Нуриагзам Тагирович Тагиров родился 9 января 1888 года в семье небогатого муллы деревни Левашово (Ҡужа ауылы) ныне Аргаяшского района Челябинской области. Его отец Тагир Мансуров, испытывая на себе негативное отношение советской власти к религии и ее служителям, а также чтобы не подвергать риску семью, слагает с себя сан муллы и оставляет махаллю (приход). Скончался он после тяжелой и продолжительной болезни в 1929 злополучном году.

Свое начальное образование Нуриагзам получает в родной деревне в русско-башкирской приходской школе, по окончании которой, из-за отсутствия поблизости других школ и незнания русского языка, его отдают в татарскую школу, расположенную в 25 километрах от дома в деревне Мавлютово. Здесь он сразу же выражает недовольство постановкой учебного дела и устройством быта учащихся, о чем неоднократно заявляет отцу и просит перевести в другую школу. Однако отец жалобы сына оставляет без внимания. Так проходят два года: зимой в учебе, летом на сельхозработах на землях отца. Родители всячески стараются приобщить Нуриагзама, как самого старшего из сыновей, к ведению своего деревенского хозяйства. Но тяга к учебе у Нуриагзама оказывается сильнее желания отца и матери: он без их согласия, с попутчиками уезжает в г. Троицк, где, успешно сдав экзамены, поступает в прославленное медресе "Расулия". Лишившись материальной поддержки со стороны родителей, юноша перебивается случайными заработками на жизнь: готовит пищу и кипятит чай ученикам из зажиточных семей, колет дрова богатым горожанам, выполняет работы по дворовому хозяйству у своих учителей... По словам самого Нуриагзама, научившись писать более или менее сносно, он отправляет родителям письмо. Надо полагать, оно оказалось настолько убедительным, что отец прощает его за побег, начинает помогать деньгами. Но не судьба была ему завершить образование.

Нуриагзам Тагиров с юношеских лет, еще в стенах медресе "Расулия", включается в общественно-политическую деятельность, становится активным участником прогрессивного молодежного движения "новометодистов", возглавляемого преподавателем медресе Габдуллой Гисматуллиньш. В 1906 году, в период проведения выборов в Первую Государственную Думу, когда в ходе революционного подъема по всей стране прокатывается волна массовых выступлений против царизма, шакирды медресе устраивают митинг. Полиция, разогнав митингующих, начинает преследование инициаторов этого мероприятия. Нуриагзам, будучи одним из организаторов выступления, вынужден скрыться и вместе со своим товарищем Мутагаром тайно бежать в Челябинск, а оттуда, распродав последние вещи и примкнув к переселенцам, выехать в Иркутск.

Голодные, без каких-либо средств к существованию, разыскивая добровольное общество по оказанию помощи нуждающимся, беглецы встречают торговца Шафигуллина, который, узнав о бедственном положении их, предлагает работу - торговать апельсинами и лимонами с переносных корзин. Неопытные в торговле, не владея русским языком, в изношенной одежде, новоявленные продавцы не могли привлекать покупателей. Малый заработок, который не удовлетворяет даже минимальных житейских потребностей, да моральная неудовлетворенность работой, заставляют искать другой путь. И такой выход находится: они заключают договор с уполномоченным по вербовке рабочих и устраиваются горнорабочими на Прежелесковскую шахту Забайкальской железной дороги, где трудятся все лето. Уже осенью, во время установки крепежных стоек, Нуриагзам попадает под обвал и с серьезными травмами доставляется в больницу. После излечения его вновь на работу не принимают, сославшись на полученную травму. Остается теперь только один путь - в родные края. Он направляется в г.Троицк.

Переменив фамилию с Мансурова на Басырова, Нуриагзам снова устраивается в медресе "Расулия". И опять завершить учебу ему не удается. Шакирды медресе, возмущенные плохой организацией учебного процесса и антисанитарией, выставляют свои соответствующие требования. Не получив их удовлетворения, сорок учеников покидают медресе и уезжают учительствовать в казахские степи. В Казахстане Н.Тагиров пребывает до осени 1908 года. Скопив немного денег, он приезжает в Уфу и становится шакирдом медресе "Галия". Учиться приходится в весьма тяжелых условиях без всякой материальной помощи со стороны. Тем не менее, он успешно заканчивает медресе в 1911 году. В медресе "Галия" вместе Н.Тагировым учатся Галимджан Ибрагимов, Хабибулла Габитов, Ишан-Али Аралбаев и многие другие представители тюркоязычного населения России, воспринявшие идеи национального самосознания в кружках, действовавших здесь. Впоследствии эти люди в истории развития национального движения в Башкирии, Татарии, Киргизии и в ряде других регионов сыграли крупную роль, став лидерами движения.

Завершив учебу в "Галие", Н.Тагиров приезжает в Аргаяшский кантон и весь отдается делу народного образования, открывает на средства отца бесплатные школы для башкирских детей. В период учительствования он объединяет вокруг себя молодую интеллигенцию, среди которой завоевывает большой авторитет как лидер движения "новометодистов" и других прогрессивных течений, созданных нарождавшейся торговой и промышленной буржуазией. Новые идеи в условиях Восточной Башкирии, когда своей национальной буржуазии еще не было, а всюду верховодили крупные землевладельцы, баи и муллы, со стороны последних встречаются весьма враждебно. В своей прогрессивной деятельности Н.Тагиров сталкивается с таким противником, как ишан Г.Курбангалиев, державшим под своим влиянием всех мулл и баев Аргаяшского кантона и пользовавшимся популярностью в Башкортостане. Ишан, узнав о появлении школ с новой методикой обучения, распространяет слухи о том, что якобы в этих школах ведется работа по подрыву основ мусульманской религии и насаждаются революционные идеи, направленные против царского правительства, чем добивается закрытия школ, созданных большим трудом Нуриагзама. В конце концов, пользуясь поддержкой жандармерии, ишан вынуждает Н.Тагирова тайно покинуть пределы Аргаяшского кантона. И куда только он не устраивается на работу: то зав. школой и преподавателем в г.Челябинске, то, теперь под фамилией Тагиров, учительствовать в Покровской волости Оренбургской губернии, но его всюду настигает рука Г. Курбангалиева и его сторонников. Под угрозой ареста, о чем его предупреждает отец, Нуриагзам уезжает далеко в Сибирь и все годы, вплоть до Февральской революции 1917 года, проводит в изгнании.

Сведения о Н.Тагирове, относящиеся к годам Первой мировой войны, противоречивы. В его следственном деле записано: "Тагиров во время империалистической войны был прапорщиком", тогда как в собственноручно написанной автобиографии он утверждает, что с осени 1914 года до февраля 1917 года обучал детей в бурято-монгольских поселках Забайкалья.

8 мая 1917 года изгнанник вновь у себя на родине. Вскоре после его возвращения в Аргаяшском кантоне проходят выборы делегатов на Первый Всебашкирский курултай (съезд), созываемый в последней декаде июля того же года. Н.Тагиров избирается группой молодой интеллигенции делегатом курултая с совещательным голосом, тогда как сторонники Г.Курбангалиева проходят с правом решающего голоса. Однако, несмотря на значительное влияние последних среди делегатов, решения по основным вопросам повестки дня, в том числе по земельной реформе и народному образованию, принимаются по предложению молодой интеллигенции в лице А.Валиди, Н.Тагирова, С.Мрясова, Х.Габитова, Г.Мутина, Х.Юмагулова и многих других, общей численностью более 30 человек. Курултай избирает Центральный Совет (шуро) и его исполком в составе Шарифа Манатова, Гарифа Мутина, Сагита Мрясова, Ильдерхана Мутина, Усмана Куватова и Хариса Юмагулова. Для работы в исполкоме постановлением курултая приглашаются Амиров, Нуриагзам Тагиров и Яхия Салихов. Вместе с тем, Н.Тагирову поручается подготовка ко Второму Всебашкирскому курултаю по Пермской губернии.

Нуриагзам Тагиров принимает самое активное участие в работе последующих курултаев 1917 года. На Втором он избирается в обновленный состав Центрального шуро, а на Третьем курултае, узаконившем самостоятельность Башкортостана и принявшем решение о создании национальной армии, становится членом Малого шуро и Башкирского правительства. Есть упоминание в следственном деле о том, что Н.Тагиров в правительстве ведал контрразведкой.

Курултай делегирует своих представителей для переговоров со сторонниками Центра в г.Уфе. Н.Тагиров, вместе с М.Муртазиным и М.Асылбаевым, включается в состав делегации от Оренбурга.

Третий Всебашкирский курултай, утвердив административное деление Башкортостана, выносит решение о созыве не позднее января 1918 года уездных съездов, на которых "образовать кантонные управления и тем взять бразды правления в свои руки". В целях реализации этого решения Н.Тагиров включается в большую организационную работу на северо-востоке Башкортостана. Под его руководством и при непосредственном участии создаются Аргаяшский, Дуван-Кущинский и Яланский кантоны. 30 января первый Аргаяшский кантонный съезд депутатов, представлявших 16 волостей, объявляет о переходе власти в руки Советов. Съезд избирает кантисполком из 11 человек. В него входят Хафиз Кушаев, Нуриагзам Тагиров, Габдулхай Иркабаев, Гариф Мухамедьяров, Гали Салимьянов и другие.

Известие об аресте Башправительства в Оренбурге застает Н.Тагирова в одном из северных кантонов, где он находится по делам службы, как член Башкирского правительства. Он тотчас возвращается в Аргаяш и возглавляет кантонное управление (избирается его председателем), которое под его руководством остается верным политической линии Башкирского правительства. Спустя около двух месяцев, в апреле на земельном съезде в Аргаяше, Н.Тагиров и его сторонники выступают категорически против выделения части башкирских земель пришельцам из Челябинска и Кыштыма. За такие действия его с четырьмя единомышленниками - Мухамедьяровым, Гисматуллиным, Ягудиным и Анцифировым арестовывают чекисты и заключают в Челябинскую тюрьму. Об этом эпизоде упоминает Абделкадир Инан (Фатхелкадир Сулейман) в своих воспоминаниях. Арестованных освобождает татаро-башкирский отряд, противостоящий войскам Дутова.

К началу лета 1918 года аргаяшцев ждало новое испытание: "27 мая, как снег на голову, на станцию Аргаяш ворвались белочехи, целый эшелон. С ними рота белогвардейцев, сотня казаков". "На занятой территории начались аресты, обыски, расстрелы. В Аргаяше арестованы семь депутатов, среди них Кушаев и Магасумов". По свидетельству Каюма Кушаева, в числе арестованных был и Нуриагзам Тагиров. По-видимому, он, как член правительства и твердый сторонник А.Валиди, который к этому времени прибыл в Челябинск, и оказавшись по одну сторону баррикад с чехами, освобождается из-под ареста и включается в работу по созданию башкирских воинских формирований.

13 июня 1918 года военным отделом воссозданного в Челябинске правительства объявляется фарман (приказ) № 217 о призыве в национальную армию, а через день после захвата Оренбурга белоказаками, 10 июля того же года издается фарман № 288 штаба Оренбургского военного округа белых войск и Башкирского правительства о мобилизации башкирского населения на защиту родной Башкирии от власти насильников. Фарман от Башправительства подписывают зам. председателя правительства и зав.военным отделом Валидов, председатель областного совета Мрясов, зам.председателя военного совета при военном отделе Н.Тагиров, члены совета Г.Адигамов, Ш.Габитов, прапорщик Мухамедьяров и секретарь военного отдела Саитгарей Магазов.

В Оренбурге Н.Тагиров работает в областном совете и в культурно-просветительском обществе "Тулкын". 6 октября 1918 года он назначается муллой 2-го стрелкового полка башкирских войск. В последующем, до перехода башкирских войск на сторону советской власти, как пишет Р. Х. Насыров, его имя упоминается в числе командиров бригад в приказах, относящихся к боевым действиям в юго-восточных районах Башкирии (с. Темясово, Кананикольское и др.). Возможно, со временем будут найдены в архивах документы, которые смогут дополнить эти очень скупые сведения.

После перехода башкирских войск на сторону советской власти, 21 февраля 1919 года в селе Темясово проходит I Всебашкирский военный съезд, на котором избирается Временный революционный комитет из 12 членов и 6-ти кандидатов. Кандидатом в члены Ревкома становится и Н.Тагиров.

В г. Саранске, куда переезжает Башревком после оставления частями Красной Армии Оренбурга в апреле 1919 года, Башкирский военный комиссариат проводит большую работу по реорганизации башкирских войск. В мае завершается формирование четырех полков, в один из которых комиссаром назначается Н. Тагиров. В связи с серьезным осложнением обстановки на Южном фронте, началом наступления Деникина башкирские войска по приказу Реввоенсовета Республики перебрасываются на один из наиболее ответственных участков фронта, в район Харькова. В ходе боев кавалерийские части вместе с поступившим пополнением реорганизуются в Отдельную кавалерийскую дивизию. Командование дивизией поручается А.Ахлову, политкомиссаром соединения становится Н.Тагиров. В фондах ЦГАОО Р Б сохранились три подлинника приказа, подписанных параллельно комдивом и военно-политическим комиссаром.

Башкирские войска отважно сражались под Харьковом, Полтавой, Миргородом, Бахмачем, воины из Башкортостана показывали образцы стойкости, смелости и героизма. Однако в результате тяжелых боев они понесли немалые потери в живой силе, поэтому командование фронта попыталось расформировать эти дисциплинированные, закаленные в боях и преданные своему делу части и влить их в среду разложившихся, деморализованных, практически небоеспособных полков, чему воспротивилось Башправительство и командование башкирских войск. И только после обращения их в Кремль и Реввоенсовет Республики было решено оставить Башкирские войска в прежнем составе и перебросить их под Петроград, которому угрожал Юденич, и войска которого уже находились в 25-30 км от города. Приказ поступил в середине октября и башкирские войска в спешном порядке были перебазированы на защиту Красного Питера. Нуриагзам Тагиров в качестве политкомиссара Отдельной Башкирской кавдивизии участвует в боях на Петроградском фронте до полного разгрома полчищ генерала Юденича. Своих боевых земляков посещает здесь лидер башкирского национального движения А. Валиди. Вот что пишет об этом Роберт Баимов в своем историко-документальном романе "Сыбар шоңкар": "Зәки Валиди ваҡытты бушҡа үткәрмәне, фронттарға сыҡты, һалдаттар, офицерҙар менән осрашты. Башҡорттоң асыл ирҙәре күп бында: Әүхәҙи Ишмырҙин, Фәтих Төхфәтуллин, Нуриәғзәм Таһиров, Усман Тереғолов, Фәтхелҡадир Сөләймәнов...".

О той, без преувеличения, огромной роли башкирских войск в защите Петрограда в 1919 году повторяться нет необходимости. Об этом написано много. Вместе с тем, нелишне подчеркнуть, что заслуга башкир в этом важном для революции деле получила высокую оценку Верховной власти и населения. Обратимся еще раз к роману Р.Баимова: "Оҡшатты Питер халҡы башҡорттарҙы. Хәҙер тәүге көндәге һымаҡ был "ҡырағайҙар"ға һағайып ҡарамай, улар өсөн һарайҙарында һәр төрлө кисәләр, концерттар ойоштора, театрға, хатта өйҙәренә лә саҡыра. Башҡорт яугирҙарынан күптәр ҡиммәтле бүләктәр алды, ордендар менән наградланды. Нуриәғзәм Таһировҡа ВЦИК рәйесе Калинин исеменән затлы эйәр, Әүхәҙи Ишмырҙинға инселәнгән - үҙ исеме яҙылған ҡылыс бүләк ителде. Инҡилап бишеген Юденичтан һаҡлап ҡалыуҙағы хеҙмәттәрен юғары баһалап, Александрия театрында ойошторолған мәшһүр тантанала башҡорт ғәскәрҙәренә Петроград Советы үҙенең махсус эшләнгән байрағын тапшырҙы".

Кавалерийское седло, о котором идет речь в романе Р. Баимова, я отлично помню. Оно внешне выглядело очень эффектно из-за блестящей желтой кожи и особенно красиво смотрелось вкупе с плюшевым чепраком (подстилка под седло), по четырем углам которого располагались серебряные звезды. Седло оставалось у нас дома после ареста отца. Мама его берегла, как говорится, до последнего... Долго не решалась расстаться с ним, хотя настойчиво желающих приобрести это седло среди кавалерийских командиров было много. Только крайняя нужда, тяжелейшее положение оставшейся без всякой материальной поддержки семьи заставили маму продать эту ценную семейную реликвию. Как сейчас помню из ее слов, за седло уплатили 22 рубля. По тем временам, надо полагать, это были немалые деньги вообще, а для нас в особенности.

Материалов, в том числе фотографических, рассказывающих о пребывании башкирских войск в Петрограде, имеется немало. И только единицы их экспонировались в музее и появлялись в печати, да и то лишь в самые последние годы. Так, к статье Р.Х.Насырова "Кәртәле юлдар" в газете "Башкортостан" за 19 января 1995 года приложен фрагмент фотографии большой группы башкирских воинов, расположившихся на одной из площадей Петрограда. Такая же групповая фотография бойцов и командиров помещена в фотоальбоме "Башкортостан", изданный в 1995 году. На той и другой — в центре Н. Тагиров в форменном мундире и серой кубанке. В национальном музее Республики Башкортостан сохранилось несколько фотоснимков воинов - наших земляков, воевавших под Петроградом. Мне достоверно известно о том, что целый ряд фотографий воинов башкирской земли иллюстрировали страницы издававшейся в Петрограде политотделом башкирских войск газеты "Салават". На многих из них запечатлен политкомиссар Н. Тагиров. Из-за того, что эти фотографии долгие годы не появлялись в печати, внешность Н.Тагирова оставалась незнакомой даже журналистам, поэтому на фотоснимках, опубликованных за последние годы, его ошибочно принимали за Х. Сагадиева или за А. Валиди.

После победоносного завершения боев против полчищ Юденича башкирские войска перекидываются на Финский (Карельский) фронт. Н. Тагиров оказывается участником войны с белофиннами. В апреле 1920 г., вследствие обострения болезни (насколько мне известно, отец страдал гайморитом, полученным в результате сильной простуды на фронте. Позднее из-за этой болезни он был оперирован в одной из уфимских больниц), его отзывают в Башкирию. Получив отпуск на лечение, он уезжает в свои родные места, где вскоре избирается председателем Аргаяшского ревкома. На кантонном съезде Н.Тагиров добивается принятия резолюции в поддержку Башревкома по всем вопросам башкирской автономии.

За воинские заслуги в годы гражданской войны Нуриагзам Тагиров удостаивается Ордена Боевого Красного Знамени. Об этом пишет С.Ершов в статье "Наши земляки - борцы за Советы" в газете "Восход" (орган Аргаяшского райкома КПСС и Райсовета) за 27 июля 1989г.: "Из участников гражданской войны известны трое награжденных орденами Боевого Красного Знамени. Это комиссар башкирской дивизии Н.Тагиров (д.Левашово), Фахрисламов (д.Медиак), С.Пичугин (с.Губернское)". В приложении к книге "Башкортостан и башкирские войска в гражданскую войну" М.Л.Муртазин в числе отмеченных боевыми орденами называет командира полка Н.Тагирова.

Глубоко символично то, что спустя почти четверть века нам - сыновьям Нуриагзама Тагирова пришлось пройти по боевым следам своего отца. Мой старший брат Джавид в 1941 году пал в бою, защищая Ленинград - город, который отстояли отец и наши земляки в 1919 году. Прах брата покоится под плитами мемориала на Черной Речке (Карельский перешеек). Мне пришлось протопать фронтовыми дорогами от Белгорода через Харьков на Полтаву, где громили деникинцев наши славные башкирские воины, а вместе с ними и наш отец.

В результате конфликта с центральной советской властью, по мнению председателя Башревкома А.Валиди и его единомышленников, ограничивающей права башкирской автономии, члены Башревкома, а также ряд руководящих кантонных и волостных работников, следуя установке А.Валиди о разрыве с советской властью, покидают свои посты и 17 июня 1920 года собираются на секретное совещание в д. Ново-Усманово Бурзян-Тангаурского кантона, на котором после горячих дебатов большинством голосов решают разъехаться группами по степям Киргизии и Туркестана. На следующий день все участники совещания уходят за пределы Башкортостана. Через некоторое время часть их возвращается на родину, а остальные, разбившись на две группы, углубляются в казахские степи. Причем одна группа в составе Мутина, Ишмурзина, Имакова, Шакира Тухватуллина и других следует в направлении Каспийского моря, вторая, в которую входят Ибрагим Исхаков, Салимгарей Магазов, Фатхелкадир Сулейманов, Хужа Губайдуллин, Такий Гисматуллин, Ибрагим Давлетшин, держит путь на Ташкент. Следовавший во второй группе Н.Тагиров задерживается в Казахстане и занимается обучением детей. Осенью вместе с И.Исхаковым (до июня 1920 года пом.зам.военного комиссара Башреспублики) отправляется в Ташкент, но по дороге заболевает и в течение трех месяцев оказывается прикованным к постели. Только в январе следующего 1921 года он попадает в Ташкент. Не задерживаясь там, выезжает в Бухару, где устраивается на работу в Наркомпрос Бухарской Республики, назвавшись Алимсаитом Тургунбаевым. В феврале в Бухаре обосновываются и И. Исхаков, И. Мутин, А. Ишмурзин.

Из Бухары Н.Тагиров получает назначение в Кермининский округ в качестве заведующего отделом народного образования. По долгу службы ему приходится основательно заниматься подбором и подготовкой учительских кадров. Он в помощники к себе приглашает И. Мутина (до июня 1920 года член Башревкома) и вместе с ним изучает кадровое состояние школ округа, составляет программу решения кадровой проблемы. Программа получает одобрение Наркомпроса. В Бухаре, куда приезжают с отчетом о проделанной работе, они получают приглашение от А. Валиди на совещание, созываемое в кишлаке под Бухарой. А. Валиди перед собравшимися ставит задачу по подготовке военных кадров и организации воинских формирований для борьбы с советской властью. С этой целью поручает Н. Тагирову, И. Мутину и С. Магазову (до июня 1920 года член Башревкома) выехать в Семиреченск. На совещании, как пишет в своей автобиографии Н. Тагиров, многие не поддержали валидовскую идею, отметили бесполезность контрреволюционных действий на данном этапе.

Воспользовавшись Наркомпросовским мандатом, удостоверяющим полномочия работников просвещения, Н.Тагиров, И. Мутин и С. Магазов приезжают в Ташкент. Связавшись отсюда с X. Юмагуловым и получив от него "добро", Н. Тагиров и И. Мутин выезжают в родную Башкирию, а С. Магазов по болезни остается в Ташкенте, откуда его вместе с женой чуть позже вывозит делегация Башпомгола, возвращающаяся из Средней Азии. По дороге он умирает и находит вечный покой в Кинеле.

Возвратившись в Стерлитамак 18 июня 1921 года, Нуриагзам Тагиров в течение 12 дней до открытия II Всебашкирского съезда Советов живет (по его собственному выражению на допросе -"скрывается") на квартире у Хафиза Кушаева (будущего председателя БашЦИКа) и с первого дня работы съезда принимает в нем участие. Ему предоставляется ответственная должность члена коллегии Наркомпроса. Через год он назначается председателем Научного общества по изучению быта, истории, языка и культуры башкир. В данной должности он трудится до лета 1924 года, до перехода на работу в качестве члена коллегии защитников при Башглавсуде. Одновременно продолжает научную деятельность в области языкознания и просвещения, к которой приобщился задолго до этого. Еще в декабре 1917 года Н.Тагиров вместе с Ш. Бабичем, X. Габитовым, Ф. Ахмадуллиным и другими сотрудничает в исполкоме созданного ими же литературного общества "Тулкын"; с Х.Габитовым - в "Кызыл каляме", а в 1924-29 гг. - в журнале "Башкорт аймагы".

14 марта 1922 года на экстренном заседании БашЦИКа в г.Стерлитамаке принимается постановление об оценке деятельности работников народного образования. Оно гласит: "Во исполнение телеграммы председателя СНК тов. Ленина и Молотова за № 107/9-143-4081 от 7 февраля 1922 г. считать выдающимися работниками просвещения Нуриагзама Тагирова, Сулейманова Габдуллу, Мрясова Сагита". Подлинник подписали Врио председателя Худайбердин, секретарь Терегулов.

Научные и литературные работы Н. Тагирова

1. Руководство для сбора старых произведений (Башҡорт халҡының байлығын белеү, тарих, географияһына кәрәкле ҡомартҡыларын сүпләп табыу һәм туплау өсөн ҡулланма), 1922.

2. Руководство и примеры для ведения на башкирском языке канцелярских работ (Башҡортса эш йөрөтөү өсөн ҡулланма һәм үрнәктәр), 1923. Руководство разработано в соответствии с резолюцией II Всебашкирского съезда Советов о придании башкирскому языку наравне с русским статуса государственного языка.

3. Правописание на башкирском языке (Башҡортса яҙыу ҡоралы), в соавторстве с Х.Габитовым, 1924.

4. Букварь башкирский (Башҡорт әлифбаһы), 1924.

5. Морфология башкирского языка (Башҡорт теленең сарыфы), в соавторстве с Х. Габитовым, Б. Хангильдиным и Г.Вильдановым, 1925.

6. Башкирский словарь (Башҡорт лөғәте), 1-се бәйләм, 1926.

7. Книга "Батрак", 1926.

8. Изучение-разбор башкирского языка (Башҡорт телен төпсөү), 1927.

9. Драма "Аҡһаҡ ишан".

10. Орфографический словарь на латинском алфавите, в соавторстве с Г.Давлетшиным, 1929.

11. История башкирского языка (вторая часть не закончена). Рукопись изъята при обыске и осталась в БОООГПУ.

12. Термины.

Научные труды, над которыми работал Н.Тагиров

1. История голода. Собраны материалы. Предполагалось показать, какие агрономические пути есть для спасения от голода.

2. Башкирский словарь, часть 2-я. Частично готов. Работа совместная с Д. Юлтыем.

3. Карта распространения башкирских говоров. Частично разработана.

4. Русско-башкирский и башкирско-русский словари. Работа коллективная.

Оценивая труды Н. Тагирова в области языкознания, В. Ш. Псянчин пишет: "Шулай итеп, Нуриағзам Таһиров 1922-1926 йылдар араһында ғына ла башҡорт телен тормошҡа ашырыу, әҙәби телдең ҡанундарын, һәр төрлө ҡағиҙәләрен, нормаларын билдәләү буйынса күпме эш башҡарып өлгөргән булған: дүрт китап, һәр береһе бер китапҡа торорлоҡ проблематик көрәш юлы, оло ғилем эйәһе булыу һәм аяныслы яҙмыш уның исемен ил йөрәгенә яҙып мәңгеләштергән.

Поддерживая точку зрения В. Ш. Псянчина, С. Сафуанов отмечает: "Башҡортостанда егерменсе йылдарҙа тел, әҙәбиәт һәм фольклор ғилемен барлыҡҡа килтереүҙә күп көс һалған Н. Таһиров һәм Ғ. Вилданов эшмәкәрлеге лә иғтибарға лайыҡ", далее: Н. Таһиров "тыуған яҡты комплекслы өйрәнеү ғилеменә нигеҙ һала"29.

Все годы после возвращения из Средней Азии в Башкортостан Нуриагзам Тагиров остается верным линии, выработанной Башревкомом под руководством А. Валиди, он по-прежнему не разделяет национальной и классовой политики советской власти, не всегда осторожно, критически высказывается по этим вопросам, за что дважды в административном порядке высылается за пределы Башкортостана. Первое изгнание с апреля по сентябрь 1926 года проводит в Казани, второе — с марта 1927 по июль 1928 года — далеко на юге и опять-таки в Средней Азии, в обоих случаях занимаясь адвокатской практикой.

Вернувшись в Башкортостан за год до своего ареста, он попадает под негласный надзор органов ОГПУ, которые в течение года собирают через своих осведомителей сведения о том, где, когда и с кем встречается Н. Тагиров, о чем говорит со своими старыми друзьями и знакомыми30. Подобранный таким образом материал оформляется 3-м отделением в виде докладной записки и ложится на стол начальника Башкирского областного отдела ОГПУ. В первом же абзаце докладной записки содержится суть обвинения, выдвигаемого против Н. Тагирова: "За последнее время среди беспартийной башкирской интеллигенции, активно участвовавшей в период валидовщины, замечается заметное оживление националистической деятельности. Одним из центров, где вырабатывается общественное мнение такого рода, является Тагиров Нури-Акзам, пользующийся среди беспартийных большим авторитетом". В заключительной части этого документа написано: "В связи с проявлением активности за последнее время со стороны враждебного элемента вообще, Тагиров чувствует наличие почвы для развертывания широкой антисоветской деятельности в качестве одного из лидеров беспартийной башкирской интеллигенции и проявляет определенные тенденции к организационному оформлению этого движения"31. И далее: "При условии, если удастся следственными материалами подтвердить агентурные данные о систематической пропаганде антисоветского характера и организационную антисоветскую деятельность, то вполне могут быть использованы 58 и 59 ст.ст." Надо понять, что в те годы — годы начала массовых политических репрессий, найти следственное подтверждение собранным материалам, мне кажется, не составляло большого труда. В итоге на первой странице докладной записки появляется угловая резолюция, начертанная размашистым почерком: "Тагирова арестовать, у остальных произвести обыск. II/VI".

Отца арестовали под утро 12 июня 1929 года. Подробности этой тяжелой процедуры из моей памяти стерлись, но я все же смутно помню о том, как несколько чужих мужчин, войдя к нам в дом, на какое-то время уединились вместе с отцом в его рабочем кабинете. Мы, конечно, всей семьей были на ногах, сильно взволнованы. Когда стали уводить отца, он до последней минуты успокаивал маму: дескать, случилось какое-то недоразумение, уложи детей спать, я скоро вернусь. Как стало известно позже, отец догадывался, что будет арестован; об этом он неоднократно говорил в узком кругу своих друзей.

В первые дни отца держали в управлении БОООГПУ в одноэтажном здании на углу улиц Гоголя и Коммунистической (тогда Егора Сазонова), затем перевели его в "Гоголевский тупик" — тюрьму, где заключили в одиночную камеру. Его камера находилась на третьем этаже тюремного корпуса, расположенного сразу за тюремной стеной вдоль улицы Достоевского. Окно камеры выходило на эту улицу, оно всегда было открыто, поэтому мы имели возможность в любой день видеть отца у оконной решетки (в те годы на окнах не было так называемых "намордников"). Мама боялась останавливаться напротив окна. Она сажала меня на скамеечку у ворот дома на противоположной стороне улицы, оттуда мне хорошо был виден отец, сама же "прогуливалась" по улице, бегло бросая взгляды на зарешеченное окно отцовской камеры. Мне кажется, в конце 20-х годов тюремный режим для политзаключенных был несколько мягче, ужесточился он позже. Все обвинения, предъявляемые отцу, он категорически отвергал и требовал судебного разбирательства, рассчитывая защитить себя на открытом судебном заседании, неоднократно заявлял, что его арестовали "по личному счету какого-нибудь лица или по ложному доносу татарских националистов, не могущих забыть прошлое". Добиваясь очной ставки со свидетелями и свидания с семьей, в августе отец объявил голодовку, которая продолжалась 21 сутки (по другим данным 11 суток). Короче говоря, его в состоянии сильного истощения перенесли на носилках в тюремную больницу, и только тогда, и только меня, 5-летнего малыша, допустили к нему. Несмотря на малый возраст, в моей памяти запечатлелось белое-белое лицо отца на больничной подушке. Обещание о предоставлении очной ставки, поверив которому отец прекратил голодовку, осталось невыполненным. Поддерживая отца, с просьбой о пересмотре его дела в сторону смягчения наказания мама дважды обращалась в Особое совещание при Коллегии ОГПУ РСФСР (на ее заявлении от 19 сентября 1929 года виза "...заявление без последствия, приобщить к делу"), к прокурору по делам ОГПУ и дважды к Сталину. Первое письмо Сталину было отослано почтой из Уфы. Его в следственном деле нет. Возможно, оно и не вышло за пределы города. Никакой реакции на заявления не последовало. Через доверенных людей маме стало известно, что обвинение "подтягивается" к вынесению Н. Тагирову высшей меры наказания. Такое суждение могло исходить из следующей согласительной записи прокурора: "С обвинительным заключением согласен. Поскольку действия Тагирова направлены к возбуждению национальной розни, переквалифицирн

Получив такое угрожающее отцу известие, мама срочно выехала в Москву и добилась приема у Председателя ВЦИК М.И. Калинина. На прием она пришла, облачившись в башкирский национальный костюм, как бы напоминая "Всесоюзному старосте" о былом радушном приеме его на башкирской земле. Не исключено, что Калинин сумел выполнить свое обещание об облегчении участи Н.Тагирова (об этом часто напоминала мама). 3 ноября 1929 года Коллегия ОГПУ, заслушав дело по его обвинению по 121 и 58-10 ст.ст. УК, постановила: "Тагирова Нурель Агзама заключить в концлагерь сроком на десять лет, считая срок с 13 июня 1929 г. Дело сдать в архив". Как видно из постановления, статья, по которой было предъявлено обвинение первоначально, переквалифицирована не была. В то же время, само постановление не предусматривало возможность его обжалования и дело сразу же после вынесения постановления сдавалось в архив.

В марте 1930 года мама еще раз обратилась с письмом к Сталину. Письмо она переправила на этот раз с надежными людьми в Москву и оно, побывав в каком-то учреждении, вернулось в Уфу и было подшито в следственное дело отца. Весьма любопытен один факт из этого письма. Когда мама на поезде ехала в Москву с целью получения аудиенции у Калинина (она делала все для того, чтобы никто, даже родственники, не догадались о цели ее поездки), в вагоне к ней подошел незнакомый мужчина и, как бы между прочим, поинтересовался, куда и зачем она едет. Мама ответила, что направляется на учебу. Тогда этот человек ей возразил, заявив: "Нет, ты не за этим нацелилась в Москву. Ты — жена Нуриагзама Тагирова, он враг, в 1917-18 годах боролся против нас, признавал только башкирскую автономию. Если бы он шел с нами, то его не арестовали бы. Теперь он не скоро выйдет из заключения". Этим человеком оказался, как написала мама, ответственный редактор печатного органа БашЦИКа - татарской газеты "Коммуна". Мама в письме приводит его фамилию.

В соответствии с постановлением коллегии ОГПУ отца в 1930 году этапируют в г. Кемь на берегу Белого моря, оттуда отправляют на Соловецкие острова (в простонародье "Соловки"), превращенные в концлагерь для политических заключенных. Из разговора взрослых мне запомнилось, что на Соловках отец несколько лет работал у печи, в которой обжигали какие-то изделия, кажется, из глины, и, чтобы облегчить свой труд, он со своими товарищами вносил целый ряд усовершенствований в процесс обжига. По истечении 9-ти лет отец получает свободу32 и приезжает в Уфу. Побыв здесь совсем немного, уезжает в Аргаяш, а оттуда в Среднюю Азию. Долгие годы меня жгла обида на отца за то, что он совсем мало побыл с нами и уехал за "тридевять земель". Однако со временем я, кажется, понял причину его столь поспешного отъезда. Он, скорее всего, опасался повторного ареста и не хотел подвергать нас той же участи, так как, начиная с середины 30-х годов, как правило, с самим "врагом народа" арестовывали или отправляли в ссылку членов его семьи. А угроза повторного ареста уже отбывших заключение, и тем более досрочно освобожденных политзаключенных, действительно существовала, и особенно для Тагирова, которого в конце 30-х годов еще хорошо знали в Уфе и вообще в Башкортостане.

Из Средней Азии отец прислал несколько писем. В них, помнится мне, он сообщал, что живет и работает в одном из райцентров Киргизии. Переписка наша внезапно оборвалась. Зная о повторных арестах бывших политзаключенных и допуская, что в числе таковых мог оказаться мой отец, я обратился в прокуратуру Киргизии: нет ли в соответствующих архивах следов, говорящих что-либо о Н.Тагирове? Ответ пришел очень скоро, он гласил: "...по учетам КГБ и МВД Киргизской ССР Тагиров Н. Т. не проходит". Я в душе не совсем доверяю полученному ответу - и вот почему. Письмо свое я отправил 16 июня 1989 года, ответ получил 7 июля того же года. В наш век развитого бюрократизма, проволочек и неразберихи такой скорый ответ наводит на определенные размышления. Таким образом, следы моего отца затерялись и, наверное, теперь навсегда. После смерти Сталина, в период так называемой "хрущевской оттепели", я направил письмо в КГБ БАССР с просьбой прояснить судьбу своего отца. Меня на такой шаг подтолкнула реабилитация многих незаслуженно репрессированных по политическим мотивам работников Башкирии, когда-то сотрудничавших с Н.Тагировым. Ответ пришел из Президиума Верховного Совета БАССР, в котором строго казенным языком сообщалось, что для реабилитации Нуриагзама Тагирова нет оснований. Мотивы отказа мне стали понятны много позже, когда я в июне 1998 года ознакомился со следственным делом отца в архиве Министерства безопасности РБ, к которому была приобщена выписка из постановления Прокуратуры Башкирской АССР от 29 апреля 1958 года.

Привожу ее дословно: "Несмотря на наличие ряда недоделок и упущений, объективность проведенного по делу в 1929 году следствия сомнений не вызывает и собранные по делу данные дают основание полагать, что Тапиров Н.Т. был осужден в 1929 г. правильно.

Учитывая изложенное, руководствуясь ст. 428 УПК РСФСР, постановили:

На постановление Коллегии ОГПУ от 3 ноября 1929 г. по делу Тагирова Нурель-Агзама надзорного протеста не приносить.

Ст. пом. прокурора БАССР по надзору за следствием в органах Госбезопасности, советник юстиции (подпись)".

Несколько забегая вперед, сообщу, что Н.Тагиров, как и А.Валиди и его ближайшие соратники, был реабилитирован только после выхода Указа Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 года "О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в период 30-40-х и начала 50-х годов". Справка о его реабилитации датирована 12 мая 1989 года и подписана и.о. прокурора БАССР, государственным советником юстиции 2-го класса В.И.Кравцовым.

Получив поначалу отказ в реабилитации отца, я, откровенно говоря, впал в отчаяние; решил впредь никуда не писать и ни к кому не обращаться. Так прошло более 20 лет. И вот в 1988 году на меня совершенно случайно "вышел" учитель из Челябинской области, приехавший в Уфу по поручению аргаяшцев для сбора архивных материалов о Н. Тагирове. Арслан Бикбулатов, так звали учителя, поведал мне о том, что такие материалы нужны для краеведческого музея, мысль об организации которого в деревне Кулуево давно вынашивают земляки-аргаяшцы. Он рассказал также о моих родственниках по линии отца, проживающих в деревнях Аргаяшского района. Об их существовании я, конечно, знал, но ни с кем из них даже заочно не был знаком. В том же году я впервые побывал на родине отца и встретился со своими родственниками.

По настоянию аргаяшских родственников я начал действовать. Вначале отправил письмо в Комиссию Политбюро ЦК КПСС. Надо отдать должное: о получении моего письма незамедлительно известили почтовой открыткой. Примерно через полгода со Старой площади сообщили, что письмо для дальнейшего изучения передано в Прокуратуру Союза ССР. И, наконец, по истечении еще 5 или 6 месяцев, я получил справку о реабилитации своего отца. Однако в сухих строчках справки не указывалось, за какие грехи его арестовали и на многие годы заточили в концлагерь. С таким вопросом я обратился в Прокуратуру СССР и довольно быстро получил разъяснение за подписью старшего помощника Генерального прокурора Союза ССР В. И. Илюхина. Оно содержало вот что: "По обвинительному заключению ему вменены в вину проведение пропаганды против основ Советской власти, защита кулачества и связь со сторонниками Султан Галеева". Что же за всем этим крылось? Ответ на данный вопрос дало ознакомление с обвинительным заключением, фрагменты из которого ниже приводятся (орфография и стиль сохраняются):

"Выдвинувшие Тагирова в первые годы революции в число руководителей национального движения, когда он пытался соперничать из-за главенства с Валидовым, одновременно разделяя с ним на протяжении всего периода совместной деятельности идеи самоопределения на основе буржуазной демократии, роковым образом оказались причиной дальнейшей трагедии в его жизни, протекавшей в условиях Советской действительности, которая во всех отношениях ему ненавистна.

Будучи скомпрометированным перед лицом Советской общественности и участие в бегстве вместе с Валидовым, Тагиров по возвращении, естественно, уже не мог в первое время занять бывшее до бегства положение одного из руководителей Башкирского правительства..." "

Возглавляя "сливки" башкирской интеллигенции (как член коллегии Наркомпроса и председатель Научного общества), блеск величия которой, оставшейся от валидовщины, еще ослеплял широкие слои башкирских работников, выдвинувшихся уже после. Тагиров фактически сделался признанным вождем. В этот период его ближайшими участниками в данной деятельности были Абдул-Ахат Вильданов, Мирасов Сагит и партиец Габитов Хабибулла33. Эта четверка была основным ядром в деятельности Научного общества и в политической деятельности под прикрытием того же общества.

Надо считать, что Тагиров немало симпатий заслужил со стороны башкирских работников за то, что демонстративно открыто выявил свое нежелание работать в качестве осведома БОООГПУ". "

По возвращении Тагирова из Бухары в 1928 г., он не только не прекратил группировочной деятельности, но, наоборот, усилил ее, подготовляя своей пропагандой среди надежных, по его мнению, башкирских работников, организационное оформление против Советской власти. Круг лиц, среди которых он вел пропаганду, состоял из Сатлыкова, Мирасова, Бикбулатова, Сагадеева, Имакова, Даминева, Биктимирова, Шагимарданова, Вильданова и других.

В своих беседах с этими лицами Тагиров всегда критиковал политику Советской власти в национальном вопросе, говоря, что заветы Ленина не выполняются, что фактически управляют Башкирией русские и татарские шовинисты, что башкиры, выдвинутые на самые высокие посты, выбраны из людей, не понимающих дела и не дорожащих интересами башкирского народа..." "

В отношении классовой политики Советской власти, Тагиров говорил, что с этой политикой Советская власть окончательно скомпрометировалась перед лицом других держав, так как, выдвинув на руководящую работу бывших бедняков, рабочих и просто босяков, совершенно не понимающих, как нужно работать, которые в результате развалили хозяйство и разворовали ценности. При этом Тагиров говорил, что ему как защитнику известно: 90% из всех сидящих в тюрьме — именно из таких работников, большинство коих коммунисты. Выход из этого положения Тагиров находил лишь в коренном изменении политики в дальнейшем и привлечении на руководящую работу интеллигенции.

Особенно возмущала Тагирова классовая политика Советской власти в деревне, сказывающаяся на экономическом нажиме на кулака. Имея подобные взгляды и по работе в качестве члена коллегии защитников, постоянно сталкиваясь с кулацким элементом, ущемленным 107 статьей УК, Тагиров по настроению этого сорта людей оценивал настроение вообще крестьянской массы. Отражая это настроение кулаков, Тагиров говорил, что весной 1929 года неминуемо вспыхнет массовое крестьянское восстание".

На основе всей совокупности материалов в обвинительном заключении дано такое резюме:

"Участвуя в общественно-политическом движении националистической интеллигенции на платформе идей буржуазной демократии и будучи все время по существу настроенным враждебно к советскому строю и всей своей деятельностью ни в чем не проявивши искренности после перехода на сторону Советской власти:

1) систематически вел пропаганду против основ политики Советской власти в национальных, классовых и экономических вопросах;

2) всецело стоял на защите интересов кулацкого элемента;

3) имел связь со сторонниками Султангалеева..."34.

За такие "тяжкие грехи" обычно приговаривали к высшей мере наказания — к расстрелу, что и грозило Н. Тагирову в том далеком 1929 году, и только вмешательство М.И. Калинина могло сохранить ему жизнь, заключив его на максимальный десятилетний срок в концлагерь. Мама часто повторяла, что ее поездка в Москву к Калинину спасла отца от расстрела.

Отрадно отметить, что за последнее время извлекаются из глубин десятилетий имена многих активных деятелей башкирского национального движения, но все же явно недостаточно освещается деятельность тех из них, кто стал жертвой политических репрессий в конце 20-х и начале 30-х годов. Пример тому — политическая и творческая жизнь Нуриагзама Тагирова, о котором первые публикации в открытой периодической печати в родном его Башкортостане появились только в 1995 году, т.е. более чем через полвека, когда его имя было предано забвению.

В основу данного краткого описания жизни и деятельности Нуриагзама Тагирова легли прежде всего его собственноручно написанная автобиография и мои воспоминания, газетные и журнальные публикации Р.Х. Насырова, В.Ш. Псянчина, Б.С. Баимова, Г.Д. Иргалина, Р.Н. Баимова и других, также архивные документы и материалы.

Автобиография Н.Тагировым написана после его ареста, видимо, по требованию следствия, поэтому в ней могут быть опущены и не раскрыты те факты, которые могли усугубить положение арестованного. Дальнейшие поиски в архивах и более детальное прочтение следственного дела помогут полнее раскрыть роль Н. Тагирова как государственного деятеля, ученого-языковеда и юриста, стоявшего у истоков борьбы за башкирскую государственность, развитие просвещения своего народа и родного языка.