Жаркий ветреный вечер 25 июня 1906 года... На плоской крыше недавно построенного Мэдисон-сквэр-гарден, одного из самых красивых зданий Нью-Йорка, в расположенном на открытом воздухе ресторане-кабаре собрались лучшие люди города.
Огромный дом выстроен в мавританском стиле: арки, колонны, тридцатидвухэтажная башня-минарет... На ее вершине натягивает лук, выбирая цель, нагая Диана - когда построивший здание архитектор Стэнфорд Уайт увенчал его голой женщиной, Нью-Йорк был шокирован.
В театрике зеленеют посаженные в кадки пальмы, горят разноцветные лампочки, за столиками расположились железнодорожные короли, известные юристы, политики, газетчики, банкиры, звезды шоу-бизнеса... Смокинги, вечерние платья, прекрасные женщины, звон бокалов, бойкая шансонетка: публика пришла на модную премьеру - мюзикл "Мамзель Шампань". Действие началось минут десять назад, а зрители все еще прибывают и прибывают: внизу, у ведущих на крышу лифтов, даже выстроилась небольшая очередь. Здесь все друг друга знают: рассаживаясь за свои столики, вновь прибывшие раскланиваются в разные стороны - промышленники улыбаются финансистам, адвокаты кивают однокашникам по Гарварду...
Темнеет, внизу загораются фонари, витрины: вечер, который газеты загодя окрестили "одним из главных светских событий месяца", начинается очень приятно. Никто не догадывается о том, что произойдет через несколько секунд. И один бог знает, принял ли уже свое решение тот, кто станет главным героем этого дня.

Вот он: среднего роста, благообразный, с тревожным взглядом... На нем не по сезону длинное черное пальто - гардеробщица пыталась его отобрать, но молодой человек был тверд. Он входит, оглядывается, рассеянно улыбаясь знакомым, и вдруг замирает, уставившись на один из передних столиков. Там, у самой сцены, сидит холеный, безупречно одетый ярко-рыжий господин средних лет. Этот человек ведет себя как театральный завсегдатай: помахивает хористкам, перемигивается с заканчивающей арию актрисой. Черное Пальто слегка колеблется, но тут примадонна заводит песню "Я могу любить миллион девчонок" - и молодой человек решительно направляется к сцене. Он останавливается прямо напротив веселого театрала, тот мгновенно перестает улыбаться и отводит глаза.
- Больше ты не подойдешь к этой женщине!
Сказав это, странный зритель засовывает руку за отворот пальто, и через секунду в ней оказывается небольшой револьвер. Раздаются три выстрела, и лицо бонвивана превращается в кровавую маску. Он падает навзничь, столик опрокидывается... Черное Пальто медленно выбрасывает из барабана револьвера оставшиеся патроны и идет к лифту. Шансонетка продолжает петь: на сцене решили, что это розыгрыш - в 1906 году подобные шутки считались последним писком нью-йоркской моды. Ошеломленные зрители молча смотрят на вытянувшееся на полу тело, на расползающееся вокруг головы кровавое пятно - так проходит несколько мгновений, затем раздается женский визг.

Убийца идет к лифтам, небрежно помахивая револьвером, люди шарахаются в стороны, оркестр замолкает. У лифта к нему бросается женщина в открытом платье из тончайшего белого сатина: огромные голубые глаза, матовая кожа, каштановые кудри до плеч...
- Что ты натворил, дорогой? Что же ты натворил?
- Успокойся, милая, все в порядке. Возможно, я спас тебе жизнь.
К нему уже спешат полицейские, через минуту на запястьях убийцы защелкнут наручники. Его уводят; жена, спотыкаясь на высоких каблуках, семенит следом.
Официант поднимает с пола белую скатерть и накрывает ею тело, словно саваном. Вокруг мертвеца толпятся люди.
- Это же Стэнфорд Уайт! Боже мой, это он!

Стэнфорд Уайт был известнейшим архитектором. Он строил для миллиардеров: Асторы и Вандербилты жили в спроектированных им особняках. Уайт построил модные клубы "Барашки" и "Ручьи", декорировал церкви Святого Варфоломея и Вознесения Христова; его произведением был и Мэдисон-скуэр-гарден. Респектабельный, очень богатый, он считался законодателем стиля: архитектору-миллионеру Уайту подражали нью-йоркские денди, его имя в списке основателей гарантировало успех клубу. Он казался безупречным: безукоризненно одевался, великолепно себя держал, жил как король, но при этом считался уважаемым и нравственным человеком.
О последней вечеринке Уйата, которую тот закатил здесь же, в своей огромной квартире на последнем этаже башни Мэдисон-сквэр-гарден, ходили легенды. На десерт подали огромный торт, из него вышла юная балерина Сузи Джонсон, закутанная в прозрачный шифон, и станцевала прямо на столе. А семья покойного тем временем мирно ужинала дома: Уайт вел двойную жизнь, и это никого не удивляло.

Столпившиеся вокруг тела люди переглядывались, перешептывались: о Стэнфорде Уайте в Нью-Йорке говорили разное. Кто-то пошутил: Стэн всегда был в центре внимания, даже после смерти он стал главным событием вечера. Кровь уже пропитала белое полотно, которым было накрыто тело, и один из старых знакомых Уайта бросил на труп вторую скатерть.
Спектакль отменили, зрители медленно расходились - они были так потрясены, что лицо убийцы успели разглядеть немногие. А тот уже давал показания в полицейском участке, и записывавший его имя сержант кривился так, словно ему скормили лягушку.

Генри (Гарри) Кендалл Toy? Сын Уильяма Toy из Питтсбурга? Наследник недавно отошедшей в мир иной старой пираньи, сколотившей свои миллионы во время железнодорожного бума? Только этой мерзости и не хватало нашему участку: через полчаса здесь будут лучшие адвокаты страны, а у дверей притаится банда репортеров. Но работа есть работа. Полицейский солидно хмыкнул и задал следующий вопрос:
- Вы действительно стреляли в мистера Уайта?
- Да, я сделал это.
- Почему?
- Уайт был скотиной.
Сержант положил на стол ручку, моргнул и в который раз пожалел, что накануне отказался махнуться со сменщиком дежурствами. Сидел бы дома, пил пиво, а теперь...
Тут его предчувствие оправдалось: открылась дверь, и на пороге появился Дельфин Дельмас, знаменитый нью-йоркский адвокат.
Сержанту и в самом деле не повезло. Адвокат битый час донимал его, требуя, чтобы в протоколе было указано - молодой человек не в себе.
- Обратите внимание на его глаза, офицер, посмотрите на пальцы...
- Ну и что?
- Глаза совершенно безумные и неестественно бегают, а пальцы дрожат!
Сержант ответил, что ничего такого он не заметил.
Около полуночи старого полицейского отправили к Уайтам - и ему пришлось сообщить вдове и сыну покойного, что глава дома застрелен сыном миллионера в самом начале дрянного спектакля. Эффект был предсказуемым: женщина немедленно разрыдалась, сын обратился в соляной столп. Эх, ну почему, почему он не махнулся дежурствами!..

А на следующий день началась уже общенациональная истерия. Еще бы, сыновья миллионеров не часто убивают знаменитых архитекторов, да еще в общественных местах! Присяжные моралисты ничего толком не знали, но дружно аплодировали Toy-младшему. Знаменитый публицист Энтони Комсток тут же написал, что молодой человек наверняка вступился за честь жены и ему надо поставить памятник. Газетчики фантазировали, читатели ужасались, пресс-секретарь Белого дома сказал, что президент Теодор Рузвельт лично следит за происходящим.
Но в чем, собственно, было дело, почему один баловень судьбы всадил три пули в голову другому?

На этот счет не существовало двух мнений: все дело в молодой жене Гарри Toy, двадцатидвухлетней красавице Эвелин, в девичестве Несбит, бывшей танцовщице знаменитого ансамбля "Флородора". Об остальном приходилось только догадываться. Был ли Уайт ее любовником? А может, он просто за ней ухаживал, и известный своим бешеным характером Тоу-младший не сумел сдержаться?
Газетчики и светские сплетники и так и этак раскладывали пасьянс предположений, но один человек твердо решил раскопать правду. Миссис Toy, Матушка Toy, как звали ее в Питтсбурге, отличалась сильным характером, мертвой хваткой и сумасшедшей любовью к сыну. Она собиралась вытащить его из беды, пусть даже ей придется оживить и еще раз застрелить Уайта и зарыть его в землю вместе с кудрявой Эвелин. Но ей нужны были факты: звонкие, полновесные, неотразимые.
В ее бюро быстро скапливались имеющие отношение к делу бумаги, и Матушка Toy заботливо раскладывала их по папкам. Вырезку из газеты - в папку с надписью "Эвелин", перепечатанный на пишущей машинке рассказ Сузи Джонсон, бывшей феи торта на вечеринке Уайта, - в папку "Бестия". А еще у нее были папки "Сынок" и "Молодые" - их содержимое тоже пополнялось не по дням, а по часам. Матушка Toy знала, что делала: это наверняка понадобится адвокату.

Итак, Эвелин... Дочь питтсбургского юриста, в восемь лет осталась без отца. Мало-помалу ее мать распродала свои побрякушки, и началась нищенская, безнадежная жизнь: дешевые меблированные комнаты, штопаные платья, дырявые башмаки и голод, постоянный голод, изматывающий, доводивший до отчаяния...
Младший брат Эвелин устроился мальчиком на побегушках, но он был так слаб и тщедушен, что через неделю его уволили. Судьба семьи вырисовывалась ясно - вниз, на городское дно, в ночлежки, к передвижным кухням, где раздают бесплатный суп. Несбитов спасло то, что к четырнадцати годам Эвелин стала писаной красавицей.

Рисунок взявшего ее моделью художника Джона Шторма - на нем девочка выглядит феей из сказки. Фотография, напечатанная в журнальчике "Sunday World". Рецензия на выступления "Флородоры" - а в ней сказано, что в ансамбле появилась необыкновенно красивая и, надо надеяться, талантливая дебютантка.
Ансамбль моден, это большой успех. У Эвелин появляется будущее, ее семья наконец начинает есть вдоволь.

Что ж, теперь пора разобраться с "Бестией". Вот он, Стэнфорд Уайт: состоятельные родители, Гарвард, образовательный тур по Европе, первая премия на престижном архитектурном конкурсе в Милане. Его жизнь была воплощением успеха: стремительная карьера, хорошая семья, деньги, известность, блестящее положение... Имелось только одно "но" - знаменитый архитектор пылко любил девочек-подростков, ангельски хорошеньких и невинных.

Вот их снимки: Сузен Дэвис, Милдред Джонс, Дороти Райан, Мэгги Боллман... Всего в папке "Бестия" восемнадцать фотографий и тридцать страниц приложенного к ним убористого текста. Сплетни, слухи, пересказанные подругами и служанками девичьи тайны... На самом деле ангелочков было много больше - в папку попало только то, что можно доказать на суде.
Шестнадцатилетнюю Сузен Стэнфорд Уайт соблазнил три года назад: девушка позировала его приятелю-художнику, рисовавшему райский сад, который должен был украсить штаб-квартиру нью-йоркского отделения Армии спасения. Пятнадцатилетняя Милдред была модисткой, он познакомился с ней на улице. Дороти пела в хоре церкви Святого Петра, прихожанами которой были Уайты. Для начала Стэнфорд отправлял их к дантисту (Матушка Toy хмыкнула - трущобницы есть трущобницы, у них не может быть хороших зубов). Потом Уайт снимал им приличные квартиры, устраивал их родителей на хорошую работу, а самих девочек - в дорогие школы. Он помог им и с карьерой: Сузен стала танцовщицей, Дороти - певицей, а Милдред открыла шляпную мастерскую. Каждая из восемнадцати была от души благодарна страстному и щедрому Санта-Клаусу: Уайт терял к ним интерес, когда девочки взрослели, но к этому времени их жизнь была отлично налажена.

А вот и Эвелин: она гораздо красивее остальных, да и сведений о ней чуть ли не вдвое больше. Оно и понятно: насчет отношений ее невестки и Уайта рассказывали разное. Одну из легенд Матушка Toy знала чуть ли не наизусть со слов собственного сына.
...Двухуровневая квартира в башне Мэдисон-сквэр-гарден. Внизу центр Нью-Йорка, на столах - серебро и хрусталь: Стэн Уайт обедает с шестнадцатилетней Эвелин, ее подругой и избранными друзьями. Он увидел ее на сцене, и его старая знакомая, солистка "Флородоры", устроила их знакомство. Эвелин приняла приглашение статного обаятельного пятидесятилетнего красавца.
Шампанское, паштет из гусиной печени, фрукты, легкая остроумная беседа - домой она вернулась окрыленная. Мать строго выговорила дочке: не дело бывать в гостях у немолодого женатого мужчины, но через неделю Уайт пригласил их вдвоем. Он устроил брата красотки в военное училище, и мать девушки полюбила его всем сердцем. Вскоре Уайт отправил Эвелин к своему дантисту: плохие зубы могли погубить ее карьеру.
Это стало началом прекрасной дружбы: после спектаклей "Флородоры" архитектор провожал девушку домой, опекал ее, заботился о семье Несбит. Однажды, когда ее мать уехала в Питтсбург, он пригласил Эвелин к себе, в Мэдисон-сквэр-гарден: Уайт хотел отметить последнюю премьеру ее ансамбля.

Легкий ужин вдвоем, комната, где сверху свисали обитые красным вельветом качели: хохочущая Эвелин взлетала до потолка и пыталась пробить ножкой дыру в огромном бумажном японском зонтике, которым размахивал Уайт. Еще пара бокалов шампанского - и у нее закружилась голова. Уайт отнес ее в спальню и попросил накинуть желтое японское кимоно. Он целовал ей ноги, а потом достал из шкафа большой фотоаппарат и щелкнул вспышкой. Эвелин смеялась, глядя на свое отражение в зеркале: ей нравилось, что она похожа на японку. Затем вдруг перед глазами все поплыло, и она перестала воспринимать окружающее. Очнувшись, девушка увидела красное пятно на льняной простыне.
Рыдания, упреки, угроза самоубийства и... капитуляция. Да и кто смог бы устоять перед таким чудовищем, как Уайт?

Матушка Toy впервые услышала обо всем этом два года назад, пришла в неописуемый ужас, а потом... приняла Эвелин вместе с ее прошлым. Но тут, под коричневой картонной обложкой, пряталось самое скверное: оказывается, Эвелин рассказывала подругам, какая душка Стэн и как ей с ним хорошо.
У него крепкие руки и плечи, как у борца, его усы пахнут английскими духами. Он бывает нежным, как ластящийся кот, бывает и жестоким. Стэн - бог любви, перед ним не устоит ни одна женщина... Матушка Toy с треском захлопнула папку: мерзость, мерзость, мерзость! Но что же все-таки между ними произошло?

Бог мой, да к чему ломать голову над этой дрянью! Женщина всегда остается женщиной. Наверняка все это имело место: и насилие, и любовь, и слезы, и нежность - глупая девчонка верит в то, во что ей хочется верить. Это не имеет большого значения, важно иное - подсыпал ей Уайт в шампанское что-нибудь или нет. Но и с этим она разберется, тут требуется немногое: настойчивость, деньги и речистый адвокат.

Папка "Сынок". Вот ее-то по-настоящему страшно брать в руки - половина из того, что здесь описано, сделано ее собственными руками. Ее мальчик с колыбели был слишком нервным - он много плакал, и, чтобы успокоить сына, она давала ему конфетки. Гарри безобразничал в школах - забирался во время уроков под парту и отказывался вылезать. Мальчика не раз исключали из колледжа. Из Кембриджа, например, Гарри выгнали за то, что он, размахивая револьвером, гнал по улице кучера кеба, обрызгавшего его грязью.
Отец определил сыну сто долларов в месяц, она прибавила к этой сумме восемьдесят тысяч в год: на такие деньги можно было играть и содержать любовниц... Но все это вздор, ничего подобного под коричневой обложкой нет - она приказала детективам не копать дальше знакомства с Эвелин.
Так, посмотрим... Ресторанные счета, счета от портных, полицейские протоколы...
Еще протокол: разнервничавшись, мальчик переворачивал столики в ресторанах. А вот то, что сказал его камердинер: Гарри увидел Эвелин на сцене и влюбился в нее с первого взгляда. Она же его терпеть не могла... Toy сняла пенсне, протерла стекла, снова водрузила на нос, хмыкнула: "Терпеть не могла". Что за наглость...

Кипы бумажек: счета, отчеты, переписанные от руки откровения приятельниц Гарри, его школьные характеристики, напечатанные на машинке, - они пригодятся, если придется доказывать, что у ее мальчика не все в порядке с головой. Среди всего этого Матушка Toy наткнулась на две записки: почерк принадлежит Гарри, но уж больно фраза-то странная.
"Мисс Несбит от мистера Гриффина. Примите этот букет в знак моего (здесь были зачеркнуты несколько слов) почтительного восхищения".
И вторая: "Мистер Гриффин просит мисс Несбит оказать ему честь и разделить с ним обед в ресторане "Дельмонико".

...Какого черта? Что за Гриффин? При чем тут ее Гарри?... Матушка Toy повертела обе записки в руках и отложила их в сторону. К черту Гриффина, у нее есть дела поважнее.
Она так и не узнала, что с этих черновиков и начались отношения Эвелин и ее сына: артистка "Флородоры" получила этот же текст аккуратно переписанным на надушенной французским одеколоном бумаге. Вымышленный мистер Гриффин был необходим Гарри Кендаллу Toy: на свидание с ним Эвелин не пришла бы.

Что бы ни думала Матушка Toy, Эвелин Несбит была очень хорошей девочкой. Умненькой, порядочной, знающей, что такое долг: с четырнадцати лет она кормила неработавшую мать и младшего брата. На судьбу Эвелин не жаловалась - она просто тянула свой воз: по вечерам выступала на сцене, днем позировала художникам и фотографам, и почти все, что зарабатывала, уходило на квартиру, отопление и еду. Добра и участия в своей жизни она видела мало, и мужчине, чтобы заставить ее полюбить себя, было нужно немногое-, чуть-чуть ласки, кое-какую помощь - оплатить счета, устроить брата в военное училище... Стэн Уайт так и сделал, и девочка привязалась к нему душой и телом. Судя по всему, он отчасти заменил ей отца, которого она толком не помнила: сильный, надежный, все понимающий мужчина, советчик и заступник.

Эвелин считалась одной из самых прелестных девушек своего поколения, ее внешность идеально соответствовала викторианскому стандарту "девственной красоты". К тому же у нее был чудный голос и хорошие актерские способности. Но цены всему этому она не знала: девочка получила пуританское воспитание и не годилась в охотницы за богатыми мужчинами. На свидание с Гарри Кендаллом Toy она бы не пошла: нью-йоркские хористки были о нем очень плохого мнения.
В этой среде Гарри считался таким же охотником за женщинами, как и друг Эвелин, Стэнфорд Уайт, вот только красоты и утонченного обаяния в нем не наблюдалось. "Питтсбургский принц" был грубоват и нагл, он просто покупал женщин. Плейбоя Уайта, пользовавшегося у них огромным успехом, Гарри Toy ненавидел. За глаза он называл его "скотиной".

О Гарри ходили смутные слухи: никто из подружек-хористок не знал, в чем, собственно, дело, но всем казалось, что с ним лучше не связываться. Правда выплыла наружу только через десятилетия: оказалось, что у Гарри Toy были собственные апартаменты в лучшем нью-йоркском борделе, принадлежавшем Сузан Меррил. Он выдавал себя за продюсера и заманивал туда провинциалок, приехавших в Нью-Йорк делать карьеру, - Гарри обещал устроить их в кино или на сцену. Иногда из его покоев доносились истошные женские крики, но это никого не тревожило: арендная плата с лихвой покрывала подобное беспокойство. Однажды, когда женщина кричала особенно страшно, мадам Меррил набралась смелости и заглянула в комнату.
К кровати была привязана голая девушка, а Гарри Кендалл Toy изо всех сил бил ее хлыстом для собак - всю спину бедняжки покрывали кровавые рубцы.
Но оснований для недовольства у хозяйки борделя не было: те, кого Гарри Toy приводил в этот дом, впоследствии пополняли ее персонал.

Теперь он ждал Эвелин у "Дельмонико" и был на редкость любезен. Гарри тут же открыл свое инкогнито, сказал, что он давний поклонник таланта очаровательной мисс Несбит, и предложил рассчитывать на него при любых обстоятельствах. Все шло довольно мило, вот только когда разговор зашел о Стэне Уайте, его передернуло.
- Вы ведь, кажется, дружите с архитектором Уайтом, мисс Несбит? Я так и знал. Как же ваша матушка позволяет вам общаться с подобной скотиной!
Эвелин вежливо свернула разговор, откланялась и ушла. Но Гарри Toy не собирался сдаваться: он считал эту девушку лучшей дичью Нью-Йорка и собирался ее непременно заполучить.

Это было пять лет назад, а теперь Матушка Toy раскладывала бумаги по папкам и составляла план действий. Узнав, что случилось на крыше Медисон-сквэр-гарден, она публично пообещала заплатить любые деньги, лишиться хоть всех семейных миллионов, но вытащить сына из тюрьмы. Остальные действующие лица этой истории были для нее лишь шахматными фигурами: надо заставить их сделать нужные ходы, прочих можно просто "съесть". До того, что думают и чувствуют эти люди, ей не было никакого дела: она собиралась написать собственную пьесу, создать свою версию случившегося. И Матушка Toy сделала это - да так талантливо, что ее сын на какое-то время стал национальным героем Соединенных Штатов Америки.

На самом деле Гарри Toy долго присматривался к Эвелин. Он встречал ее после спектакля и отвозил домой, засыпал приглашениями на ленчи и обеды, дарил ювелирную мелочь от Тиффани. Отделаться от назойливого кавалера она не могла: начинающая артистка не должна обижать влиятельных людей. Уайт по-прежнему о ней заботился, но его страсть понемногу угасала: Эвелин повзрослела, она больше не была ребенком. И тут произошло то, что могло спасти всех участников этой истории, а заодно лишить мир посвященных ей книг, фильмов и пьес: от "Девушки на красных качелях", где роль Эвелин играла Джоан Коллинз, до "Рэгтайма" Эдгара Доктороу. Восемнадцатилетняя Эвелин познакомилась с двадцатилетним Джоном Бэрримором, отпрыском знаменитой актерской династии, позже давшей американскому кино очаровательную Дрю Бэрримор. Повзрослев и оперившись, он и сам стал звездой, а тогда был просто веселым пьяницей, обаятельным шалопаем без гроша за душой. Их любовь оказалась такой стремительной, что между знакомством и первыми признаками беременности прошло совсем немного времени. Джон был порядочным человеком, к тому же он считал Эвелин своей второй половиной, частью собственного сердца, суженой, предназначенной ему Небесами...
Словом, всем, что может прийти в голову наивному, безумно влюбленному мальчишке. Он сделал предложение, и матушка Эвелин, волевая и рассудительная миссис Несбит, пришла от этого в ужас.
Замуж?.. За начинающего актеришку?.. Кто же в таком случае будет кормить семью?..

Она устроила дочке головомойку, довела ее до слез, заперла в комнате и помчалась за помощью к Уайту. Тот сделал все как надо: Бэрримору отказали от дома, Эвелин архитектор отправил в Нью-Джерси, в дорогой интернат для девушек. Гарри Toy тотчас об этом узнал и поехал следом. Мужчины навещали ее по очереди, Toy старался не сталкиваться с соперником. А когда Эвелин понадобилось прооперировать аппендицит (такова была версия миссис Несбит - на самом деле пришла пора делать аборт), поклонник-миллионер отвез девушку в Нью-Йорк в собственном вагоне. Он каждый день навещал Эвелин в больнице, заваливал ее подарками - среди них было даже пианино. Эвелин вернулась домой бледная, исхудавшая, несчастная, и Гарри пригласил ее и миссис Несбит в путешествие по Европе: нет лучшего средства, чтобы прийти в себя после болезни. Его охота кончилась тем, что он влюбился в свою будущую добычу.

В Париже Гарри предложил Эвелин руку и сердце, но она ему отказала. Гарри ее пугал, и, чтобы раз и навсегда покончить с этой историей, девушка рассказала ему об ужине со Стэнфордом Уайтом, красных бархатных качелях, шампанском, желтом кимоно и о том, что произошло потом. Она опозорена и не может войти в его дом - это унизит семейство Toy. Гарри крикнул: "Скотина!" и ушел. На следующий день они с Эвелин и ее матерью уехали в Бельгию. В Брюсселе миссис Несбит купила себе бриллиантовые сережки, и он выведал у нее, что проклятый Уайт на всякий случай дал ей аккредитив на пятьсот долларов: он-де считал Toy ненадежным человеком. Тем же вечером Гарри отправил старушку домой, и в Германию они с Эвелин поехали вдвоем - серьги обошлись миссис Несбит в четыреста пятьдесят долларов, и на билет ей не хватило денег.

В замке Катценштайн, игрушечной крепости, примостившейся на краю скалы, Гарри Toy пробрался в комнату Эвелин в час ночи в одних кальсонах и с хлыстом в руке. Он бил ее, не обращая внимания на крики, потом изнасиловал, а затем - и это было самое страшное - упал на колени и разрыдался. Toy плакал: "Это ужасно, теперь ты будешь считать меня животным!", а Эвелин, добрая душа, его утешала. На следующее утро они отправились дальше: мать не оставила Эвелин ни монетки, и ей некуда было деться от Гарри Toy.

В конце концов пара вернулась в Нью-Йорк, и он докучал ей еще год, пока к Эвелин не приехала миссис Уильям Toy и не попросила ее выйти замуж за своего сына. Матушку Toy терзали страшные предчувствия, и ей казалось, что этот брак должен образумить Гарри. На этот раз Эвелин согласилась: Стэнфорд Уайт охладел к ней, сценическая карьера шла ни шатко ни валко, а "питтсбургский принц" добивался ее несколько лет, такая возможность устроить свою жизнь заставляла на многое закрыть глаза.
Так Эвелин стала миссис Toy и переселилась в Питтсбург, в большой дом, где кроме молодоженов жила Матушка Toy. Радости в новой жизни было немного: питтсбургский высший свет не принял бывшую танцовщицу, и Эвелин приходилось скучать без подруг. Гарри же становился все более странным: он то засыпал жену подарками, то куда-то пропадал, то бил ее, выпытывая подробности свиданий с Уайтом... Он ходил с револьвером даже дома и говорил, что избавит мир от чудовища, нового Минотавра, питающегося девственницами. Так продолжалось до лета 1906 года, когда они отправились в Нью-Йорк развлечься перед очередной зарубежной поездкой. Перед тем как поехать в театр, Гарри узнал, что на спектакле будет Уайт, и вернулся в отель. Эвелин не догадалась, что он помчался за револьвером.

Теперь ему грозил электрический стул, и Матушка Toy методично перекладывала бумажки из одной папки в другую, тасовала имена адвокатов, составляла сметы, пытаясь спасти сына.
Сто тысяч долларов - столько стоят услуги мистера Дельмаса, лучшего адвоката страны. Пятьдесят тысяч - бюджет фильма, главным героем которого станет Гарри Toy, вступившийся за честь своей жены. Тридцать тысяч пойдут миссис Не-сбит: проклятая дура сказала журналистам, что ее Гарри - чудовище, зато Уайт был прекрасным человеком, но теперь-то она заткнется. А если ее вызовут в свидетельницы, пусть скажется больной. И, наконец, цифра с шестью нулями. Миллион - его получит Эвелин, если выступит на суде в защиту своего мужа. Столько стоят свидетельские показания и развод с Гарри: сначала она спасет ее сына, а уж потом Матушка Toy с ней разберется.

Все было организовано по самому высшему разряду. Публикации в газетах: "Вашингтон пост", к примеру, назвала Гарри "благородным, хоть и слабовольным молодым человеком" и обрушилась с обличениями на находящееся в глубоком моральном упадке общество. Мнения психиатров: знаменитый доктор Карл Викланд из Чикаго считал, что, стреляя, Гарри Toy был невменяем и его надо не судить, а лечить. К делу подключились даже ясновидящие: жена доктора Викланда, знаменитый медиум, уверяла, что ей явился дух Джона Джонсона, отца одной из соблазненных Уайтом девушек. Призрак сказал, что это он заставил Гарри убить архитектора: "На самом деле Уайта убил я. Слишком долго он соблазнял наших дочерей". Другая ясновидящая сумела вызвать тень покойного отца Гарри, миллионера Уильяма Toy. Призрак сообщил, что при жизни его часто озадачивали дикие выходки сына, но на том свете он выяснил, что Гарри был игрушкой в руках духа смерти. Он-то и заставил Гарри убить архитектора. Прокурор Уильям Джером мог сколько угодно говорить о том, что деньги клана Toy не повлияют на решение суда и убийца заслуживает самого сурового приговора. Общественное мнение уже сформировалось: Уайт превратился в чудовище, Гарри стал победителем дракона. И все же от электрического стула его спасли только показания Эвелин.

После того как первое жюри присяжных не смогло прийти к единому мнению, было назначено второе заседание. Эвелин явилась на него в матросской блузе с отложным воротничком и трогательной шляпке с искусственными цветами - она была так хороша, что этот наряд тут же стал последним писком нью-йоркской моды. Ее голос был по-девичьи звонок, голубые глаза ясны: казалось, что про обед в квартире Уайта, красные качели, бумажный зонтик, шампанское и желтое кимоно рассказывает четырнадцатилетний подросток. Присяжным и публике было неловко, небрежно откинувшийся на прутья клетки для подсудимых Гарри Toy с нежной, понимающей улыбкой смотрел на жену. Его признали невменяемым и приговорили к пожизненному заключению в больнице для душевнобольных преступников - Гарри поехал туда в отдельном вагоне, в компании друзей, запивавших паштет из гусиной печени французским шампанским. На станциях поезд приветствовали толпы поклонников, готовых нести благородного рыцаря на руках, в окна вагона летели цветы, вспыхивали блицы фотоаппаратов. Гарри наслаждался триумфом, Матушка Toy готовилась вытащить его из лечебницы. Эвелин чувствовала себя совершенно счастливой: ее ожидали деньги и свобода, а ведь она еще так молода! Правда, пока Матушка Toy не дала ей ни цента, пришлось подождать и с разводом: Гарри пока находился под замком, ему для поддержания положительного образа была нужная верная и любящая жена. Скандальный развод мог разрушить его репутацию.

Так прошел год, за ним второй и третий. На четвертый Эвелин родила мальчика: журналистам она сказала, что Гарри подкупил охрану и ей удалось провести с ним ночь в тюрьме. На седьмой год Гарри Toy сбежал из лечебницы. Он сумел добраться до Канады; там, в приграничном городке, его арестовали и депортировали в США. Но в 1915 году Мамаша Toy добилась пересмотра дела, и нью-йоркский суд решил, что Гарри выздоровел. Репортеры писали, что на некоторые вопросы прокурора Гарри отвечал сбивчиво, порой начинал злиться, нес чушь, и его не могли остановить. Временами он говорил коротко и четко, но, к сожалению, непонятно. Все же его выпустили на свободу. Газеты пожелали Гарри и Эвелин скорейшего воссоединения и дружной совместной жизни, посвященной их маленькому сыну.

Но Гарри Toy тут же отказался от ребенка и подал на развод. Из денег, обещанных Матушкой Toy, Эвелин не получила ни цента.
Их пути разошлись: через год Гарри выпорол хлыстом десятилетнего мальчика, вновь попал в ту же больницу и вышел из нее только через семь лет. Освободившись, он много путешествовал, развлекался, выдавая себя за известного продюсера, соблазнял хорошеньких девушек... В 1930 году его видели на спектакле "Убийство в Мэдисон-сквэр-гарден": глядя, как играющий его актер стреляет в Стэнфорда Уайта, Гарри Toy от души хохотал. Умер он в 1947 году, к тому времени из сорока миллионов у него остался только один.

Эвелин пережила его почти на двадцать лет, и все эти годы ей приходилось бороться с судьбой. Она играла в водевилях, снималась, постарев, работала управляющей небольшого ресторана, занималась керамикой... Ей не везло с мужчинами, постоянно не хватало денег, но она не отчаивалась. Эвелин жила ради сына, и тот не обманул ее ожиданий.

Рассел Toy стал одним из самых известных американских авиаторов, воздушным каскадером, впоследствии - героем Второй мировой войны. Он удачно женился, и Эвелин доживала свой век в его семье в окружении внуков. Те, кто знал ее в старости, говорили, что она производила впечатление совершенно счастливой женщины.

Боб Мосс

Текст отсюда  http://www.modniki.net/news/index.php?id=807

Все фотографии найдены на разных сайтах в сети