил к сочинению своей первой песни «Донна Лаура». После выписки снова воевал, снова был ранен, затем переброшен с германского фронта на японский.

Вернувшись с войны, три друга стали собираться на Арбате в Чистом переулке, где они все и жили. И однажды Сергей Кристи принёс на встречу начало песни и предложил вместе написать продолжение. Это была песня о незаконнорождённом сыне Льва Толстого. Но после короткого спора решили написать о самом Льве Толстом, но в таком же юмористическом духе «вагонной песни». Так и началось это творческое содружество. В доме у Шрейберга были пианино и аккордеон, Охрименко приходил с гитарой. Так что музыкальное сопровождение получалось довольно богатое. Они сочинили потом и сами о себе песню:

Есть в Москве переулочек Чистый,
домик десять, квартирочка два,
кордеончик там есть голосистый,
пианино и радива.
Несмотря на мольбы и протесты,
собирались там трое друзей,
имена их должны быть известны:
се Владимир, Сергей, Алексей.

Дом 10 – это адрес, по всей видимости, Шрейберга. Охрименко живёт рядом – дом 6. Лев Аннинский раскопал: «Отец журналиста, Фёдор Охрименко, в 1919 году был принят в «Правду» на роль поэта-переводчика и получил «одежду, квартиру и продовольствие» по личной записке товарища Ленина… «большую, в тридцать метров, комнату с балконом в доме 6 по Чистому переулку».

Вскоре компания разрослась. Среди завсегдатаев был, например, Эрнст Неизвестный, тогда студент МГУ (ему, кстати, посвящена одна песня), журналист Аркадий Разгон. Появились слушатели, жаждавшие всё новых весёлых песен. Окрылённые успехом, стали сочинять дальше.

Втроём написали пять песен: «Толстой», «Отелло», «Гамлет», «Батальонный разведчик», «Коварство и любовь». Потом, когда компания распалась, Охрименко продолжал писать уже один: «Михайло Ломоносов», «Муций Сцевола», «Беранже», «Сосудик», «Реквием», многие другие.

Хотели по аналогии с Козьмой Прутковым взять один общий псевдоним, чтобы уже навсегда дать ответ на вопрос: «Кто автор?» Как-то увидели вывеску «Ремонт тростей, зонтов, чемоданов» и решили назваться Тростей Зонтов. Однако подписываться было негде, смешно было и думать, что произведения, так подписанные, можно опубликовать. Потом с удивлением узнали, что песни подхватили. И они навеки остались не только без псевдонима, но и вовсе безымянными.

Евгений Евтушенко в стихотворении «Мои университеты» пишет:

Больше, чем у Толстого,
учился я с детства толково
у слепцов, по вагонам хрипевших
про графа Толстого…

Часто можно видеть автором музыки этих песен фамилию – Владимир Шрейберг. Это действительно так. Он подбирал мелодию по стихотворному размеру, иногда компилировал, и в песнях слышались мелодии хорошо известных песен. Например, в «Батальонном разведчике»: «С тех пор предо мною все время она, красивые карие очи» – как говорил мне Алексей Петрович, – перифраз строк песни «Когда я на почте служил ямщиком». В музыкальных аранжировках иногда помогал Виталий Гевиксман, ставший позднее профессиональным композитором. Владимир Фёдорович Шрейберг (1924–1975) по окончании ВГИКа работал сценаристом научно-популярного кино.

Исполнять песни было поручено Охрименко: «А в качестве исполнителя обычно приходилось выступать мне, поскольку мои скромные вокальные данные были чуть выше, чем у моих друзей, которые могли ограничиться лишь речитативом».

Творческое содружество трёх авторов продолжалось недолго, примерно с 1947 по 1953 год, то есть до отъезда С. Кристи.

С 1953 года Сергей Михайлович Кристи (1921–1986) жил в подмосковном Воскресенске. Почти до конца жизни проработал в районной газете «Коммунист». Любителям краеведения известен как автор объёмного очерка по истории Воскресенского края. За публикации, посвящённые судьбам соратников Мусы Джалиля, удостоен премии Союза журналистов СССР (1970).

Кристи происходил из известного и влиятельного в России аристократического рода. Однако отец его был видным революционером, находившимся в политэмиграции вместе с А.В. Луначарским, а затем в 1928–1937 годах руководил Третьяковской галереей.

Алексей Петрович успел написать о песнях, объяснить некоторые приёмы и мотивы творчества: «Кстати, об иронии. Иные буквалисты спрашивают, почему в этих песнях порой смещаются исторические понятия. Это получилось сначала интуитивно – просто мы искали средства юмора, иронии. Вот из песенки о Муции Сцеволе: «Избегнул тюрьмы и Нарыма» – или в «Отелло»: «Любил папаша сыр голландский московским пивом запивать».

Алексей Петрович много лет работал в газете «Воздушный транспорт». А до этого – в журнале для заключённых… «Пристроился в печати, как говорил Чапек» – его слова.

До сих пор недоумеваю. Автор многих «народных» песен всю жизнь проработал в пыльной безвоздушной газетёнке. Не испытывал тоски и не хотел всё послать куда подальше. Когда я начал ему сочувствовать да переживать, как же его никто не знает, он сказал, что надоели песни уже. Все их поют. И сказал, что всё уже опубликовано. И ещё собираются публиковать. Это о каких-то тоненьких, малюсеньких журнальчиках районного масштаба. Он этим был вполне удовлетворён. Главное, он хотел объяснить, что песни написал не он, а они втроём писали. Три друга.

В 1993 году пришлось Охрименко петь свои песни в ЦДЛ. В зале было меньше половины. Охрименко вышел на сцену. Пристроившись где-то сбоку на стульчике, стал потренькивать своими перебитыми пальцами. Зал вежливо помолчал, а когда наконец уяснилось, что именно поёт со сцены старичок, по рядам пробежала какая-то нервная дрожь. Стали спрашивать: «Так это вы написали?», «А «Беранже» – тоже вы?», «Отелло» – тоже вы?»

Охрименко попел, попел тихонько (он как-то всё мимо микрофона пел с непривычки) и ушёл. Кто-то другой стал выступать. Сменилось ещё несколько выступающих. Зал молчал. Потом послышалось:
– Давайте слушать Охрименко!
Послали за ним. Наконец из-за кулис опять показался автор и стал ещё что-то петь. Нервозная обстановка стала всё больше усиливаться. Никто не слушал, в зале стоял шум. Люди всё выясняли друг у друга: он ли написал?

А ведь выступление и началось с того, что Охрименко всё объяснил. Зрители никак не идентифицировали Алексея Петровича с автором песен. Эта ситуация такой и осталась до конца жизни.

Правда, два последних года жизни он стал востребованным человеком. Неофициальная популярность нарастала. Быть знакомым с ним становилось престижным! Его звали на концерты авторской песни. Пел в Киеве, Минске, других городах. Существуют фонограммы этих концертов – ныне основные источники текстов. Но это были небольшие выступления, две-три песни… Авторский концерт состоялся лишь однажды, в Центре авторской песни. Недавно издан диск этого концерта.

Умер Алексей Петрович в 70 лет, 17 июля 1993 года.

Мне всегда хотелось, взяв текст в руки, доказать, что «Батальонный разведчик» – шедевр. К счастью, эту работу проделал Лев Аннинский. Вот, например, что он пишет: «…и пели в компаниях эту летучую, могучую, никем не победимую балладу, лирический герой которой сделался как бы собирательным народным типом, встав в тот ряд, где уже обретались уныло напевающий ямщик, бродяга, переехавший Байкал, и молодец, сулящий девице златые горы. Теперь вровень с ними оказался словно изваянный самим народом солдат недавней войны».
 www.lgz.ru
http://www.bards.ru/person.php?id=264
http://www.bards.ru/archives/author.php?id=2698
http://www.bards.ru/archives/author.php?id=2737    
 Концерт Охрименко в Центре авторской песни cкачать

=====================================================================================

Н. Болтянская.

Новая газета 1-7 марта 1999г.

Мало кто знает, что это написал Алексей Охрименко

В процессе путешествия по свету авторская песня частенько теряет своих авторов, и в концерте ее объявляют русской народной.

На следующий день Юлий Ким (действительный автор песни «Губы окаянные») отвечает на телефонные звонки фразой: «Русский народ слушает». Александру Городницкому на Колыме показывали могилу автора песни «На материк, на материк ушел последний караван».

Алексей Петрович Охрименко очень даже мог представляться новым знакомым, как «великий и могучий русский народ». Его фамилия мало кому что говорит.

Мы-то с вами знаем, что его «Батальонный разведчик» – это классика современного городского романса. Алексей Петрович этого не знал.

«Я,- говорил он, - не классик, я – просто пока живой». И улыбался, когда ему приходилось выслушивать претензии по поводу неуважительного отношения к Софье Андреевне Толстой или, скажем, к Шекспиру.

«В1947 году демобилизовались мой старый друг Сережа Кристи и мой тоже старинный товарищ Володя Шрейберг, который жил в соседнем доме в Чистом переулке. Мы стали собираться втроем: Володя садился к фортепиано, я приходил с гитарой, и постепенно возникли эти песни».

Надо сказать, что высокой идейностью эти сочинения и не пахли. Потому долгое время вообще не записывались и хранились только в памяти. Компания, собиравшаяся в Чистом переулке, относилась к своему творчеству уважительно, был даже придуман коллективный псевдоним Тростей Зонтов (чем мы хуже Козьмы Пруткова?), но поскольку их нигде не печатали, то и псевдоним был исключительно для внутреннего пользования.

Насколько биографична песня про батальонного разведчика, не знаю. Думаю, что вполне автобиографична цитата из другой песни «Пьер Беранже, Пьер Беранже, на букву «б», но не на букву «ж».

Выпивал Алексей Петрович красиво и со вкусом:

Соблюдайте традицию,
Нашу самую русскую,
Запивайте водицею,
Заедайте закускою.

И философски относился к совершенно ерофеевскому финалу:

Твоя, о Господи, воля,
Твоя святая икона,
Погибну от алкоголя,
От сизого самогона

И – никакой проповеди о нравственности, ни на йоту дидактики, очень приземленно:

Сосудик в мозге оборвался, а?
Товарищ в морге оказался, а?
Надо бы почище облачить его,
Надо на кладбище оттащить его.

На сцене с гитарой Алексей Петрович появлялся редко («Мне пуля попала в левую кисть. Поэтому мой аккомпанемент несколько убог»…– интервью на «Эхо Москвы», январь 1993) Возникает странная мысль: Алексей Петрович и зрители не идентифицировали друг друга. Для зрителей песни Охрименко были песнями народными, автор за ними не просматривался. А ему было неловко публично заявлять о своем авторстве. Хотя…

Соблюдайте дистанцию,
Не читайте нотации,
Собирайте квитанции
Для реабилитации.

Он был – до. До того, как зазвучали Окуджава и Высоцкий, до «Яузы», запевшей голосом Галича, до спичечного коробка, аккомпанировавшего Юзу Алешковскому…

Небольшой такой, не претендующий на главную роль в подвиде, динозавр Алексей Петрович Охрименко.

Мы очень мало успели пообщаться с ним, за что до сих пор неловко.

.