Письма, вошедшие в этот маленький сборник, написаны давно, по поводу случайному, с тою небрежною поспешностью, с какою пишутся, под впечатлением минуты, письма, о появлении коих в печати не может быть и помышления.
Тем не менее, не нахожу повода возражать против желания лиц, находящих уместным их издание, и коим они принадлежат. Ничего личного и частного письма эти в себе не заключают. Продолжаю держаться тех убеждений, которые мне их внушили.
Издание это, прежде всего, будет полезно мне лично, в качестве приложения к безчисленным письмам на ту же тему, которые безпрестанно приходится мне писать людям, мне лично незнакомым, письмам, в кои мне трудно вмещать все то, что я хотел бы им сказать. Дай Бог, чтобы сверх того, неожиданно для меня издающийся сборник принес какую-либо пользу людям, не имеющим со мною и письменного общения!
Да послужат эти немногие строки заменою одного утраченного письма, служившего как бы предисловием к прочим, и содержание коего я совершенно забыл. Да и об этих прочих письмах во мне сохранилось воспоминание лишь смутное, не позволившее мне собрать воедино разбросанные в них мысли. Впрочем, мысли так незатейливы и просты, что не требуют предварительного разъяснения. Жалею только о том, что они не нашли выражения более искусного и сильного, защитника, более авторитетного.

Татево, 28 марта 1898 г.

С. Рачинский

***

II-е письмо.

Татево 16 Декабря.
Любезный N.

Нынешним летом посетил меня один из кандидатов Петербургской Духовной Академии. Он родом из Гжатска и ему пришлось ехать Вяземско-Ржевскою железною дорогой. В N. с ним сели в вагон десяток воспитанников N. Духовного Училища, мальчики 12 – 14 лет. Мой приятель (человек прекрасный) с ними разговорился, и мальчики оказались восприимчивы к его доброму слову, как все мальчики этих лет. Дело было вечером. Ребята расположились ужинать в вагоне, причем уселись тесною кучкой, что-то тщательно скрывая…
И что же? Через десять минут шестеро из десяти мальчиков оказались совершенно пьяными, и принялись шуметь и сквернословить. Насилу удалось уложить их спать. Между пьяными мальчиками были сыновья известных свидетелю этой сцены добрых священников, людей совершенно трезвых.
Требует ли этот рассказ комментариев? Бедным этим мальчикам в училище, конечно, запрещалось пить. Но они ежедневно видели пьянство своих наставников и начальников (увы! академистов). И вот эти дети, эти будущие пастыри безсознательно возложили на себя позорную цепь, которую будут влачить до гробовой доски. Ибо алкоголизм, привитый в детстве, упорен и едва победим. Он в корне подрывает волю, он обращает человека в тряпку, обрекает на животное прозябание или на изнурительную борьбу его лучшего я с губительным позывом, - борьбу, слишком часто кончающуюся сумасшествием и ранней смертью. Обратили ли Вы внимание на распространенность психических расстройств в духовных семьях? Вникните в генеалогию этих семей. В большинстве случаев Вы отыщите корень зла – в наследственном алкоголизме. Говорю на основании тщательных наблюдений, и личных, и сообщенных мне опытными врачами.
И это зло – позорное, чудовищное растет и множится в тот момент, когда от нашего духовенства потребуется напряжения всех сил духовных и нравственных, чтобы стать на высоту настоятельных требований времени. И положить предел этому злу, искоренить его, можете только вы, будущие наставники духовного юношества…
Конечно, не искорените Вы его никакими поучениями, никакой организацией призора. Искоренить можете и должны Вы его делом, победой над собой, которая одна может дать Вам силу победить это зло в других. Вы ли уклонитесь от этого дела, Вы, вооруженный высшим духовным образованием, которое обратится в тлен и прах без соответствующего подъема нравственного? Посмотрите! безграмотные крестьяне, движимые любовью к ближнему, отрекаются от водки, ограждают от нее детей своих односельцев. Темные проповедники штунды (Протестантско-рационалистическая секта, причисленная указом 1894 г. к особо вредным. Последователи однако отличались нравственным образом жизни. Прим. Ред.)могучим оружием трезвости привлекают к себе еще более темных последователей. Молоканин – грамотей издает воззвание о трезвости[1], которое мог подписать любой православный. Безмерное зло наконец вызывает реакцию. Но реакцию эту должна взять в руки церковь, ради своей части, ради своей славы, ради миллионов, совращаемых лжеучителями, прикрывающими вредное содержание своего учения внешней нравственной истиной.
Трезвость еще не есть нравственность. Но она необходимое условие всякого нравственного преуспеяния. Алкоголь отравляет и, наконец, убивает волю – источник всякого нравственного делания. Много доброго и светлого сохранилось, многое нарождается вновь в нашем духовенстве; но сохраненное погибнет, но нарождающееся не дозреет, если оно не избавится от зияющей язвы, поглощающей все его жизненные соки, отвращающей от него все сердца.
Предлагаемое мною дело для людей зрелых и старых тягостно. Для юношей же Ваших лет, для Вас лично – оно легко. Поэтому обращаюсь к Вам. Пьянство каждого отдельного священника – тяжелый крест для его прихода. Пьянство же пастыреучителя, – а таковым будет почти каждый из вас – ужасно, ибо последствия его в жизни целых поколений будущих пастырей – неисчислимы. Итак, не отвращайте Вашего внимания от доброго дела, но – помогите!
Любящий Вас

С. Рачинский[2]

***

III.

17 Декабря
Любезный N.

До Вас, конечно, доходят настойчивые журнальные слухи (ныне опровергнутые) о предстоящей, будто бы в близком будущем, замене платы за требы определенным жалованьем священникам и прочим членам причтов. Не знаю, когда осуществится эта давно намеченная реформа. Но Вы несомненно до нее доживете. Мало того, Вам предстоит воспользоваться ею в качестве священника; еще вероятнее подготовлять будущих пастырей к новым условиям жизни, которые создает эта реформа; быть может руководить осуществлением в качестве епископа.
Нет сомнения, что эта реформа достигнет своей цели лишь там, где священники к ней отнесутся добросовестно. Но главное ее значение заключается именно в том, что она увеличит число добрых священников. Она удержит в духовном звании многих добрых юношей Вашего сословия, уклоняющихся от священства именно вследствие нравственной тягости ныне практикуемого способа вознаграждения священнических трудов; привлечет она в ряды священства и немало иносословных, имеющих к нему призвание.
Всем священникам она возвратит много драгоценного времени, столь необходимого им для исполнения постоянно осложняющихся их пастырских обязанностей.
Но для священников, преданных пьянству, и поэтому неспособных к какой бы то ни было пастырской деятельности, реформа эта будет гибельна. Увы! количество их велико. Совокупность их столь значительна, что можно опасаться самого крупного, самого прискорбного соблазна.
Священник, обрабатывающий землю в поте лица своего; священник, вынужденный угождать и окрестным крестьянам, и кабатчику; священник, не имеющий времени ни читать, ни проповедовать, еще может рассчитывать, в случае нетрезвой жизни, на презрительное снисхождение.
Но священник, избавленный постоянным доходом от гнетущей нужды, коему возвращен подобающий досуг, и остающийся праздным и пьяным, снисхождения не встретит, а станет для всех сугубым соблазном и посмешищем.
Соблазн этот, во что бы то ни стало, нужно устранить в настоящем и, главное, предупредить в будущем.
Последнее – в Ваших руках…
Привозят в духовное училище мальчика из деревенской глуши. Дома он не пил, отца своего не видал пьяным.
Внимание его тотчас напряженно устремляется на учителей – этих распорядителей его будущей судьбы. Все они люди прекрасные. Они лучше, выше деревенских батюшек: движутся они свободно и смело, говорят умно и красиво. Они похожи на тех господ, которые живут в большом каменном доме, около села, и на которых сам папенька взирает с благоговением. А уж учености они безмерной: они окончили курс в столице, в Академии. Особенно хорош один из учителей – молодой, веселый, ласковый. У него множество друзей, таковых же господ, как и он, да и все его любят. По вечерам он ходит в большой вечно освещенный дом, самый красивый на улице, в котором господа играют в карты и веселятся. Часто его приводят оттуда шатающимся, полусонным, но на другой день он опять весел, только немного бледен… Что ж? Видно так и следует жить людям образованным. Веселая эта жизнь, она должна предстоять и нам… Но почему же не попробовать этого веселья и теперь? Ведь пьют же многие из товарищей и с рук сходит… И он пробует. Первая рюмка водки его приводит в совершенное опьянение, возбуждает в нем никогда не испытанные радостные грезы, и эта первая рюмка решает его судьбу. Впредь он не упустит случая доставить себе это смутное наслаждение, - и поступает он в Семинарию с укоренившимся уже позывом к спиртным напиткам и шесть лет сряду безпрестанно удовлетворяет ему. Позыв превращается в привычку, привычка в потребность, властную, непобедимую.
И вот, когда роковая петля окончательно затянулась вокруг его шеи, он становится пастырем душ, совершителем таинств. И обречен он на всю жизнь лицемерить и лгать, и святотатствовать, и нет ему исхода, кроме отчаяния или полного отупения.
Я не сочиняю. Все это постоянно вижу. В моих школах постоянно учатся дети священников и причетников, и оттуда поступают в духовные училища. Туда поступают некоторые мои воспитанники из крестьян.
Подумайте обо всем этом – и помогите!
***

IV.

17 Декабря
Любезный N.

В близком будущем весьма возможна передача всех начальных школ в Духовное Ведомство, поручение руководства ими сельским священникам.
Ведь это было бы вполне логично. С чего начать просвещение народа, как не с оглашения его основными истинами христианства? Ибо народ наш – крещеный, но еще не оглашенный. Кому поручить попечение о наших бедных школах, затерянных в захолустьях, в кои едва заглядывает раз в год на полчаса, учебное начальство, как не пастырю душ, единственному вполне грамотному человеку в околотке.
Почему же одни слухи о такой передаче возбуждают в нашей образованной среде, даже между людьми верующими и церковными, - вопли негодования?
Потому что, когда Сютяев, бедный грамотей-самоучка, выучивший все Евангелие наизусть, обратился к местному священнику за разъяснением своих весьма уместных недоумений, этот пьяный священник швырнул ему Евангелием в голову. Потому, что само обращение крестьянина к священнику в подобных случаях – величайшая редкость. В девяноста девяти случаях из ста крестьянин обратится к доброму сельскому учителю, к Льву Толстому, ко мне, к какой-нибудь пашковствующей даме. И это вовсе не потому, что он считал нас более своего священника сведущими в вещах божественных, а потому, что люди простые ищут в своих духовных руководителях хоть какого-либо приближения к христианской жизни, хоть какого-либо желания просветить их нравственно. Это естественно, это неизбежно.
Порочная жизнь священников ведет к явлениям возмущающим душу. Толпа крестьян, приезжающая за двадцать верст слушать обедню, которая не служится; покойник, целые сутки со всем погребальным поездом ждущий отпевания; больной, умирающий без напутствия, хотя священник под рукой – все это случайности, безпрестанно повторяющиеся в приходе, вверенном пьяному батюшке. Располагать прихожан к беседам о душевных их алканиях со своими пастырями подобные случайности не могут, тем более, что сам пастырь от них решительно уклоняется. Уклонение это не всегда происходит от одного отупения и лени, неизменных спутников пьянства; но также весьма часто от сознания своего недостоинства, от тайного упрека совести, не позволяющей священнику поучать словами тех, которых он развращает примером. Но от этого пасомым не легче.
Вот почему множество людей благомыслящих, горячих поборников церковного характера школы, смотрят на передачу этой школы в руки духовенства, как на сугубую ложь, способную подорвать в конец уважение пасомых к их пастырям, вызвать небывалое еще в России сектантское движение.
Я лично смотрю на дело не столь мрачно. Есть в среде нашего духовенства доблестное меньшинство, по-христиански относящееся к своему призванию. Но не на него возлагаю я мои надежды. Меньшинство это тонет и гибнет среди враждебного ему большинства. Все мои надежды возлагаю на учащееся духовное юношество, в настоящую минуту – на Вас лично, коему пишу эти строки. Вас еще не засосала тина веками наросшего зла. Глаза Ваши не закрыты, слух Ваш не прегражден для грозных знамений времени. Вы еще учитесь, Вы имеете время и думать, и чувствовать. Вам предстоит, Вы призваны создать то духовенство, которое нужно русской церкви. Вы не можете не понимать, на какую высоту нравственную надлежит Вам стать, чтобы быть достойным этой задачи. Поэтому обращаюсь именно к Вам, к Вам лично и в отдельности, ибо только из совокупности индивидуальных усилий создаются дела великие. Прежде всего, станьте тем, чем Вы хотели бы сделать Ваших будущих учеников. В этом да поможет Вам Бог – и тогда с углубленной надеждой мне можно будет сказать Вам: помогите!

***

V.

19 Декабря
Любезный N.

Нет того глупого человека, от которого при случае нельзя было бы узнать вещей, глубоко поучительных.
На днях, одна из случайностей, неизбежных в деревенской жизни, обрекла меня на долгую беседу с очень глупым человеком. Но человек этот был родом не из нашего уезда, и я навел его на рассказы о людях, окружавших его на родине. При этом он рассказал мне следующее.
В Духовщинском уезде есть сельский священник, уже старый и вдовый, о. Димитрий Лешкевич. Священник этот никогда не пил вина, и никогда не взял ни копейки за требы со своих прихожан.
Вот его нехитрая история. Он из дворян (самых бедных) поступил в Духовную Семинарию по призванию, оставил ее с твердыми намерением никогда не торговать благодатью священства, а жить хозяйством на церковной земле, пользуясь лишь помощью прихожан при обработке этой земли (помощь эта всегда может быть организована так, что прихожан нисколько не обременяет). Женился он на дочери священника и получил за нею приход, населенный одними крестьянами, немного денег и полное хозяйство с запасами на целый год. Но как только он поселился в своем приходе, случился пожар, и все его хлебные запасы сгорели. Дело было осенью.
Матушка решительно восстала против употребления ее денег на прожитье, и стала пилить батюшку, чтобы он объехал приход для сбора хлеба. Пилила, пилила, и наконец батюшка, скрепя сердце, заложил тележечку и поехал в ближайшую деревню. Там он остановился перед первою избой, вошел в нее, и она показалась ему пустою. Но его окликнула баба, лежавшая на печи. Священник изложил повод своего посещения. «Нашел у кого просить», сказала баба слабым голосом, «сама я четыре дня хлеба не ела». О. Димитрий подошел и увидел, что на печи лежит живой скелет.
Он поспешно вышел из избы, сел в телегу, повернул оглобли, вернулся домой и… поставил на своем, несмотря на все ворчания матушки, и сокрушил сопротивление своего причетника. И вот, с тех пор крестьяне обрабатывают его землю, он же совершает все таинства, все требы, даже необязательные, даром. Человек он энергический, хозяин отличный. Каждую весну он раздает и своим прихожанам, и соседям семена ярового хлеба, требуя только возврата их осенью, без всяких процентов. Такую помощь получил от него и мой рассказчик, человек до сих пор ему незнакомый.
Сами прихожане, движимые благодарностью, решили между собой в случаях таких ссуд набавлять батюшке – богатые по мерке, бедные по полумерке на четверть. Разумеется, самые бедные возвращают зерно без этой прибавки, и никогда о. Димитрий сам о ней не заикается.
Теперь он женил собственного своего сына, который также получил место священника, и все свои зимние досуги посвящает школе.
Все это, как видите, просто до нельзя. Но как это хорошо и редко!
Почему же это так редко? Ежегодно поступают на свою высокую должность сотни молодых священников, и из них весьма многие одушевлены самыми лучшими намерениями, приступают к делу с самыми светлыми планами, между коими почти всегда играет видную роль намерение не отягчать своих прихожан излишними поборами, не смущать их душу торговлей дарами благодати. Для осуществления же этих благих намерений постоянно не хватает одного: твердой воли, закаленной предшествовавшими победами над собой. Тот, кто не в силах отказаться от рюмки, никогда не в силах будет отказаться от тысячи мелких удобств и крупных выгод, проистекающих от искусной торговли таинствами и требами, - благо же это искусство выработано до совершенства, и по этой части ничего изобретать не приходится, и самую черную половину работы берет на себя матушка.
Взгляните вокруг себя. Обратите внимание на роковую связь между употреблением спиртных напитков, даже в количествах не производящих последствий, резко безобразных, - и тем расслаблением воли, тою дряблостью характера, которые составляют проклятие нашего современного духовенства, - и помогите в борьбе против этого вечного тормоза всего светлого и доброго!

***

VI.

Любезный N.

Миссионерское дело в России находится в условиях исключительных, единственных. Не в дальние, заморские страны приходится нам высылать отважных проповедников слова Божия. Дома, в пределах России, приходится нам обращать магометан и язычников, причем, конечно, еще более, чем проповедью, нам приходится действовать примером истинно христианской жизни, обаяние коей неотразимо. Только этим путем могут быть увлечены массы. Вспомните историю первых веков христианства.
Дни язычества сочтены. Столь грубая форма богопочитания должна исчезнуть сама собою при более близком соприкосновении с христианским миром. Нельзя сказать того же самого о магометанстве. Это – сила организованная и живая, крепкая тою долею истины, которую содержит мусульманское учение. И с этою силою мы стоим лицом к лицу. Россия неудержимо, с ускоряющейся быстротой, врастает в мусульманскую Азию, и притом гораздо более обаянием своей высшей гражданственности, чем силою оружия.
Этому политическому успеху, изумляющему мир, далеко не соответствуют наши успехи в области духовной. Результаты нашей христианской пропаганды в мусульманском мире до сих пор ничтожны.
Причины этого прискорбного явления, без сомнения многообразны и сложны. Но ближайшая обязанность Ваша, как воспитанника Казанской Академии, состоит в том, чтобы выяснить себе причины – ибо просвещение мусульманского Востока светом христианства – специальное призвание Академии Казанской.
Да будет мне позволено указать на одну из этих причин, несомненную, очевидную. Всякий искренний мусульманин абсолютно трезв. Мусульманский мир избавлен от одного из позорнейших бичей мира христианского. Пьянство христиан для мусульман – постоянный соблазн, не только потому, что оно есть нарушение вросшей в их плоть и кровь заповеди пророка, но, прежде всего, потому, что оно влечет за собою, на каждом шагу, наглое, отвратительное нарушение тех заповедей Христовых, которые у нас на устах. Пока жизнь мусульман, домашняя, ежедневная, остается благообразнее и чище, чем жизнь соседей-христиан, ни о какой успешной пропаганде мы мечтать не в праве.
Что же сказать о впечатлении, которое производит на мусульман пьянство нашего духовенства? Мыслима ли успешная борьба пьяного священника с абсолютно трезвым муллою? А ведь такая борьба есть прямая обязанность почти всякого из священников, которых Вы призваны воспитать?
Взвесьте громадную ответственность, которая лежит на Вас, будущем наставнике пастырей приволжского края, взвесьте неисчислимое добро, которое Вы можете принести и этому краю, и всей Церкви Христовой приготовлением священников, служащих образцами той жизни, которую они проповедуют! Ведь без соответствия между словом и делом невозможен успех проповеди христианства. Ведь совокупность духовно-учебных заведений Приволжья нельзя рассматривать иначе, чем как громадный миссионерский институт, коему надлежит исполнить самую благодарную, самую колоссальную задачу в мире. Ибо за миллионами мусульман, уже лежащими на нашей совести, уже порученных нам Богом, выдвигаются сотни миллионов мусульман и язычников Индии и Китая.
Можете ли вы вооружиться достаточно, чтобы быть достойными дать импульс великому делу? Кроме вас, дать этот импульс некому, а дать его можно только могучим духовным подъемом, нравственным возрождением нашего духовенства. Этот подъем, это возрождение невозможны, пока это духовенство будет пьянствовать.
Помогите же ему разорвать, сбросить с себя это позорное ярмо. Прежде всего, сбросьте его сами. Пока Вы, цвет духовенства, его не сбросите, чего нам ждать от рядовых священников? Ведь эти священники Ваши питомцы, а людей воспитывают жизнию и делом, а не словами.
Надеюсь на Вас, и молю за Вас Бога.

***

VII.

21 Декабря
Любезный N.

Между упражнениями, измышленными покойным Ушинским для воспитанников начальных школ, находится следующее:
Ученик на вопросы: что делает сапожник?.. купец?.. кузнец?.. – должен отвечать: сапожник шьет сапоги, купец торгует, кузнец кует, и т. д.
Между этими вопросами встречается и следующий: что делает священник?
На этот вопрос один христианский мальчик, очень маленький и глупенький, написал при мне такой ответ: поет и водку пьет.
При этом у мальчика не было и тени сатирического намерения: он просто и буквально исполнил указание учителя – не сочинять, а писать то, что сам видел.
Спрашивается: есть ли, кроме православной России, страна в мире, не говорю христианская, но хотя бы мусульманская или языческая, где подобный ответ был бы возможен; более того: где бы он мог быть оправдан тем, что ежедневно происходит перед глазами несчастных детей?
Ибо священники, коих жизнь уходит без остатка на требоисполнение и винопитие, встречаются на каждом шагу.
Христиане ли мы?
Нет, если мы способны мириться с подобными вещами. Нет, если призванные создавать будущих пастырей, мы не напряжем всех сил, чтобы вырвать зло с корнем. Вы – из числа призванных. Вы ли мне не поможете? Вы ещё молоды, для Вас еще не настало время позорных сделок с совестью и правдою. За дело, и начните с самого себя! Да не будет возможен, не будет мыслим в XX-м веке позорный ответ, приведенный мною, на вопрос: что делает священник?

***

VIII.

Любезный N.

Недавно, один из талантливых французских писателей молодого поколения, Анатоль Франс, в изящном рассказе обработал житие преподобной Таисии (Чет. Мин. Окт. 8-го). Рассказ имел успех, хотя в нем сильно искажен дух древнего сказания. Достойно замечания то обстоятельство, что автор выбрал для обработки именно житие Таисии, а не помещенное под тем же числом, несравненно более содержательное, житие преподобной Пелагии.
Замечательно это житие, во-первых, тем, что в нем, очевидно, дошло до нас не записанное предание, а показание очевидца. Но еще замечательнее оно по глубине своего внутреннего смысла.
Святой епископ случайно встречается с блистательною гетерою и поражен ее несравненною красотою, гармоническим изяществом ее наряда, движений и речей. Ему приходит на мысль, как много искусства, любви и стараний употреблено на усовершенствование этой плотской, соблазнительной красоты; как мало есть христиан, прилагающих таковое же старание к усовершению своей красоты внутренней, духовной. Под этим впечатлением он произносит в церкви вдохновенное слово о красоте духовной – и гетера, потрясенная, побежденная, падает к его ногам и требует крещения.
Согласитесь, что еще более, чем святой епископ Нон, имеем повод мы, современные христиане, быть недовольными собою за свою неряшливость в деле возвышения себя до красоты духовной – в виду того утонченного изящества, до которого доходит современный культ плоти и ее похотей. Не знаю, как Вы, но я в этом отношении очень недоволен собою…
И вот – начал я с самого малого, с самого близкого. Никогда не был я пьяницею. Надеюсь, что не пьяница и Вы. Но ведь этого мало. В осторожном употреблении вина нет никакой красоты духовной. В полном воздержании есть такая красота, ибо оно ободряет других, дает им силу побеждать в себе даже крайнюю неумеренность, застарелую привычку к спиртным напиткам. Это я испытал на опыте. Пока я держался умеренности, все мои речи оставались гласом вопиющего в пустыне. Все со мной соглашались, никто не исправлялся. С тех пор, как я дал и исполняю обет трезвости, за мною пошли тысячи. Как мне не побуждать, не умолять каждого из Вас последовать моему примеру? Если мирянин, сельский учитель, затерянный в безвестной глуши, таким путем собрал около себя столько союзников, возбудил отголоски во всех уголках России, чего не могли бы достигнуть Вы, призванный проповедовать слово Божие на местах самых видных, призванный наставлять сотни и тысячи будущих пастырей? Подумайте об этом, и помогите: затмите мою ничтожную, одиночную деятельность дружною проповедью словом и делом, во имя Церкви, коей Вы должны быть лучшим украшением!
Да хранит Вас Бог.

***

IX.

22 Декабря
Любезный N.

С легкой руки графа Толстого, у современной молодёжи вошли в моду, и то более на словах, чем на деле, - некоторые, весьма немногие, христианские добродетели. Но Вы, конечно, согласитесь, что в числе их нет одной, которая называется смирением.
Что смирение есть добродетель капитальная, всякому христианину необходимая, об этом, в качестве богослова, Вы со мною спорить не станете. Но едва ли я ошибусь, предполагая, что в качестве юноши Вашего поколения, к этой добродетели Вы не питаете особого влечения, не упражняясь в ней, не испытывали на себе всего того, что она приносит человеку.
Смирение – величайшая сила. Безплодность прекрасных, благородных порывов большинства современных юношей происходит именно от недостатка смирения. Приносить великие жертвы, совершать громкие подвиги приходится редко, и они непосильны людям, не воспитавшим свою волю долгим рядом жертв мелких и темных, но ежедневных, ежечасных. Каждая из них ничтожна, но совокупность их и составляет исполнение долга христианской любви, и придает душе тот тон, при котором возможны и жертвы более великие, подвиги более высокие.
«Не вознесеся сердце мое, ниже вознесостеся очи мои; ниже ходих в великих, ниже в дивных паче мене» - сказал тот, кто победил Голиафа. Зову Вас на брань с врагом несравненно более коварным и сильным, чем неуклюжий Филистимлянин. Как же мне не проповедовать Вам смирение?
Вооружимся же им прежде всего, и начнем с ближайшего, мелкого, обыденного. Что может быть ничтожнее и легче отказа от рюмки водки? Однако же не побрезгуем и этим легким самоограничением. Постоянство в нем, как показывает опыт, приносит ближнему великую пользу. О вреде пьянства, физическом, нравственном, кажется, толковать мне с Вами нет нужды. Избавление ближнего от этого зла уже есть великое благодеяние. Но не есть ли также великое благословение, и для пастырей и для пасомых, возвышение служителей Церкви на степень живых примеров безпорочного жития и христианской любви?
От Вас зависит это возвышение. Помогите!

***

X.

22 Декабря
Любезный N.

При огромном большинстве наших сельских школ имеется лишь по одному учителю, учение же продолжается три года, и поэтому ученики распадаются на три класса, которые, приличия ради, принято называть «группами».
Я уже пятнадцать лет учу в сельской школе и заведую десятком других.
При этом я убедился, что заниматься двумя группами зараз – трудно, тремя же – невозможно. Занятие тремя группами зараз есть ложь. Одна из трех неминуемо, при таких условиях, предоставлена сама себе. Итак, при одном учителе, и без того краткое время учения в сельской школе сокращается на одну треть. Три года школьного учения в действительности сводятся к двум.
Иначе обстоит дело там, где священник действительно приходит на помощь учителю. Каждый раз, как батюшка займется с одной из трех групп, учитель имеет возможность заниматься плодотворно с двумя другими.
Но эти благоприятные условия встречаются редко. По большей части священники уклоняются от правильного посещения школы и предоставляют, de facto, преподавание Закона Божия учителям. Можете себе представить, каково это преподавание, даже, если учитель – человек религиозный и обладает нужными для него знаниями. Ведь давая урок по Закону Божию одной группе, учитель сплошь да рядом вынужден диктовать другой, а третью упражнять в счете!
Убедился я также в том, что во всяком приходе, мало-мальски нормальном, священник имеет время посещать школу почти ежедневно (либо утром, либо после обеда), ибо в учебный период священники избавлены от хозяйственных трудов.
Что же мешает священникам исполнять самую прямую, самую естественную из своих обязанностей, когда за исполнение ее они притом получают добавочное вознаграждение?
В огромном большинстве случаев ничто иное, как пьянство: нельзя и винить священников за то, что пьяными являться в школу они избегают; да и на другой день после попойки человеку не до учения.
Но есть и священники, которые приходят в школу пьяными, совершенно неспособными давать уроки: кричат, шумят, пугают детей… Не могу выразить Вам всего, что выстрадал я в течение моей школьной деятельности от подобных священников…
Подумайте о бедных детях. Они пришли в школу учиться, конечно, прежде всего, божественному. Но удовлетворить эту жажду божественного учения учителю физически невозможно: ведь он обязан в течение трех кратких зим научить их чтению, русскому и славянскому, каллиграфии, счету, правописанию… Священник же приходит в школу лишь для того, чтобы убедить их, что от священника ничему божественному не научишься. Вот где глубокий, тайный корень всякого отчуждения от церкви, всякого сектантства, всякого раскола.
Кто же может помочь этому горю, кто может предотвратить его в будущем, кроме начальников и наставников духовно-учебных заведений? Но обращаться к ним слишком поздно и поэтому напрасно. Вот почему я обращаюсь ко всем вам, еще не утратившим свою нравственную свободу, к вам, будущим наставникам духовного юношества, обращаюсь к Вам лично, сожалея лишь о том, что не знаю Вас близко, что не могу поэтому говорить с Вами достаточно убедительно, и умоляю Вас: помогите!

***

XI.

22 Декабря
Любезный N.

Одно из величайших сокровищ Православной Церкви – ее богослужение. Разумею не только незыблемый чин и текст его, записанный в наших богослужебных книгах, но также простой, величавый, высоко-художественный стиль исполнения, выработанный веками, свято хранимый преданием, особенно в хороших наших монастырях. К этой красоте мы привыкли, почти перестали ее замечать. Но она поражает иностранцев. Прочтите, что пишет по этому поводу Леруа-Болиё, далеко не сочувственно относящийся к нашей церкви. Да и каждый из нас присутствуя при богослужении католическом или протестантском не может не оценить громадного преимущества, и в отношении исполнения, богослужения православного.
И что всего более говорит в пользу нашего стиля богослужения, службы наши производят впечатление красоты и величия при средствах самых скромных, даже когда священник служит без диакона, даже когда весь клир состоит из одного человека, - что случается безпрестанно, при столь обыкновенном в наших селах минимальном причте.
Но, само собой разумеется, что при этом необходимо, чтобы этот единственный чтец и певец был исправен, чтобы он читал внятно и пел прилично. Но часто ли это бывает? Увы, если между священниками пьянство есть явление заурядное, то между причетниками трезвость есть исключение. Отсюда голоса, неспособные к внятному чтению и способные только к пению невыносимому. Отсюда неряшливость в пении и чтении, доходящая до безобразия. Отсюда, наконец, весьма часто полная невозможность для священника совершать божественную службу.
Распутная жизнь, нравственное огрубение наших причетников до того уронило их, в сущности, столь почтенную, в большинстве случаев безбедную должность, что во многих епархиях на ней исключительно остаются отброски духовного сословия, пьяницы безнадежные, коих плодят в таком ужасающем количестве наши духовно-учебные заведения.
Исправление таких несчастных трудно: в моей практике оно удавалось только при священнике, абсолютно трезвом. Гораздо легче предотвращение зла, которое не в руках моих и подобных мне проповедников трезвости, а в ваших, ибо корень зла в духовно-учебных заведениях, начиная с духовных училищ.
Ради сокровища, вверенного нам веками, ради миллионов, не имеющих иной духовной пищи, как наше дивное, неисчерпаемо-богатое поучениями и красотами богослужение – помогите!

***

XII.

22 Декабря
Любезный N.

За последние 5, 6 лет духовное начальство энергически работает над подъемом учительной деятельности нашего духовенства. Постоянно напоминается ему о необходимости церковной проповеди; непрестанно побуждается оно к ведению внебогослужебных собеседований.
Иные формы пастырского учительства предписаны быть не могут. Но эти иные формы несравненно важнее предписанных.
Сельские церкви наши, даже когда они полны, вмещают лишь незначительную долю своих прихожан; отсутствуют из них именно те, коим всего нужнее пастырские поучения. Уровень знаний большинства прихожан столь низок, что самая простая церковная проповедь им непонятна. Понимают ее лишь те из них, которые прошли через добрую начальную школу. Внебогослужебные собеседования в огромном большинстве сельских приходов средней и северной России – просто невозможны, ибо расстояния не позволяют приходить в церковь более одного раза в день. В этот же один раз – всенощная, обедня, различные требы поглощают до шести часов подряд, после коих и священнику и молящимся необходимы пища и отдых.
Но ведь каждый священник в течение года десятки раз посещает каждый из домов своего прихода для служб и треб, по делам хозяйственным… Во всяком доме предлагают ему водку. Если в первом он выпьет рюмку, весь смысл его объезда погиб. Ибо это обязывает его выпить рюмку и во втором, в третьем же доме всякий назидательный разговор становится невозможным, а в десятый – священник уже вносит неминуемый соблазн…
Не верьте тем лицемерам, которые говорят и печатают, будто крестьяне оскорбляются отказом священника от рюмки водки. Оскорбиться они могут разве предпочтением одного дома другим….
О, если бы вы знали, с какою радостию, с какою любовию, с каким благоговением встречается людьми простыми священник совершенно трезвый, произносящий в каждом доме слово назидания, самое неизбежное, самое простое – столь простое, что он не решился бы его произнести в церкви! Ведь не в составлении мудреных речей сказывается благодать учительства, присущая священству, а в том неотразимом действии, которое производит всякое искреннее слово назидания, сказанное священником! И лишь этими простыми, искренними беседами может научиться священник произносить и в церкви слова, доходящие до всех сердец!
Вот что внушайте будущим питомцам Вашим. Вот что важнее всех ваших риторик и гомилетик. И, прежде всего, ради Христа, научите их трезвости, которая одна дает возможность, постоянно, благовременне и безвременне, - назидать ближнего. Научить же трезвости детей и юношей так легко! Стоит только быть трезвым самому и искренно полюбить детей, которых поручит Вам Бог! – Да сохранит же Он Вас трезвым и добрым, ради будущего Вашего служения!

***

XIII.

22 Декабря
Любезный N.

Когда я говорю о пьянстве духовенства, многие возражают мне, что я преувеличиваю, что зло не так велико, как оно мне кажется, и что я напрасно так настойчиво указываю на порок, составляющий явление исключительное.
Трудно ответить на это возражение точными статистическими данными, по самому свойству этого порока, проявляющегося во всех возможных степенях: между умеренностию и пьянством нет определенных границ. Могу только сообщить Вам о результатах моего личного опыта в течение пятнадцати лет, всецело посвященных школьному делу.
Все школы, основанные мною, устроены при церквах и имеют характер церковный. Не располагая значительными денежными средствами и имея на руках школу, в которой учу сам, я вынужден ограничить мою деятельность кругом небольшим и определенным, а именно нашим благочинническим округом, заключающим в себе 13 приходов. При каждой из церквей этих приходов устроена школа, при одной даже две (для мальчиков и для девочек). Само собой разумеется, что устройство этих школ и руководство ими привело меня к самому близкому знакомству с местными священниками.
Вот некоторые из явлений, коих я был свидетелем в течение этих пятнадцати лет:
Отец N. N. был удален из своего прихода за укушение, в пьяном виде, одного из своих прихожан.
Отец N. N. был, по должном наказании, переведен в другой приход за пляску в кабаке и произнесении в церкви непечатных ругательств.
Отец N. N. умер от падения с лестницы во время драки с распутной женщиною. (Священник, говоривший слово на его отпевании, не мог прибрать иного текста, как: не судите, да не судимы будете).
Отец N. N. человек очень старый, в сущности добрый, но постоянно пьянствующий, в пьяном виде (даже в облачении!) приставал к женщинам (я был этому свидетелем!). Посещая школы (он был над ними наблюдателем), он заставлял учеников писать на школьной доске разные сальности… Переведен в другой приход.
Отец N. N., доныне священствующий, допился до того, что редко служит, и уже не раз с ним во время литургии делались припадки, заставляющие его прерывать начатое служение…
Вы видите – я привожу только случаи вопиющие. Умалчиваю о соблазнах менее крупных, но безпрестанно повторяющихся, умалчиваю о том, что творят причетники. Но должен добавить, что все сказанное мною бледнеет перед тем, что творится в ближайшем нашем соседстве, в епархии Тверской.
Все это ужасно, обо всем этом писать больно и стыдно. Но ведь пишу я не для печати, не для разглашения. Обо всем этом пишу лично Вам, потому что Вы можете, потому что Вы обязаны предотвратить подобные ужасы в будущем.
Неужели и в XX-ом веке будет возможен скорбный лист, подобный тому, который посылаю Вам ныне? Да не будет!
Но помните, что все эти безобразия, от коих краснеет бумага, на которой я пишу, могут и должны повторяться, пока наставники духовного юношества не станут для них примером добрых нравов, пока не перестанут лишать себя своею невоздержанностию всякого нравственного авторитета над своими питомцами; пока они не перестанут прививать им своим примером именно пьянство – единственный источник перечисленных мною ужасов, без пьянства в духовном сане немыслимых.
Итак, да поможет Вам Бог сделать эти ужасы для будущих питомцев Ваших – невозможными.

***

XIV.

23 Декабря
Любезный N.

Духовные Академии не только рассадники наставников и учителей будущего учащегося юношества духовного сословия. Прежде всего, призваны они воспитать цвет будущего нашего духовенства, белого и черного.
Быть может, Вы не имеете ни малейшего желания вступить в ряды последнего. Быть может, и никто из Ваших товарищей не помышляет ныне о монашестве. И, однако же, можно сказать с уверенностью, что некоторые из вас монахами будут, и ныне невозможно угадать, будете ли Вы лично в их числе, или нет. Дело в том, что жизнь гораздо чаще, чем Вы думаете, приводит к желанию отречься от ее суеты, и что в Вашем воспитании есть элементы, предрасполагающие к такому ограничению, ныне для Вас, вероятно, преждевременному. Далее многие из вас примут священство. Принятие же священства – этого никогда не следует забывать – есть обет, на случай вдовства, фактического монашества. Цвет нашего монашества – вся наша высшая духовная иерархия, вышла и впредь будет выходить из наших Академий. Множество из самых выдающихся наших иерархов были приведены к монашеству не призванием, сложившимся с юных лет, а перстом Божиим, путем вдовства.
Веду я эту речь к тому, чтобы напомнить Вам, что от духа, нравственного строя наших Академий зависит не только будущность нашего белого духовенства, но и будущность нашего монашества, наших монастырей.
Современные монастыри не пользуются сочувствием нашей молодежи, учащейся в Семинариях и Академиях. Но это, конечно, не мешает Вам сознавать громадное значение этих монастырей в прошлом и возможность столь же громадного их значения в будущем. Не можете Вы отрицать и в настоящем великого значения таких обителей, каковы Валаам и Оптина пустынь.
Таких монастырей очень мало. Число же монастырей заурядных значительно и ежегодно увеличивается.
Не приходило ли Вам на мысль, какая громадная дремлющая сила – эти монастыри, рассыпанные по всей России, и ныне, при всем своем несовершенстве, неотразимо привлекающие сердца одною красотою своего богослужения да нравственною высотою немногих истинных иноков? Не задумывались ли Вы над тем, как должна возрасти эта сила в самом ближайшем будущем, когда русский народ будет поголовно грамотным, следовательно, не будет и безграмотных монахов?
Одиночная деятельность о. Никона, того скромного монаха Сергиевой Лавры, который написал около 600 «Троицких Листков» и распространил их в количестве сорока миллионов, есть лишь слабый образчик той коллективной просветительской деятельности, которая предстоит нашим монастырям.
Но думаете ли Вы, чтобы такая деятельность была бы возможна без нравственного подъема и очищения нашей монастырской жизни? Думаете ли Вы, чтобы русский народ продолжал стремиться к нашим обителям, когда Евангелие будет во всех руках, если на этих обителях не почиет отблеск евангельской чистоты? Полагаете ли Вы, что такое возрождение наших монастырей, настоятельно необходимое, может совершиться помимо самых образованных, самых сознательных представителей монашества, которые могут выйти только из Вашей среды.
Блюдите, возвышайте нравственный строй этой драгоценной среды, чтобы могли в ней зарождаться и крепнуть монахи истинные, а не монахи карьеристы. Эти истинные монахи – цвет нашей Церкви, соль нашей земли. Только с умножением их умножаются и обители, подобные Оптиной пустыни и Валааму. Громадное влияние первой из этих обителей на высшие образованнейшие классы нашего общества Вам известно. Известно ли Вам влияние Валаама на людей более простых и темных? Известно ли Вам, что на Валааме соблюдается абсолютная трезвость, и что этим именно сохраняется то благоухание святыни, коим дышит жизнь скромных монахов этого монастыря? Что значат все наши общества трезвости в сравнении с этим примером, сияющим пред глазами безчисленных богомольцев, из всех краев России! Ибо тут, в художественной цельности является соединение трезвости, целомудрия, трудолюбия, смирения, благотворительности, жизнь в Боге и для Бога.
Итак, помните, что всякий Ваш нравственный подвиг, всякий Ваш шаг к усовершению нравственному имеет значение, нравственно более широкое и важное, чем личное Ваше преуспеяние духовное. И это относится и к тем из вас, коим, быть может, предстоит поприще самое скромное. Ибо лишь из совокупности личных усилий каждого из вас над самим собою может создаться тот строй и дух академической жизни, который нужен, чтобы воспитать деятелей великих. – Да хранит Вас Бог и укрепит Вас в искании и осуществлении добра!

***

XV.

23 Декабря
Любезный N.

В благословенной Италии, где около каждого дома вьются виноградные лозы, где всякий зажиточный земледелец пьет свое вино – пьянство почти неизвестно. Я провел целую зиму в Риме, не в нынешней шумной столице Италии, а в прежнем, папском Риме, величавом и безмолвном, - и ни разу не встретил на улицах пьяного человека. Причина тому понятна. Виноградное вино – там предмет домашнего производства. Домашнее вино, очень вкусное, содержит столь мало алкоголя, что, принятое в количестве, не обременяющем желудка, оно производит лишь легкое возбуждение, сравнимое скорее с ободряющим действием чая или кофе, чем с одуряющим действием водки, - и сообразно с свойствами этого легкого вина сложились вкусы и привычки населения.
Совсем иное у нас. Чистые виноградные вина в России – предмет высочайшей роскоши. Собственно доступны нам в чистом виде только вина крымские и бессарабские. Но эти вина, действительно чистые, довольно дороги и притом относятся к винам крепким (они занимают средину между винами испанскими и столовыми винами французскими). Что же касается до тех вин, якобы иностранных и виноградных, которые продаются повсюду по ценам до двух рублей за бутылку, то это ничто иное, как водка, разнообразно разбавленная, подслащенная и подкрашенная, к коей подбавлено ради букета лишь малое количество виноградного вина, обыкновенно кавказского. Даже высокие сорта иностранных вин доходят до нас с довольно значительною примесью водки, которая подбавляется не только для прочности, но и для удовлетворения русских вкусов и привычек.
Из этого следует, что громадное большинство русских людей, не только низших, но и средних классов, из спиртных напитков пьет только водку, пьет несомненный яд, в самых малых приемах на человека непривычного действующий вредно и в физическом отношении, и в нравственном, неотразимо расслабляя волю.
Вот почему я настаиваю для людей молодых, находящихся в периоде, в коем слагается и крепнет воля, на абсолютной трезвости. Вот почему я предлагаю срочные обеты трезвости, периодически возобновляемые: за человеком для того, чтобы окрепла его воля, должна быть оставлена разумная мера свободы. Вполне допускаю возможность умеренного, безвредного употребления спиртных напитков: примеры его у всех на глазах. Но отрицаю эту возможность для людей, с волею не окрепшею, с характером не сложившимся. Они не в силах противостоять расслабляющему действию первой рюмки вина; за этою первою рюмкою всегда может последовать вторая, третья и десятая. Опасность эта уменьшается с годами, с нравственным ростом человека. Но она никогда не исчезает вполне. Вот почему считаю полное воздержание делом благим и для людей взрослых и зрелых, особенно для тех, которые призваны руководить другими, воспитывать их и назидать, т.е. для учителей, для духовенства, для родителей. До этого убеждения довела меня долгая педагогическая деятельность, долгое общение с учителями и священниками, долгая жизнь, протекшая в самых разнообразных общественных сферах. Могу ли не поделиться этим убеждением с Вами, будущим пастырем и учителем?
Итак, прочтите терпеливо мои безсвязные писания. С Вами говорит человек, от души желающий Вам добра.