День первый
— Нехорошо стричь вены маникюрными ножницами! Они не для этого предназначены.
— Кто? — пьяно спросил он спросонья.
— И ножницы, и вены. — Голос был безапелляционен и свято уверен в собственной правоте.
Темнота догорела и рассеялась дымом. В воздухе пахло хлоркой. Виктор мучительно открыл глаза. Прямо над ним хищно насупился покрытый трещинами желтушно-белый потолок — чужой, недоброжелательный, неумолимо-казенный.
— Где я? — испуганно взмолился к нему Виктор. Но потолок его проигнорировал. А на душу мучительно навалилась странная тяжесть. Болезненная, но подозрительно привычная. Он не помнил ее имени, но знал, что они знакомы давно и коротко. И знакомство это не из приятных...
— Вы в больнице. — Голос звучал справа.
Виктор повернул голову. Рядом с его кроватью стояла малорослая девица в белой докторской шапочке. Шапочка была очень амбициозна. Девица тоже. На ногах у нее красовались остроносые туфельки с умилительными бантиками. В руках — сияла лакированной кожей угрожающе-черная папка. На лице — горделивая ответственность за светлое будущее человечества...
— Вы пытались покончить жизнь самоубийством и потеряли много крови, — резко протрезвила она его. — Помните?
Он вспомнил. И у его тоски появилось имя.
Мария, Маша, Машуля... Она бросила его два дня назад.
«Нет, только не это...»
— Я буду жить? — безнадежно поинтересовался Виктор, еще не зная, какой из двух вариантов ответа вызовет у него большее отвращение.
— Знаете анекдот? — Непроницаемая красотка загнала свои брови высоко на лоб. — После операции врач заходит к больному. Больной: «Врач, скажите, я буду жить?» Врач: «А смысл?»
— Никакого, — покорно согласился он.
— Есть еще один вариант. — Она была непрошибаема. — «Врач, скажите, я буду жить?» — спрашивает больной. А врач отвечает: «Будете, но вам не захочется».
Виктор заторможенно уставился на нее. Барышня была хорошенькой, но убийственно-серьезной. Юное щекастое личико в сочетании с жесткими льдинками глаз. Пухлые, по-детски обиженные, но чрезвычайно упертые губы. На груди гордо возлежала толстая коса. Просто Надежда Крупская в лучшие годы. Не женщина, а настоящий друг человека.
— Так вот, — нахмурилась новоявленная Константиновна, — вынуждена вас разочаровать — вы жить будете. И как ваш лечащий врач я обещаю, что заставлю вас хотеть этого. Но, — она вдруг улыбнулась так радостно, словно собиралась объявить о долгожданной победе коммунизма во всем мире, — вылечить вас будет нетрудно. Я специализируюсь как раз на вашей болезни. И можете считать себя счастливчиком, потому что на всю Украину я — единственный специалист в данной области.
Виктор не слушал. Ее слова просачивались сквозь мозг, как сквозь частое сито. А тоска уже подобралась к горлу и осторожно обняла его шею ласковыми пальцами умелого палача. Хотелось умереть...
— К сожалению, — безразлично изрек он, — я совершенно здоров. Но... — Виктор невесело растянул губы в сером оскале, — знаете анекдот? Двое врачей стоят над постелью больного. И один другого спрашивает: «Ну что, лечить будем, или пусть живет?»
— Спасибо, — серьезно поблагодарила его лечащая Крупская, — я не знала. Хорошо, что рассказали — я коллекционирую анекдоты про врачей. Это мое хобби.
«Та-ак, и врач у меня больная», — хмуро констатировал несчастный. Впрочем, ему было все равно.
— Короче, — горестно махнул он рукой, — лечите от чего хотите, только побыстрее и насмерть.
— Пардон, но ни побыстрее, ни насмерть — не получится, — беспардонно отрикошетила она. — Я же сказала, что ваша болезнь излечима. Хотя и очень опасна.
— А какая у меня болезнь? — отозвался он с тусклой надеждой на рак.
— Любовь, — злобно констатировала девица без намека на улыбку.
Виктор вытаращил глаза. Это было слишком.
— Да пошли вы!..
— Таина Вениаминовна, — любезно подсказала она. — Но можете называть меня просто Тася или Тая.
— Пошли вы, Тася... — злобно рявкнул он и, смачно уточнив куда именно, демонстративно отвернулся к стене.
Нимало не смутившись, барышня подсела к его кровати и открыла свою папку.
— Судя из вашей истории болезни, — начала она тоном закоренелой зануды, намеревающейся уморить всех близпролетающих мух, — вы перерезали себе вены ножницами, предварительно написав предсмертную записку: «Прошу никого не винить. Но Мария ушла. А я люблю ее и не могу без нее жить...»
Воспоминание взвыло внутри, будто голодная собака на могиле хозяина.
— Заткнитесь! — отчаянно огрызнулся он. — И без вас тошно...
— Значит, вы жалуетесь на тошноту? — как-то нездорово обрадовалась врачиха. — Так и запишем. — Таина Вениаминовна сосредоточенно нацарапала что-то в своем блокнотике. — Жалуется на тошноту, состояние — нервное, неуравновешенное, апатия сменяется взрывами гнева, настроение — пессимистическое. Мечтает умереть. Кстати, вам, наверное, будет интересно, что имя Мария произошло от старинного имени Мара — смерть. Впрочем, отбросим метафизику...
Но раньше, чем она успела ее отбросить, Виктор отшвырнул хилое больничное одеяло и, подорвавшись с постели, взорвался во все горло, истерично дубася пол босыми ногами:
— Замолчите! Если вы скажете хоть слово про эту женщину, я убью вас!
Тася подскочила от неожиданности, но не испугалась, а лишь тщательно посмотрела на него.
— Вы ненормальная!.. — грозно зафиналил он и вдруг резко отшатнулся, порезавшись об ее колючий прищур.
— Ошибаетесь.
«Надежда Константиновна» глядела на него, как Ленин на буржуазию. Она аккуратно поправила накрахмаленную шапочку и вдруг стала удивительно жесткой, несмотря на всю свою физическую мелкость и пухлость.
— Это вы — ненормальный, — мрачно отчеканила врач. — А потому находитесь сейчас в психиатрической лечебнице. И если будете буянить, я вызову санитаров. Вот и все, чего вы добьетесь, уважаемый Виктор Андреевич. Потому что я не выпущу вас отсюда до тех пор, пока вы не избавитесь от ваших патогенных переживаний и маниакальных суицидальных наклонностей.
Это был приговор.
— Так значит, — офигело уточнил он, неуклюже замерев на месте, — я в Павловке?
Она кивнула демонстративней, чем статуя Командора. Ее шапочка была неумолима.
— Да. Вы в психиатрической больнице имени академика Павлова.
Ужас охватил его, как резко натянутый на голову вонючий мешок висельника.
— Но за что?! Что я такого сделал?!
— Вы влюбились. А, согласно последним исследованиям науки, любовь — это психическая болезнь. Причем — опасная, поскольку нередко оканчивается летальным исходом, — просветила его врачиха.
— Что же мне делать? — спросил он оторопело.
Ее улыбка была отвратительной.
— «А» — лечь в постель; «б» — укрыться одеялом; принять лекарство — «в»; уснуть — «г», — повелительно приказала она и, развернувшись на каблуках, направилась к выходу, юля аппетитной попкой.
— Да, «г» — достаточно точное определение происходящего, — пробормотал Виктор, прибитый этим душераздирающим известием, словно таракан тапочком.
— Что же мне делать? — истерично повторил он про себя. — Что?!
И, словно по волшебству, дверь открылась вновь, и дебелая медсестра мрачно вколола ему в зад крупную дозу оздоровительного сна.
День второй
Дверь была заперта. Он отмороженно валандался по своей палате-одиночке-люкс с персональным рукомойником и озонирующим хлоркой унитазом. Сквозь тусклое стекло был виден лишь куцый шмат загаженного больничного двора, симметрично разделенный на клеточки оконной решеткой. Клетчатая кошка в полоску равнодушно продефилировала мимо, потягиваясь на ходу задними ногами. Лекарство выжало из него все эмоции. Тася уже не казалась похожей на Надежду Константиновну Крупскую и ассоциировалась исключительно с Синей Бородой.
Однако ее шоковая терапия дала свои результаты. Любовная тоска сиротливо жалась в углу, карауля его неуверенными настороженными глазами. Виктор чувствовал, что она рядом, но... Но попадая в Освенцим в качестве подопытных кроликов для экспериментальной нацистской медицины, люди редко страдают от неразделенной любви. И сейчас все его вялые мысли были сосредоточены лишь на этом ужасающем положении: он заточен в больнице для умалишенных, во власти у лишенной ума врачихи!
— Добрый день.
Он вздрогнул. Таисия Вениаминовна бесшумно материализовалась на пороге собственной персоной.
Персона была угрожающе блистательной. С нестерпимо светлой улыбкой и невыносимо радостным лицом. На макушке сверкала белизной роковая шапочка. Вместо классического халата докторшу обнимали плотно облегающая белая рубашечка с короткими рукавами и пижонские штанишки клеш. Медово-русые волосы сияли так, словно она мыла их всеми разрекламированными шампунями для здорового блеска сразу, предварительно смешав в одном флаконе...
Виктор невольно поежился.
Такой стерильный блеск бывает только у вычищенных, вываренных и отточенных хирургических инструментов, симметрично разложенных на столике для профессионального препарирования плоти. Живой или мертвой.
И он понял, что боится ее. Страшно!
— Как вы себя чувствуете? — Она наступала.
Мнимый больной поспешно спрятался под одеяло.
— Выглядите вы сегодня гораздо лучше...
Безумная врачиха уютно пристроилась на стуле рядом с его кроватью, облучая его оптимистично-рентгеновским взглядом.
— Я ничего не понимаю, Таина Вениаминовна, — всхлипнул Виктор, боязливо отодвигаясь от нее подальше. — Ведь сейчас не совковые времена, чтобы сажать человека в психушку за попытку к самоубийству.
— Я оставила вас в больнице не потому, что вы намеревались умереть, а потому, что вы считаете, будто не можете жить без женщины, которая от вас ушла, — разъяснила она ему тоном милосердной учительницы, беседующей с безнадежно недоразвитым второгодником. — Если бы вы наложили на себя руки из-за того, что вас уволили с работы, я бы вами не занималась.
— Но меня недавно уволили с работы, — заикнулся он с робкой надеждой на чудо.
Чуда не случилось.
— Да? А кто вы по профессии? — весело поинтересовалась Тася. Виктор знал, что именно таким тоном врачи разговаривают с сумасшедшими. Но понятия не имел, каким образом пациентам нужно разговаривать с сумасшедшими врачами.
— Я драматический актер, — сдержанно отчитался он. — Но два года мне не давали в театре ролей, а потом сократили из труппы.
— Почему ж вы не перерезали себе вены тогда? У вас была вполне уважительная причина. — Задавая этот вопрос, она продолжала улыбаться, как зараза.
«Ну, точно — двинутая!» — Виктор поморщился и вздохнул.
— Потому, что я могу жить без работы, но не без Марии. Без нее я просто умру, — терпеливо объяснил он, тщательно выговаривая слова и делая жуткие паузы. Он всегда общался так с идиотами, иностранцами и малыми детьми.
— И, по-вашему, это нормально? — Ее улыбка была подозрительно-сладкой. — Как сказала одна героиня Маркеса про своего неудачливого воздыхателя: «Как он может умереть из-за меня? Я что — заворот кишок?»
— Я люблю ее, — с нажимом напомнил он («Повторение — мать учения!»). — Поймите...
Она не поняла.
— За что?
«Дебилка!»
— Мария — лучшая женщина во всем мире... Единственная женщина, с которой я могу быть счастлив.
— И поэтому вы не можете без нее жить, — с готовностью подытожила Тася.
— Это же так понятно и естественно, — добавил он с возрождающейся было надеждой.
Напрасной.
— Да, это понятно, но отнюдь не естественно, — непререкаемо возразила чокнутая врачиха. — И на самом деле, вы не можете жить не без нее, а с ней. Я имею в виду не Марию, а любовь. Ваша Маша — никому не страшна, и ее отсутствие ничем не угрожает вашей жизни. А любовь — это опасное психическое отклонение. И я, к вашему сведению, собираюсь защищать диссертацию на эту тему.
«Диссертацию?!»
Глаза Виктора отчаянно полезли из орбит, в то время как Тася вдохновенно закатила свои к потолку.
— Ах... Поверьте, если бы все люди обращались к врачу, как только почувствуют первую легкую влюбленность, — мир давно бы стал гораздо счастливее.
Врач сладко помолчала, по всей видимости представляя себе эту прекрасную перспективу.
Виктор тоже молчал — с тем же успехом Таисия Вениаминовна могла просить его поверить, что ходить на голове куда полезнее для здоровья, чем шкандыбать на двух ногах.
— Ведь хватает же у людей ума бежать в поликлинику, как только у них заболит голова или живот! — неожиданно взвыла она к его сопротивляющемуся разуму. — Почему же вы так безропотно переживаете любовные страдания? Это какой-то закоренелый всемирный мазохизм. Влюбляться и лезть на рожон, на стену или в петлю, вместо того чтобы просто пойти к врачу и попросить обезболивающее. Неужели не понятно: если любовь болезненна, значит, это уже болезнь!
— Нет... — ностальгически вздохнул Виктор. — Любовь — это прекрасное чувство.
— Вы же не написали в своей предсмертной записке «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!», — едко парировала Тася. — Вы нацарапали там, что не можете жить. И я вас прекрасно понимаю. Когда любовь принимает острые злокачественные формы, она бывает очень мучительна.
— Вы не можете говорить этого серьезно, — заколебался он.
— Могу. — Она была непоколебима. — Любовь — это параноидальная навязчивая идея. И у вас наблюдается весь комплекс характерных симптомов. Например, вы убеждены, что являетесь без Марии неполноценной, неспособной к жизни личностью. И воспринимаете ее уход столь же трагически, как потерю двигательных функций, головы или сердца...
— Да, Мария была моим сердцем, — горячо подхватил Виктор. — Она была для меня всем, без нее я — ничто...
— Так вот, — удовлетворенно кивнула проклятая Тасечка, — через две палаты от вас сидит ваш товарищ по несчастью. Он воображает себя огромной головой из «Руслана и Людмилы» и тоже утверждает, что не в состоянии жить полноценной жизнью, пока мы не пришьем ему все остальное. И, заметьте, находится при этом куда в лучшем положении, чем вы. У него хоть голова имеется. А вы и ее потеряли. Вы — вообще ничто.
— Но я выражался метафорически, — пугливо открестился больной.
Врачиха неумолимо покачала головой.
— Это не метафора, а ваше реальное самоощущение. Столь же болезненное и неадекватное, как и второй ваш аргумент, что женщина с непрокрашенными корнями волос, обвислой грудью и вульгарной губной помадой, неспособная ни быть вам верной, ни поддержать вас во время неприятностей, ни приготовить борщ — лучшая женщина в мире.
— Господи, откуда вы это знаете?! — ужаснулся он.
— Вы бредили и у вас в кармане лежало ее фото, — коротко отрапортовала Тая.
Она достала из папки фотографию Марии и, сунув ему в лицо, ехидно добавила:
— В палате напротив находится пациент, который бил поклоны у торгового киоска, утверждая, что перед ним — собор Парижской Богоматери. Очень похожий случай. Он тоже объяснял свое поведение незыблемым тезисом: «Бог есть любовь». Не понимая, что Бог-то, конечно, есть. И, возможно, как раз он и есть любовь. Но ларек, продавец которого вызвал бригаду, потому что больной отпугивал покупателей, здесь совершенно ни при чем. И, заметьте, он находится куда в лучшем положении, чем вы...
— Да, конечно. Потому что его ларек стоял на месте, а моя Мария ушла! — обиженно ляпнул Виктор. И тут же тягостно застонал, осознав, что, собственно, он сказал. — Зачем вы мучаете меня? Вас, наверное, из гестапо выгнали за жестокость...
— Я понимаю, — понимающе затрясла она головой. — Сейчас вам кажется, будто я режу по живому и оскверняю святое. Но потом вы поймете, что избавление от любви можно сравнить только с посещением туалета. Когда после мучительных резей в животе ты в ужасе смотришь на содержимое унитаза и думаешь: «Неужели еще несколько секунд назад я жил со всем этим дерьмом внутри?!» А пока вы — мой пациент. И я не мучаю вас, а лечу. Это называется рациональная психотерапия. Метод, использующий логическое убеждение как средство воздействия на мир представлений больного. И я полностью согласна с ученым Полем Дюбуа, считавшим, что аргументированное вскрытие ошибок в рассуждениях пациента, доказывает ему, насколько неверно он оценивает свое состояние и неадекватно воспринимает окружающий мир. Да, разбивать идеалы больно. Но разве у вас есть контраргументы для возражений?
С минуту Виктор тщательно обдумывал услышанное.
— Наверное, я действительно сошел с ума, — подвел он итог. — У меня бред, и вы мне мерещитесь.
— Отнюдь, — усмехнулась Тася. — Я — это реальность. А все остальное — бред любовной горячки.
В ответ Виктор лишь нахмурился, нахохлился и демонстративно заткнулся. Наверняка в этом здании было еще много палат, а у нее — оскорбительных примеров для сравнения.
— Подумайте об этом на досуге, — наставительно резюмировала докторица. — А еще лучше — не думайте ни о чем. Спите.
День третий
Ночью тоска выползла из своего угла и подобралась к его постели на мягких когтистых лапах. Ее глаза были мутными, слизкими и бесцветными. Она сделала над ним стойку и ухмыльнулась плотоядным ртом. И Виктору снова приснилась Мария, смеющаяся, черноволосая, страстная... Хотя...
— Ну, допустим, ноги у нее действительно немного толстоваты, — честно и невесело признался он, проснувшись. — И зубы не очень ровные, и волосы с перхотью, и характер — не дай бог... И, конечно же, она не лучшая женщина в мире, но...
Но тоска уже прокралась под одеяло и сжимала его тело бесчисленными мертвыми петлями, как змей обреченного Лаокоона.
— ...но какое это имеет значение, если я люблю ее? — закончил он.
— Я люблю Марию, несмотря ни на что! — грозно заявил он Тасе, после того как она три часа скрупулезно выуживала из него историю болезни от первого поцелуя до финального «Я люблю другого».
— Люблю такой, какая она есть, — уточнил Виктор, победоносно протыкая врачиху упрямым взглядом верного мушкетера.
— Это абсолютно исключено, — непререкаемо возразила Вениаминовна с улыбкой оптимистичной садистки.
— Почему? — удивился Виктор.
— Потому что Марии, о которой вы говорите, просто не существует.
Тася Вениаминовна отошла к окну. На ней снова был коротенький белый халатик. И, следовало честно признать, в отличие от Машиных, ее ножки были совершенно идеальны. Гордо подбоченившись, мамзель засандалила лекторским тоном.
— Это совершенно типичная ошибка. Большинство больных любовью имеют тенденцию преувеличивать достоинства партнера и неосознанно подкраивать его под некий абстрактный идеал. Кроме того, в начале так называемого романа оба человека тщательно скрывают свои недостатки и выпячивают достоинства. Эта ложь...
— Почему ложь, они ж свои достоинства выпячивают... — возмущенно перебил ее он. Но Тася отшвырнула его не глядя.
— Потому, что часть правды — уже ложь. И часто влюбленные настолько фиксируются на этой первичной лжи, что даже когда впоследствии всплывают иные, негативные качества партнера, они не способны воспринять их адекватно. Они считают, что это какое-то ужасное, досадное недоразумение, а настоящим их любимый был на первом этапе. И продолжают любить того, несуществующего человека. Вот почему прекрасная дама, о которой вы так упрямо вздыхаете, и сама Мария — совершенно разные люди. И патогенный предмет вашей любви не имеет ничего общего с реальной женщиной по имени Маша.
Виктор возмущенно засопел.
— Из чего, собственно, вы делает подобный вывод? — пренебрежительно уточнил он, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал надменно.
— Из ваших собственных слов, — пропела лечащая врачиха, словно злоязычный соловей. — Те факты, которые вы мне рассказали, свидетельствуют: Мария — взбалмошная, упрямая, нечестная, не слишком умная, но хитрая, хваткая, эгоистичная и корыстная. И к тому же — никогда вас не любила. Выводы, которые делаете из этих же фактов вы, сводятся к тому, что Мария — всепрощающий, всепонимающий, добрый, чуткий, искренний, любящий вас ангел. Правда, слегка падший и чуть-чуть заблудший. Но все же...
Тася зыркнула на него и обиженно топнула ножкой.
— Неужели вы не понимаете?!. Мария предала вас.
Ее голос вдруг стал горьким на слух.
— Какое-то время вы льстили ее амбициям. Она стяжала ваши деньги, надеялась, что вы прославитесь и разбогатеете. И при этом, на всякий случай, консервировала других поклонников. А когда вас уволили с работы, заявила, что вы несостоятельны как мужчина, и резво ушла к другому.
Виктор удивленно вытянул шею в ее сторону и уставился на Тасю. Он был не столько поражен ее словами, сколько тем, что в пуленепробиваемых аргументах врачихи появились человеческие интонации.
— Быть может, вы и правы... — протянул он. — Я об этом не задумывался.
— Так подумайте, — приказала Таисия Вениаминовна. — Хватит спать.
День четвертый
— Ну, как вы себя чувствуете? — Круглощекое лицо Таси снова светилось, как новенькая монетка. — Выспались?
— Я бы хотел проспать всю жизнь и проснуться только для того, чтобы умереть, — безысходно отозвался он.
Она не рассердилась. Видно, сменила гнев на милость.
— Вы подумали о нашем вчерашнем разговоре?
— Да, — буркнул Виктор.
— И к какому выводу вы пришли?
— Я любил ее, а она меня предала.
— И вы по-прежнему хотите умереть?
— Да.
— Почему? — врач светло улыбнулась. Ее зубы были такими же белоснежными и надраенными до стерильно-больничного блеска, как и все прочие качества этой стерилизованной девицы.
— Потому что женщина, которую я любил, предала меня.
— Так не разумнее ли будет убить ее?
Виктор подскочил в своей кровати так, словно больничный клоп решил полакомиться его задницей.
— Вы в своем уме?! — испуганно взвизгнул пациент.
— Ну же! — подначила его лечащая красотка. — Разозлитесь на нее! Она использовала вас и предала, поимела и бросила. Так неужели вы не хотите ее убить? Давайте! Здоровая злость лучше, чем уныние! — Казалось, что сейчас она начнет подпрыгивать на месте от возбуждения. — У вас вторая форма псевдолюбви — Любовь-поклонение. И вы должны сами сокрушить этот мнимый идеал и ни в коем случае не допускать, чтобы, рухнув, он раздавил вас...
— Какая еще, к чертовой матери, форма? — взвыл несчастный.
— Согласно Эриху Фромму, это вторая форма любовной патологии, которая приводит к страданиям и неврозам, — охотно пояснила докторица.
— Так значит, — удивился он, — вы не единственная идиотка в этом мире?
— Конечно, — лучезарно отреагировала шизанутая. (Сегодня Тася определенно была ангелом, пусть чокнутым, но божьим!) — Я не первый ученый, заинтересовавшийся этой болезнью. Если бы я была одна, вы бы не лежали сейчас в одиночной палате с персональным унитазом. Мою экспериментальную программу финансирует американский благотворительный фонд. Они там у себя давно уже съели на любви всех собак и кошек. А теперь пытаются съесть Голливуд, доказав, что эта фабрика грез своими бесконечными love stores порождает больше психических больных, чем все фильмы о насилии вместе взятые. А вы думали, наука дремала, пока подобные вам умирали от любви?
Довольно съехидничав, она затараторила как по писаному.
— Еще двадцать лет назад известный американский психоаналитик Эрих Фромм установил пять форм патологической псевдолюбви. Первая — невротическая любовь, при которой больные центрируются на родителях и переносят на своих партнеров все ожидания и страхи, испытываемые к матери или отцу. Вторая — ваша. Любовь-поклонение, или так называемая «Великая любовь». Когда такой молодой, красивый, сильный мужчина, как вы, может полностью потерять себя в любимой, обнаруживая нищету духа и отчаяние поклоняющегося. И дело тут не в вашей реальной самоценности, а исключительно в проклятой болячке. Ибо, подцепив эту заразу, даже Юлий Цезарь может утонуть в манюрке дешевой шлюхи. Третья — сентиментальная любовь. В лучшем случае — это временная аберрация, когда люди живут лишь воспоминаниями о прежних чувствах и фантазиями о будущем. А наиболее распространенный ее вид — заместительное любовное удовлетворение, переживаемое потребителями песен, фильмов и романов. И можно набить весь сумасшедший дом такими несчастными, побывав на одном концерте какой-нибудь чаморошной эстрадной звезды. Четвертая — любовь, центрированная на постоянно разоблачаемых недостатках и слабостях другого человека. Пятая — проецирующая смысл и проблемы на детей и использующая их в компенсаторных целях. Кроме того, есть еще две «нормальные» — то есть наиболее распространенные и более безобидные патологии. Первая — построенная на взаимном сексуальном удовлетворении, и вторая — как слаженная работа и убе- жище от одиночества.
Виктор охренело слушал ее, скукожившись в своей постели. Он слышал, что сумасшедшие бывают патологически логичны, но не знал, что в мировом масштабе.
— И все, о чем вы говорите, американцы уже двадцать лет считают болезнью? — нервно уточнил он. — А как же семья, брак?
— Ну... — неохотно призналась Тася, — Фромм считал, что существует и здоровая любовь, построенная на четырех принципиальных критериях: взаимной заботе, ответственности, уважении и знании друг друга.
— Но вы с ним не согласны? — Виктор зашуганно сжался в ожидании ответа.
— Я не согласна с ним в формулировке. То, о чем он говорит, — уже не любовь, а нормальная привязанность. Она никогда не бывает бурной, не носит патологических форм, протекает естественно и спокойно. Именно на этом чувстве должен базироваться брак.
Тася помолчала, выжидательно глядя на него.
— Странно... — хмыкнула она. — Я была уверена, что сейчас вы завопите: «Жениться нужно исключительно по любви. Брак по расчету — это аморально».
— А вы считаете, что, вступая в брак, нужно руководствоваться исключительно расчетом? — покорно переспросил Виктор.
— Нужно руководствоваться разумом. И думать головой, а не воспаленной манюркой и возбужденным членом. Но почему-то до сих пор женитьба — это единственное решение, которое принято принимать в бреду. А ЗАГС — единственное государственное учреждение, не считая сумасшедшего дома, где фиксируются свидетельства людей, находящихся в невменяемом состоянии и явном душевном расстройстве. Хотя, будь моя воля, я бы принимала заявления о браке только после предъявления справки от психиатра, свидетельствующей, что никакой любовной патологии ни у жениха, ни у невесты не наблюдается. Ибо ничто так не противопоказано для совместной жизни, как большая и страстная любовь. И строить свою семью на этом спорном чувстве хуже, чем дом на воде. Во-первых, влюбленный человек реагирует на каждый левый взгляд и подозрительный вздох своего партнера как на знамение о конце света. Тривиальную усталость и задумчивость он воспринимает как равнодушие, естественную жажду перемен — как измену, обыкновенный любопытствующий взгляд в сторону противоположного пола — как предательство. И, в лучшем случае, страдает молча, в худшем — портит жизнь любимому. Причем особо счастливые пары благополучно делают это в унисон. А во-вторых, сыграв свадьбу в любовной горячке и переболев ею, словно собаки чумкой, двое потом в ужасе смотрят друг на друга и видят перед собой совершенно чужих и малознакомых людей, с которыми их связывают какие-то обязательства, а иногда уже готовые дети.
— Но привязываться все-таки можно? — робко полюбопытствовал Виктор.
— Безусловно, — милостиво разрешила Тася. — Привязанность отличается от любви так же, как чувство самосохранения от мании преследования. Первое — нормальный человеческий инстинкт, второе — уже болезнь. Ладно, вернемся к теме нашего разговора. Как вы относитесь к женщине, которая израсходовала вас и выбросила, словно использованный презерватив?
— Я убью ее! — вспыхнул он, неожиданно даже для самого себя.
— Если вы хотите убить не себя, а ее — это уже первый этап к выздоровлению, — деловито похвалила его врач. — Сконцентрируйтесь на этой мысли, обсосите ее со всех сторон, переварите и... выплюньте на фиг.
Тася вдруг залихватски рассмеялась.
— Потому, что Мария здесь совершенно ни при чем. Она такая, какая она есть, и Бог ей судья. А на самом деле...
И нежданно, подпрыгнув на одной ножке и сотворив замысловатый пируэт в воздухе, врачиха радостно запела в голос:
И понапрасну не надо, разные причины не надо
Нам искать, конечно, не надо — нет их все равно!
Нет их все равно!
Любовь одна виновата, лишь она во всем виновата,
Лишь она всегда виновата — то-то и оно!
То-то и оно!
День пятый
— Быть может, искать истину в любви так же глупо, как в вине. Но если у меня будет выбор умереть от любви или от алкоголизма, цирроза печени или заворота кишок, я все-таки предпочту любовь. Потому что любовь выше правды, истины и боли! — торжественно пробубнил он.
— Очень хорошо, что вы пытаетесь высказаться, — кивнула белотканая Тася. — После этого у больных всегда наступает заметное облегчение.
— Ради любви люди совершали великие подвиги!.. — не унимался Виктор. Он думал всю ночь и теперь бился в припадке патетического вдохновения.
— Угу, — фыркнула Тася, — а также вешались, стрелялись, топились, убивали друг друга и проводили месяцы, а порой и годы в страшных душевных муках.
— От любви умирали лучшие люди!
— Это было не лучшее, что они сделали.
— Писатели и поэты создавали великие произведения!
— И, между прочим, оказывали тем самым медвежью услугу всему прогрессивному человечеству. Благодаря их нездоровому литературному романтизму, мы до сих пор идеализируем Хосе, убившего Кармен; Рогожина, зарезавшего Настасью Филипповну; Отелло, задушившего Дездемону, и Ромео и Джульетту, которые покончили жизнь самоубийством. Хотя, если бы первый задумался хоть на три минуты, вторая успела бы проснуться, и они оба жили бы долго и счастливо.
— Вы хотите низвести на нет всю мировую литературу! — Он бунтовал.
— Зачем же? — спокойно возразила она. — Именно писатели и поэты первые поняли, что к чему. И начали говорить об этом прямо или косвенно. Вся любовная лирика кишит словами «любовная горячка», «любовное безумие», «что сумасшедший, что влюбленный — одно и то же». А Марсель Пруст даже описал историю любви своего героя как историю болезни.
— А вы неплохо разбираетесь в литературе, — отозвался Виктор. И, тормознув от удивления, незамедлительно лишился своей трибуны.
— Профессия обязывает, — польщенно похвасталась Тася и тут же кинулась его просвещать. — Поэзия может быть превосходной лечебной терапией. Это называется сублимация. Больной перерабатывает застоявшуюся сексуальную энергию в творческий продукт. Одна моя подруга, после того как прошла у меня курс, пишет по роману каждый раз, когда у нее появляется непреодолимое желание трахаться.
— Мне жаль вашу подругу, — брезгливо отрезал он.
— А по-вашему, быть блядью лучше, чем писательницей? — взъерепенилась Тася. — И хорошо еще, если блядью. Ведь обычно женщина сначала раздвигает ноги, а потом накладывает на себя руки. Потому что где-то посредине обязательно влюбится в того, с кем спит.
— Но секс — это здоровье, — искренне возмутился Виктор.
— А жизнь дороже, — отбила Тася и привычно поправила свою аккуратную шапочку. (Виктор заметил, что она делает это каждый раз, когда хочет казаться важной.)
— Но, к сожалению, такое лечение не всегда применяется вовремя даже профессионалами, — продолжала она, серьезно насупившись. — Вот Маяковский застрелился, когда Вероника Полонская отправилась на репетицию, вместо того чтобы остаться и потрахаться с ним. И подумайте, сколько человечество вздыхало, что современная медицина уже располагает средствами, чтобы вылечить Пушкина от ранения на дуэли. А кто подумал о бедняге Маяковском? Хотя, попадись он мне в руки, я бы тут же воскресила людям гения. Да и скольких суицидальных писателей и поэтов можно было вылечить от несчастной любви и тем самым сохранить им жизнь?
— Маяковский уже исписался, — хмуро заметил Виктор.
— Правильно, — с готовностью согласилась она. — Иначе он бы не стрелялся, а сел и написал прекрасный оптимистический стишок: «Ах ты, сука, ушла от меня...» Но если Владимиру Владимировичу нам уже ничем не помочь, вас еще рано списывать со счетов. Скажите, вы все еще страдаете?
— Конечно, — буркнул он.
— Вот и славно! — как всегда абсурдно обрадовалась Тася. — Я бы хотела, чтобы вы изложили все свои мучительные чувства на бумаге. Давайте попробуем написать стихотворение. Без лишней сопливой патетики. Врежем правду-матку прямо в морду...
«О Боже! — опасливо подобрался Виктор. — Час от часу не легче».
— Не бойтесь, — она многообещающе улыбнулась. — Я вам помогу. Придумайте рифму к слову «любовь».
— Кровь, — открестился он тут же.
— Умница... — Тасенька ласково погладила его по голове. — С первого раза такая меткая ассоциация.
«А главное — оригинальная», — затравленно хмыкнул Виктор и настроился на худшее.
— А теперь я начну фразу, а вы окончите. Желательно тоже в рифму. Раз, два, три! Поехали! Любовь — такая сука...
Он ошалело пялился на нее.
— Ну же... — нежно протянула она. — Любовь — такая сука... А дальше?..
Виктор обреченно закатил глаза.
— Дурдом какой-то! — тоскливо пожаловался он потолку. И тут же вспомнил, что это — действительно дурдом. И не какой-то, а киевский имени академика Павлова.
— Любовь — такая сука... — не унималась Тася.
— Одна сплошная мука... — неуверенно окончил он.
— Гениально! — восторженно взвизгнула она и кинулась его целовать.
День шестой
Тася притащила в палату телевизор со стареньким видиком. Она выкопала где-то единственный кинофильм с участием Виктора, показанный три года тому на киевском фестивале «Молодость» и благополучно похороненный в братской могиле украинского кинематографа.
— Вы очень талантливы... — начала вздыхать она, как часы.
— Вы думаете? — незамедлительно возбуждался он.
— Я вижу. Посмотрев этот фильм, я сама стала вашей поклонницей... Нет, вы безумно талантливы. Вы — безусловно, один из самых талантливых актеров Украины. Да еще и красавец... — наставительно лакомила она его.
И хотя Виктор прекрасно понимал, что фанатичная докторша всего лишь исполняет свой врачебный долг, культивируя в нем самоценность, самовлюбленность и самодостаточность — не слушать ее было невозможно, а слушать — очень приятно.
— Кстати, недавно я встречалась с одним своим бывшим пациентом... Он тоже считает, что вы очень талантливый актер. И хочет предложить вам сняться у него в рекламе мобильных телефонов. Конечно, это разовая работа... Но высокооплачиваемая. Так что вам не придется плестись отсюда на улицу за милостыней...
— Но как мне благодарить вас? — подпрыгнул он.
— Никак. Это входит в систему разработанного мною лечебного курса. А кроме того, вы так талантливы...
День седьмой
Все было насмарку. Все было не так!
Она снова приснилась ему. И солнце заливало этот сон невиданным потопом света. И не было в этом сне ничего темного, горького и больного — один огромный сгусток неоспоримого солнечного счастья. Мария терлась о его щетину ласковой щекой. Преданно клала ему на плечо повинную голову и шептала: «Я люблю, люблю, люблю... Все не так. Я люблю тебя...»
— Любишь? — Он головокружительно смеялся. — Любишь! — И это слово таяло у него во рту влажной сладостью.
— Люблю, люблю, люблю... Все не так. Не так...
И только где-то внизу, бегущей строкой скакали тревожно красные слова. И чей-то голос за кадром навязчиво зачитывал их, долдоня безразлично-гундосым баритоном: «Минздрав Украины предупреждает: любовь опасна для вашего здоровья! Минздрав Украины предупреждает: любовь опасна для вашего здоровья! Минздрав Украины предупреждает...»
А утром Виктор валялся в ногах у Таисии Вениаминовны, умоляя ее отпустить его к Марии.
— Все не так, — пытался объяснить он ей. — Все не так! Все, что мы с вами говорили...
Он продолжал выкрикивать эти слова даже тогда, когда Тася уже ушла, резко захлопнув папку и зверски хлопнув дверями его нерушимой темницы.
День восьмой
— Я не буду с вами разговаривать! — торжественно огласил Виктор. — И даже десять бойцовых санитаров не заставят меня обсуждать мою личную жизнь с такой трахнутой на всю голову дурой, как вы...
— Вы просто почувствовали, что я могу разубедить вас, и испугались, — злостно улыбнулась врачиха. — Это так естественно... Недаром поется: «Последний бой — он трудный самый. Я так давно не видел мамы». В смысле — Марии. Но не переживайте. «Еще немного, еще чуть-чуть...»
Ее терпеливое всезнание было унизительным.
— Думайте, что хотите, — окрысился он, — но вы больше не услышите от меня ни слова. Все — не так...
— Зря вы так... — Тася пошла с другого фланга. — Я ваш друг. Я очень сочувствую вам и искренне желаю вам скорейшего выздоровления...
— А я, — с ненавистью выплюнул Виктор ей в лицо, — очень сочувствую вам, доктор. Потому что вы — несчастная, ущербная женщина. Неудовлетворенная, злая старая дева, которая возводит свои комплексы в ранг научных фактов и хочет привить их всему человечеству. Поверьте, мне вас жаль! И я искренне желаю вам большой и чистой любви...
Договорить ему не удалось. Тасино небесное лицо вдруг озверело настолько, что, казалось, она сейчас запустит тумбочкой ему в морду.
— Не сметь! — взревела она мгновенно перекошенным ртом. — Вы не знаете, что говорите! Пожелать человеку любви хуже, чем пожелать смерти. Смерть в этом случае приложится. Да такая, что не пожелаешь и врагу. Любовь — это самый страшный способ самоубийства!
«Больная. Причем не только больная, но и буйная», — неприязненно подумал Виктор.
— Я знаю, как это больно... — Ее самоуверенный голос сиротливо дрогнул.
— Знаете? — недоверчиво уточнил он. — Значит, вы переживали нечто подобное?
— Нет, у меня было много больных, подобных вам, — вспыхнула врачиха.
Но она сбежала от ответа слишком поспешно. И взгляд, оброненный ею впопыхах, словно злополучная туфелька Золушки, был испуганным и несчастным. Виктор удивленно подобрал его...
Пять минут Таисия Вениаминовна упрямо смотрела в пол.
— Когда-то, еще в детстве, я услышала фразу «Все женщины неизлечимо больны одиночеством...», — выговорила она наконец.
— Все?
Тася вздрогнула и снова замолчала. Ее молчание остро пахло хлоркой, но в то же время было каким-то теплым, людским.
— Да, больны, больны, больны... — повторила она несколько раз, словно убеждая себя в чем-то. — И теперь я могу с уверенностью сказать — это их профессиональная болезнь. Именно поэтому женщины подвержены любви гораздо больше, чем мужчины. У них врожденное чувство самонедостаточности. Ущербное самоощущение, что они — не целое, а лишь половина кого-то. И если рядом с ними нет мужчины, они считают себя неполноценными...
— А он?.. — осторожно произнес Виктор. — Тот человек...
— Он... — Тася осеклась. — Человек, которого я считала своей половиной... регулярно пробрасывал меня. — Она нелепо улыбнулась, словно извиняясь за нечто недостойное врачебной чести. — А я любила его... все равно.
— Любили? Вы любили?! — Виктор не верил своим ушам.
— Да, я... была больна. И за полгода вполне естественная вечерняя грусть из-за того, что на небе луна, а в твоей руке нет его руки, прошла все курсы повышения квалификации и превратилась в реальную паранойю. К моей персональной монофобии, помноженной на клаустрофобию, присоседилась фобия № 3. Малоизвестная науке и потому окрещенная мной лавефобией — боязнью любви. Больше всего на свете я боялась остаться вечером одна, тет-а-тет в ее дурной компании.
— Поверьте, я вас понимаю, — выдохнул он.
— Я хочу, чтобы вы поняли главное, — страстно выкрикнула Тася. — Я не бесчувственный чурбан, который насилует своих больных звонкими научными тезисами. Я встречалась с этим врагом лицом к лицу. И мне тоже было больно и страшно. Безумно страшно и одиноко. Нет, — затрясла она головой, — я не боялась смерти. Я до смерти боялась любви. Я боялась ее больше смерти. Именно тогда я поняла: смерть — не самое страшное в нашей жизни. Она куда более безболезненная штука, чем любовь. И надо иметь мужество, чтобы честно отсидеть свой срок в этой камере-одиночке и не сбежать из нее через гостеприимно распахнутую дверь под романтическим названием «самоубийство». Но я была совершенно убеждена: ад — существует. И, оказавшись там, я с удивлением выясню, что изменились только обстоятельства. А ощущения остались прежними. Потому что для женщины несчастная любовь — это и есть ад. Я знала: надо только подождать и любовь пройдет. И тупо пережидала, не пыталась за нее бороться. Я предпочла бороться с ней. Если бы в какой-нибудь платной поликлинике научились делать аборт на любовь, я бы отправилась туда и выложила любые деньги. Если бы любовь можно было утопить, как котенка, я спустила бы ее в унитаз не дрогнувшей рукой. Если бы с ней вообще можно было хоть что-то сделать: пристрелить, придушить, зарезать, вырезать, ампутировать вместе с правой рукой... Если бы кто-то из изобретателей почесал себе голову вместо задницы и придумал лекарство от любви, чтобы, проглотив курс пилюль, невменяемый влюбленный мог снова почувствовать себя нормальным человеком. Или хотя бы обезболивающее, на пару часов... Но увы, любовь по-прежнему была таким же неизлечимым заболеванием, как рак или СПИД. И ни один консилиум не мог вынести тебе точный диагноз: пройдет ли она сама собой, издохнет только вместе с тобой или сама загонит тебя в гроб.
— А как же он... — напомнил Виктор.
— Он? — презрительно скривилась Тася. — Он был обыкновенным. Сначала казался любящим принцем, потом оказался самовлюбленным прыщом. Да и не в нем дело... А в том, что именно тогда я и пошла учиться в медицинский. И поклялась клятвой Гиппократа, что сотру эту закоренелую чуму человечества с лица земли. Я поклялась, что убью любовь. Понимаете?
— Да, — глухо откликнулся он.
Тася стояла посреди палаты, остервенело сжимая свои маленькие кулачки. Сейчас она и впрямь была похожа на революционерку.
«Ну какая уж там Крупская! — хмыкнул Виктор. — Как минимум, Софья Перовская».
— Теперь я вас понимаю, — задумчиво произнес он, вглядываясь в нее.
В процессе ее пламенного монолога нерушимая Тасина шапочка слетела с головы. Тщательно уложенные волосы растрепались. Ее глаза сверкали сейчас, как алмазные звезды светлого будущего!
— И все же... — усмехнулся Виктор, — когда вы говорите о любви, то становитесь такой хорошенькой. Любовь вам к лицу...
— Туберкулез тоже бывает к лицу, — неприязненно уточнила Тася. — От него на лице появляется аристократическая бледность. Однако это всего лишь болезнь.
— Болезнь... — эхом повторил больной, по-прежнему не сводя глаз со своей лечащей врачихи.
А потом, где-то в глубине его подсознания, тихо тренькнула гитара и чей-то голос запел слабо, нежно и, казалось бы, ни к селу ни к городу:
Мне нравится, что вы больны не мной,
Мне нравится, что я больна не вами...
День девятый... одиннадцатый... двенадцатый...
Дни шли за днями. И жизнь шла неспешно, как ленивая кошка, сладко потягиваясь на ходу задними ногами. И как-то, в столь редкий для Киева солнечный проблеск, Виктор удивленно осознал, что чувствует себя в этих стенах спокойно и защищенно. Он не знал, помогли ли ему антидепрессанты или дурацкие стихи, которыми он уже исписал целую тетрадь, или долгая разлука с Марией и полная смена обстановки... Или сказалось то, что вокруг непрерывно суетилась другая красотка, нянчась с ним, как с новоявленным пупом земли, и с неутомимым вниманием выслушивая все его глубокомысленные заскоки. Но боль ушла. А его верная тоска исхудала и стала хилой и чахоточной. Она все еще сидела в углу, полурастаявшая, облезлая и скалила свои черные десна с выпавшими зубами...
«А ну как и в самом деле нет никакой любви на свете? Может быть, у принцессы просто ангина или бронхит, а я мучаюсь...» — все чаще и чаще всплывал у него в мозгу обрывок из какой-то пьесы.
...И все же она жила.
— И все же, иногда мне кажется, что я все еще люблю Марию, — упрямо перечил он. Впрочем, уже без должного убеждения.
— Ничего, — небрежно отмахивалась Тася, дотошно записывая все его показания в свой блокнотик. — Любовь проходит достаточно быстро. А все последующие рецидивы можно сравнить с болями в ампутированной ноге. Иногда эта боль настолько реальна, что больным с отсеченной конечностью трудно поверить своим глазам и осознать: у них болит то, чего уже нет. Это чисто рефлекторная деятельность мозговых клеток. И подобный феномен во многом объясняет, почему, влюбившись, человек способен испытывать не только психологические, но и физические мучения. Расстроенный мозг в состоянии вызвать их, даже если тело абсолютно здорово.
— Значит, достаточно одной мысленной установки, чтобы умереть от любви безо всяких побочных средств?
— Во всяком случае, медицина знавала подобные примеры. Но ваш кризис уже миновал. Вы просто привыкли к мысли, что любите, привыкли чувствовать боль. И сейчас, когда она прошла, иногда даже пытаетесь вызвать ее сознательно. Ведь так?
— Так, — улыбался Виктор.
— Вот жлобский украинский менталитет, — забавно фыркала Тасенька, морща свой коротенький носик. — Даже мучения, и те отдавать жалко. Как-никак — свое хозяйство: садили, растили, удобряли...
Но тут же поправляла свою шапочку и снова становилась солидной и ученой.
— Я даже могу предсказать, что через полгода, год, два спокойной, трезвой жизни у вас начнется последний рецидив и вы станете скучать... Даже не за любовью, а именно за своими страданиями. Вам снова захочется острых, спорных, обжигающих ощущений. Расцарапать, разбудить, прочувствовать их, чтобы доказать себе, что вы живете. И дай вам бог заболеть в ту минуту каким-нибудь вирусным гриппом. Ибо велик соблазн причинить себе боль...
День тринадцатый
— Прощайте...
Они стояли друг напротив друга.
Он — восвояси выписанный из больницы, на все четыре стороны... И она — как всегда сияющая, накрахмаленно-белоснежная, вкусная до слюновыделения.
— Теперь у вас все будет хорошо, Виктор. Теперь у вас есть работа, будут деньги, начнется новая жизнь...
Нет! Пожалуй, сегодня свеженькая, светленькая, стройная, крутобедренькая и крутобюстая Тася была хороша как никогда!
— Вот только... — искренне вздохнул бывший больной, — жалко расставаться с вами.
Тася хитро погрозила ему пальчиком.
— Только попробуйте сказать, что вы в меня влюбились, и я направлю вас на повторный курс лечения.
— Что вы, — спохватился он. — Я совершенно здоров. Просто... я к вам привязался.
— Прощайте. — Она нетерпеливо махнула рукой. — Появляйтесь как-нибудь...
— Как-нибудь обязательно...
Какую-то секунду в палате было так тихо, что, казалось, можно было услышать прозрачный шорох солнечных лучей, карабкающихся по облезлой больничной стене.
— Но лучше не стоит. — Тася неудачно улыбнулась. — Знаете анекдот? Во время застолья врач-патологоанатом поднимает тост: «Друзья мои, давайте выпьем за то, чтобы я встречался с вами только за праздничным столом!»
Он вышел на улицу. Солнце улыбалось до ушей. Меланхоличный дворник сгребал в костер красные ладошки листьев. В воздухе пахло осенью и дымом.
Виктор сделал шаг навстречу своей новой жизни и...
...и разноцветный вихрь чуть не сбил его с ног. Перед ним стояла Мария, красивая, яркая, благоухающая огромным букетом хризантем.
— Прости меня! — заорала она. — Я не знала... А когда узнала, эта стерва меня к тебе не пускала. Я люблю тебя! Только тебя. Ты меня еще любишь?
— Любовь — это болезнь, — радостно сообщил он ей.
— Витенька, Витятенька, Витюшечка, милый! — Не слушая, Маша попыталась кинуться ему на шею.
Виктор шарахнулся от нее, как от прокаженной.
— Уйди, ангина, горячка, язва, заворот кишок... Отвали! — завопил он, изо всех сил отбиваясь от ее бурнокипящих телес.
— Ты что, больной? — оторопела она.
— Нет, — с раздражением отчеканил он. — Я-то как раз здоровый. Меня уже выписали. А тебе нужно не ко мне, а сюда.
Он гордо протянул ей визитную карточку Таси. Девушка машинально взяла ее дрожащими пальцами.
— Значит, ты меня больше не любишь? — испуганно спросила она.
— Нет, — подтвердил он. — А если ты меня любишь, то иди и лечись. Второй этаж, кабинет номер шесть.
Через пять минут отвергнутая Маша уже громко рыдала на Тасином рабочем столе. Врач мрачно смотрела на нее мутными, тяжелыми глазами.
— Таисия Вениаминовна-а-а!.. — выла прибывшая, утирая сопли чьей-то поруганной историей болезни. — Помогите! Спасите! Я его люблю...
— К сожалению, я ничем не могу вам помочь, — холодно констатировала Таисия Вениаминовна.
— Но почему?..
— А потому... — обиженно начала она. — А потому... — Ее носик сморщился и предательски захлюпал. — Да потому, что я... — Нежный голосок Таси стал тоненьким и жалобным, и, сорвавшись, она заплакала в голос. — Да потому, что я сама его люблю-ю-ю...
— Но вы же говорили, что любовь — это болезнь, — огорошенно спросила несостоявшаяся пациентка.
— Да-а-а! — взревела она. — Болезнь! — Ее заплаканное лицо казалось до неприличия детским и сейчас, как никогда, было видно, что ей не больше двадцати пяти. — Болезнь! И, к сожалению, заразная!
Мария резко пришла в себя и тут же оттуда вышла, но уже совершенно в другую сторону.
— Ах, вон оно что! Вот вы чем у себя в дурдоме занимаетесь! Это так ты лечишь чужих мужиков от любви?!.
А Виктор шел по пожелтевшим улицам Киева, оглядываясь вокруг с чувством абсурдной, нелогичной, параноидальной радости жизни.
— Эх, — думал он. — Надо было сказать ей правду. Какое это счастье — любовь! И бог с ним, с повторным курсом. Пусть. Лишь бы вместе. А где — не важно. С милой рай и в дурдоме!
Откуда берутся дети. Взрослые комментируют детскую книжку (32 картинки)
Детская книжка глазами взрослых это нечто. Каменты жгут!
Я тихо рыдаю под столом!!! (32 картинки)
