Тёмное утро. Ещё нет света на улице, а у тебя - лампы, ванная, кофе и два бутерброда, кофе и сигарета, а в тебе - рваный ком в ещё невычерченных контурах. И только музыка в наушниках эти линии чётко вырисовывает, а нутро, шипя, настраивается на волну. Белые сказочные деревья, развалины из льда и снега - ты готов убивать свою оболочку физическим трудом и свою душу чужими (или чуждыми?) людьми, их мыслями, их вопросами о том, куда исчезают деньги, тупыми обстоятельствами и прочей гадостью. С самого утра начинает бурлить желчь беспощадного самоедства.

Подземка. Эти гусеницы в цветах банки сгущёного молока привезут тело поближе к его саморазрушению. Ты открываешь парад букв в вагоне, поедаешь их с такой жадностью, что 20 минут, как по волшебству, превращаются в пять. А за это время тебя вскрыло, вытащило сердце и мозг, растерзало вроде бы знакомое существо, но с почти незнакомым обличием. И, выходя из вагона, ты всё это развороченное богатство запаковываешь обратно в себя и с интересом начинаешь наблюдать, как это начинает, шевелясь и принимая причудливые формы, приживаться внутри. Сознание отодвинуло музыку на второй план так, что она стала фоном для всей этой процессии. Как змеи в террариуме, кишат вопросы, мысли, ощущения, чувства. Механические движения ног к эскалатору, автоматические операции пальцев рук с молнией и пуговицами. Заорали скрипом скорости шестерёнки в черпной коробке, завизжали пружинки - стали терется о нервы и
нутро. Мысленно стал подбирать ключики к каким-то своим дверям (наконец-таки их нашёл).

В лицо - снег, телу - холод. Бодрит. Тут по шоссе мотаются разномастные железные уродцы и жёлтые длинные банки, которые в часы пик мнут людей, превращая их в аналог шпрот. И именно в этой жестянке снова заиграет парад живых говорящих букв на каких-то пару минут. Эта статичная краска на шероховатой серой бумаге поёт тебе про якобы жестокую и якобы реальность. Зато поёт так, что тебя может унести в непонятные дали и вскрыть твою душу, как патологоанатом скальпелем вскрывает мёртвое тело.

"Он знает, почему это происходит со мной. С нами. Ведь у нас есть перспективы, устойчивый рост, крепкие семьи, стабильный доход и карты привилегированных клиентов в фитнес-центрах. У нас есть всё, хотя на самом деле нет ничего. Мы усреднённые, стандатизированные и использованные системой люди. Люди, определившие будущее не только своё, но даже внуков и правнуков. Армия бездарностей, обречённая на стабильность. Наша посредственность даровала нам на это право. Сотни тысяч человеческих особей, обменявших свободу на потребительский кредит. Наше ничего и есть всё." (c) [С. Минаев "Р.А.Б."]

Система. Система. Я слышал про неё, смотрел, читал... ощущал. Это не мир, но это, как будто бы, стало ядром мира. И я чувствовал (или мне казалось, что чувствовал?), как она давит, как насильно раскрывает челюсть, запихивает что-то в глотку и орёт "жри!" в оба уха. Меня начинало выворачивать изнанкой наружу. И я пускался в бега, чтобы спастись. Бежал прочь, оставляя за собой следы той грязи, которой она пыталась меня кормить. Вслед это жёсткое чудо природы всегда кричало что-то о том, что я без неё не смогу. Искал убежища, а прибегал всегда к... Пустоте. А Пустота... кусалась, рвала на куски, питала отчаянием, безысходностью, безнадёжностью, бессилием, бессмысленностью, тоже давила, а точнее... выдавливала. После чего меня снова начинало тошнить. И, чтобы окончательно не превратиться в безжизненную оболочку, я...снова убегал. Всегда считал, что спасался. По пути падал, разбивался, лежал без чувств и памяти, снова вставал, бегал, пока не нырял в пропасть той самой Пустоты с головой, где я мог отобрать от неё маленький кусок для себя, чтобы слепить парочку дУхов, парочку теней и небольшой домик в виде кококна, а ещё... сплетал несколько длинных верёвок.

В такие моменты я подвешивал себя между Землёй и Небом, растягивал между Светом и Тьмой, между Системой и Пустотой, устало пуская колечки сигаретного дыма, укутываясь в кокон, выплёвывая из себя остатки собственного сердца, своих лёгких, переработанные продукты системной грязи и разных разноцветных пустот, которых наглотался при прыжке. В эти моменты мне всегда казалось, что я жил. Внутри переливались водопады ощущений, мысли рисовали мрачные и не очень картинки якобы графитным карандашом или углём, руки вырезали из якобы цветной бумаги фигуры и лепили оригами, душа прыгала или просто раскачивалась на верёвках, как на качелях. Всё было на допустимых расстояниях от меня и я издалека объективно наблюдал, старался объективно анализировать все жесты и движения Пустоты с правой стороны и Системы с левой, прислушивался к шороху теней внизу, играл глазами с Солнцем и смотрел за танцующим светом наверху. Бывало так, что заходила с бутылкой вермута Тишина. Она крепко сжимала в объятиях и одаривала меня своим присутствием, беззвучием, травила безыдейностью и больной скукой бездействия. Я лежал у неё на коленях, свернувшись калачиком, а она тихо бинтовала всю голову так, что я ничего не видел, не слышал, не чувствовал. В такое время на шее незаметно вязалась петля непослушными пальцами, а всё моё существо начинало медленно вянуть и загнивать - я спал, повиснув, лениво покачивался в разные стороны, а Тишина кружилась, продолжая бинтовать голову всё туже. Вся эта отчуждённость продолжалась до тех пор, пока Что-то не обрывало все мои верёвки. То ли это был сам я, то ли Тишина так развлекалась, то ли посланники окружающих меня мест такими способами пытались меня вернуть, присвоить. А мне в свою очередь приходилось судорожно что-то делать: склеивать разбившийся кокон, связывать верёвки, прыгать вверх, закапываться вниз, бегать из стороны в сторону, будто в панике, падать снова в Систему или в Пустоту, пытаясь приспособиться и расплавляя внутренний стержень до консистенции пластилина.
Так убивалось время. Так время убивало меня. Обоюдное умервщление несуществующих существ.

Ты выходишь из жёлтой прямоугольной банки на колёсах и шагаешь, приближаясь к общественному (и в то же время потребительскому) аду, где тебя совсем не ждут эти "мученники" с полупустыми душами и глазницами, но всегда принимают из-за необходимости хоть чем-нибудь питаться. Возможно, ты заметишь чью-то наполенность, но эта возможность одна на сто, или может даже более, неудач. В голове галдят мысли, орут так громко, что ты, оглушённый, пробегаешь мимо служебного входа, где тебе необходимо оставить часть своих личных вещей, а потом...в другой части здания, в которую ты уже попадёшь через другой вход, тебе придётся из себя готовить блюдо, которое ты изо дня в день подаёшь коллегам, начальству, покупателям. Сегодня работаешь чётко и слаженно, что бывает не так уж часто - так удобнее всего перерывать своё нутро, следить за полётами и криками внутренних зверят в клетке и пытаться сделать так, чтобы никто из этих необычайных животных не покончил жизнь самоубийством или не сгорел, как птица Феникс, из-за высоких температур. В таких случаях вокруг летает приятный и лёгкий страх потери драгоценных мелочей, а тебе остаётся ругать весь мир за то, что неспособен сорваться к ручке, бумаге и сосредоточенности на знакомых и не очень голосах, шуршащих в твоей костной коробке.

Пройдя через несколько кругов ада, ты возвращаешься в то место, что зовётся "домом", рассредоточенным и способным только на то, чтобы лечь спать или сидеть перед монитором, выключив все лампочки внутри напрочь. Поэтому самым главным чаще всего остаётся одно - не потерять силу воодушевления до удобного времени уединения и не расплескать всё то, что в тебя вливается невесть откуда. Но эту лаву удержать удаётся редко. Она...либо испаряется в чужие головы, либо уходит в никуда, растворяется бесследно в воздухе. Что с ней происходит на самом деле ты никогда не знаешь. Но ты готов уже рвать на себе волосы, потому что бесследное исчезновение всего этого только высасывает из тебя силы и оставляет жариться на протвени скучного быта среди людей с пустыми и не очень глазницами.
(17.01.10)