БОЖЕ, ЦАРЯ ХРАНИ... (Возвращаюсь к теме) |
«Бесы сладострастия» Петра Великого
Он бесстрашно вводил в России новые традиции, прорубая «окно» в Европу. Но одной «традиции», наверное, могли бы позавидовать все западные самодержцы. Ведь, как известно, «жениться по любви не может ни один король». Но Пётр Великий, первый российский император, смог бросить вызов обществу, пренебречь невестами дворянского рода и принцессами западноевропейских стран и жениться по любви.
Впрочем, первая женитьба будущего императора скорее была не совсем по любви. Невесту 16-?летнему Петру подыскала мать, чтобы сын освободился от опеки сестры Софьи, и настала пора его правления. Дело в том, что в те времена юноша становился взрослым после женитьбы. Выбор царица остановила на Евдокии Лопухиной, по отзыву современника, «принцессу лицом изрядную, токмо ума посреднего и нравом несходного своему супругу». Очевидно, все это и стало причиной того, что уже через месяц после свадьбы Петр оставил Евдокию и отправился в Переяславль-Залесский на Плещеево озеро. Сохранилось несколько писем Евдокии к Петру и ни одного его ответа. Евдокия обращалась к нему с нежными словами: «Здравствуй, свет мой, на множество лет. Просим милости, пожалуй, государь, буди к нам, не замешкав. Женишка твоя Дунька челом бьет». Последующие письма уже полны тоской жены, знающей о новом романе мужа. Не изменило положение и рождение сына, названного в честь деда Алексеем. Евдокия через какое-то время удалилась в Суздальский монастырь, где провела 18 лет.
|
|
БОЖЕ, ЦАРЯ ХРАНИ... 2 |
ЧТО СТАЛОСЬ С ИМПЕРАТОРОМ АЛЕКСАНДРОМ I ?
Александр I оставил заметный след в истории России. Но до сих пор существует одна тайна, не дающая покоя историкам. Тайна его смерти…
Известно, что Александр I по собственной воле хотел отречься от престола. Почему? Может быть, потому, что император, прекрасно знавший о заговоре будущих декабристов, никогда не решился бы расправиться ни с одним из них. Ведь среди заговорщиков у него было много друзей — людей, которых он не просто уважал, но любил.
|
|
БОЖЕ, ЦАРЯ ХРАНИ... 3 |
Лжепетр
Стефан Занович родился в Албании. Отец его, Антоний Занович, в 1760 году переселился в Венецию, где нажил большое состояние, торгуя туфлями восточной выделки. Сыновья его, выросшие в Венеции, получили впоследствии хорошее образование в Падуанском университете. В 1770 году Стефан Занович и его брат Примислав отправились путешествовать по Италии и, встретив во время этого путешествия некоего молодого англичанина, обыграли его шулерским образом на 90 000 фунтов стерлингов. Родители проигравшегося юноши не захотели платить Зановичам такой огромный карточный долг. По их жалобе возникло уголовное дело, которое кончилось тем, что братья Зановичи, как игроки-мошенники, были высланы из великого герцогства Тосканского и им запретили появляться там когда-либо. В 1770–1771 годах Зановичи странствовали по Франции, Англии и Италии, охотясь за счастьем за игорными столами. В Венеции, совершив крупное мошенничество, им удалось улизнуть из тюрьмы, а вместо них венецианская прокуратура велела палачу публично на площади Святого Марка повесить их портреты.
|
|
БОЖЕ, ЦАРЯ ХРАНИ... 4 |
ИВАН III ВЕЛИКИЙ
В правление московского князя Ивана Третьего, прозванного в наших летописях Великим, были разрешены две важнейшие национальные задачи, составлявшие весь смысл предшествовавшей русской истории, было завершено собирание русских земель вокруг Москвы и был положен конец двухвековой татарской зависимости. За сорок лет, в течение которых Иван находился у власти, Русское государство претерпело такие значительные перемены, что уже современники ясно осознавали переломный характер его правления, которое началось фактически в одной стране, а закончилось совсем в другой. Ивана Великого, таким образом, с полным правом можно назвать последним князем удельной Руси и первым государем единой России. В 1462 г, когда умер старый московский князь Василий Темный и престол перешел его 22-летнему сыну Ивану, Русская земля распадалась на множество мелких и крупных политических миров, независимых друг от друга, и среди этих миров Московское княжество было даже не самым крупным и не самым многолюдным.
|
|
КТО КОНЧИЛ ЖИЗНЬ ТРАГИЧЕСКИ... Олег Янковский. "Улыбайтесь, Господа.." |
Олег Янковский. "Улыбайтесь, Господа.."
Источник
Олег Иванович Янковский (23 февраля 1944, Джезказган — 20 мая 2009, Москва) — советский, российский актёр театра и кино, режиссёр, народный артист СССР (1991), лауреат Государственной премии СССР (1987), Государственной премии Российской Федерации (1996, 2002).
Наибольшую известность актёру принесла работа в фильмах «Щит и меч», «Служили два товарища», «Тот самый Мюнхгаузен», «Полёты во сне и наяву», «Ностальгия». На театральной сцене его самыми яркими работами стали роли в спектаклях «Идиот» Ф. М. Достоевского, «Синие кони на красной траве» М. Ф. Шатрова, «Оптимистическая трагедия» Вс. В. Вишневского, «Чайка» А. П. Чехова, «Шут Балакирев» Г. И. Горина.
|
|
КТО КОНЧИЛ ЖИЗНЬ ТРАГИЧЕСКИ... МАРИНА ЦВЕТАЕВА... |
Поэт, чтобы прославить храм, сжигает себяИз книги судеб.  Про Поэта Марину Цветаеву написано так много, что в тысячный раз писать новую биографию было бы глупо. Зато при жизни слово в печати Марине Ивановне давали не так уж часто. Поэтому пусть на этой странице она расскажет о себе сама...
Родилась 26 сентября 1892 г., в Москве. Отец – Иван Владимирович Цветаев – профессор Московского университета, основатель и собиратель Музея изящных искусств (ныне Музея изобразительных искусств), выдающийся филолог. Мать – Мария Александровна Мейн – страстная музыкантша, страстно любит стихи и сама их пишет. Страсть к стихам – от матери, страсть к работе и к природе – от обоих родителей.
Первые языки: немецкий и русский, к семи годам – французский… Любимое занятие с четырёх лет – чтение, с пяти лет – писание. Всё, что любила, – любила до семи лет, и больше не полюбила ничего. Сорока семи лет от роду скажу, что всё, что мне суждено было узнать, – узнала до семи лет, а все последующие сорок – осознавала.
…В 1910 г., ещё в гимназии, издаю свою первую книгу стихов – «Вечерний альбом» – стихи 15, 16, 17 лет – и знакомлюсь с поэтом М. Волошиным, написавшим обо мне первую (если не ошибаюсь) большую статью. Летом 1911 г. еду к нему в Коктебель и знакомлюсь там со своим будущим мужем – Сергеем Эфроном, которому 17 лет и с которым уже не расстаюсь. Замуж за него выхожу в 1912 г.
В1912 г. выходит моя вторая книга стихов «Волшебный фонарь» и рождается моя первая дочь – Ариадна...
С 1912 по 1922 г. пишу непрерывно, но книг не печатаю. Из периодической прессы печатаюсь несколько раз в журнале «Северные записки».
 С начала революции по 1922 г. живу в Москве. В 1920 г. умирает в приюте моя вторая дочь, Ирина, трёх лет от роду. В 1922 г. уезжаю за границу, где остаюсь 17 лет, из которых 3 с половиной года в Чехии и 14 лет во Франции. В 1939 г. возвращаюсь в Советский Союз – вслед за семьей и чтобы дать сыну Георгию (родился в 1925 г.) родину.
Это было написано в январе 1940 года.
«Никто не видит – не знает, – что я год уже (приблизительно) ищу глазами – крюк... Я не хочу – умереть, я хочу – не быть».
Строки из дневника, сентябрь 1940 года.
До августа 1941-го остаётся меньше года…
Духов день
В моей памяти – унесённая жизнью фотография четырёхлетней Муси, двухлетней Аси. Большелобое, круглое лицо старшей, на котором вспыхивают мне зеленью в сером тоне фотографии глаза Марины, взрослый взгляд на детском лице, уже немного надменный сквозь растерянность врождённой близорукости. И лицо рядом – младенчественное, детские губы, своей мягкостью оттеняющие твёрдый, волевой абрис тех, волосы – чуть вьющийся пушок. Родственное сходство черт…
Таксист-москвич, хороший парень, спасибо ему, быстро помог разыскать цветочный рынок. И вот девять тёмно-красных роз, каждая с кулак величиной, у меня в руках.
Дом на улице Б. Спасской, где живёт А.И. Цветаева. Спрашиваю входящую в подъезд пожилую женщину, чтобы ещё раз проверить, правильный ли у меня адрес.
– Здесь проживает Анастасия Ивановна Цветаева?
– Не знаю, хотя живу здесь давно.
Поднимаюсь по лестнице и думаю о том, что в таких вот домах вряд ли можно знать соседей. Каждый отдельно. На площадке во всех дверях – «глазки». У Анастасии Ивановны? Нет. Квартира номер 56 – без внутреннего наблюдения…
 Звоню, и через минуту меня приглашает войти маленькая, щупленькая, седоволосая женщина с очень приветливым лицом и добрыми глазами.
– Это Вам.
– Вы очень любезны, молодой человек. Сейчас я схожу на кухню за водичкой, а Вы пока подрежьте их (подаёт мне ножницы).
Я отчекрыжил половину длины черенков, видимо, от волнения.
– Зачем же Вы так, они ведь тоже жить хотят…
Я в растерянности. Анастасия Ивановна ставит розы в банку, затем приносит ещё одну и ставит туда обрезанные черенки.
–Ну что Вы так перепугались, – я выглядел, видимо, не лучшим образом,– Вы же не девица, чтобы знать все тонкости обращения с цветами. А розы знатные.
Прихожу в себя и начинаю торопливо говорить. Анастасия Ивановна просит меня:
– Не говорите как господин Луначарский. Он говорил внятно, но с такой быстротой, что за ним ни одна стенографистка не успевала записывать. 160 слов в минуту. Быструю речь я не понимаю. – И вдруг, круто изменив тему. – Вы моё что-нибудь читали или Маринино?
– Читал.
– Хорошо.
– Мне хочется подарить Вам эти фотографии. – Я подаю фотографии Д.С. Лихачёва, Б.Н. Ельцина и А.А. Собчака. – Мне довелось с ними встретиться.
Анастасия Ивановна внимательно их рассматривает, размышляя, затем, остановившись на фотографии Ельцина, говорит:
– Блаженная княжна Евдокия Георгиевна Вяземская (она прожила 120 лет, в 100 лет выкопала колодец), когда её спрашивали, как надо общаться с меньшими людьми, с крестьянами и т.д., отвечала так: мягче, да лучше. Он (Ельцин), видимо, этого не понимает. И глаза, даже когда смеётся, у него открытые. – Некоторое время помолчав, продолжает, показывая на портрет Горбачёва на стене.
– Неужели судьба России в руках этих двух людей? Этот (Горбачёв) думает лукавить. Другой думает подавлять, видимо. А третий (Д.С. Лихачёв) размышляет и горюет.
Я сравниваю только что услышанные характеристики известных людей с собственным мнением о них.
– Ельцин… Я так много про него слышала… Я думала… Не знаю, моё мнение, может, неправильное. С Горбачёвым они не очень?
– По-видимому.
– Горбачёв, мне кажется, культурнее…
– Они не должны быть противниками.
– Поживём – увидим. Я пожила много и видела много. Вот вспоминаю, как в Царское Село к Государю прибыли представители будущего Временного Правительства и просили Его об отречении от престола. Это было 2 марта 1917 года. Он сказал им очень короткую фразу: «Вы думаете, будет лучше?..» Взял перо и подписал за себя, за сына и за брата.
Через месяц Марина Цветаева пишет стихи «Царю – на Пасху».
 ...Уже вернувшись домой, перечитывая стихотворения Марины Ивановны, нашёл произведение, созвучное воспоминаниям Анастасии Ивановны. Сёстры разговаривают – через 70 с лишним лет. И звучит, звучит вечный голос старшей. Это стихи – «Царю – на Пасху», написанные через месяц после событий, о которых говорила моя пожилая собеседница.
Вечный голос
Настежь, настежь
Царские врата.
Сгасла, схлынула чернота.
Чистым жаром
Горит алтарь.
– Христос Воскресе,
Вчерашний Царь!
Пал без славы
Орёл двуглавый.
– Царь! – Вы были неправы.
Помянет потомство
Ещё не раз –
Византийское вероломство
Ваших ясных глаз.
Ваши судьи –
Гроза и вал!
Царь! Не люди –
Вас Бог взыскал.
Но нынче Пасха
По всей стране.
Спокойно спите
В своём Селе,
Не видьте красных
Знамён во сне.
Царь! – Потомки
И предки – сон.
Есть – котомка,
Коль отнят трон.
А ещё через два дня написано стихотворение-молитва.
Вечный голос
За Отрока – за Голубя – за Сына,
За царевича младого Алексия
Помолись, церковная Россия…
Ласковая ты, Россия, матерь!
Ах, ужели у тебя не хватит
На него – любовной благодати?
…Анастасия Ивановна вздыхает, имея в виду царскую семью.
– Тем не менее, их всех истребили. – И после паузы. – А вот они весело смеются… Ну, посмотрим… Не болеет? (Это о Ельцине).
– Вроде нет. Подвижный, лёгкий. Как Вы себя чувствуете?
– Приехала из Переделкино из Дома творчества настолько больная, что в Троицу не смогла пойти в церковь. Надеюсь пойти завтра. Завтра Духов День.
– Максимилиан Волошин, кажется, родился в Духов День?..
– Да, и это очень подходило к его биографии.
 Анастасия Ивановна умолкает, а я думаю о том, что биография Волошина – это для нас история, а для Анастасии Ивановны – своя жизнь.
Вот как она описала первую встречу с коктебельским философом:
«Он стоял и так глубоко улыбался, как не умеют улыбаться люди. Молчал, голову набок, смотрел и радовался. Всё понимал, входя в душу непонятно, неповторимо, и я поняла, почему, ещё подъезжая к его дому, я сбросила с плеч тяжесть: в этом доме жил Добрый дух».
Теперешний дом Анастасии Ивановны, эта единственная, совсем маленькая комната, вмещает многое. В фотографиях, картинах, записках, в памяти живёт дом её детства. Дом профессора Ивана Владимировича Цветаева – основателя Музея изобразительных искусств.
Это писала Марина Цветаева:
«Года за два до открытия музея отцу предложили переехать на казённую директорскую квартиру, только что отстроенную. “Подумайте, Иван Владимирович, – соблазняла наша старая экономка Олимпиевна, – просторная, покойная, все комнаты в ряд, кухня тут же – и через двор носить не нужно, электричество – и ламп наливать не нужно, и ванна – и в баню ходить не нужно, всё под рукой… А этот – сдать…” “Сдать, сдать! – с неожиданным раздражением отозвался отец. – Я всю жизнь провёл на высокой ноте! – И уже самому себе отъединенно. – В этом доме родились все мои дети… Сам тополя сажал… – и совсем уже тихо, почти неслышно, а для экономки и вовсе непонятно. – Я на это дело положил четырнадцать лет жизни… Зачем мне электричество?!.. ”»
Хочется цитировать ещё:
«Думала ли красавица меценатка, европейски известная умница, воспетая поэтами и прославленная художниками, княгиня Зинаида Волконская, что её мечту о русском музее скульптуры суждено будет унаследовать сыну бедного сельского священника, который до двенадцати лет и сапогов-то не видал…»
 – Мои прадед и дед были священниками. Жена деда, моя бабушка, умерла в 30 лет, оставив ему четырёх сыновей. Старший тоже стал священником, второй сын – мой отец, третий работал на народном просвещении, а четвёртый, младший, как и отец, – профессор русской истории.
– Род Цветаевых очень много сделал для сохранения и развития культуры в России.
– Моё дело – писать об этом, с Божьей помощью я ещё могу писать. Не оскудеет рука дающего. Не оскудеет. Но музей этот носит имя Пушкина. Пушкин достаточно велик, и этот музей ему ничего не прибавит. Вопрос о переименовании уже ставился, об этом немало писали. Вы знаете, я надеюсь, что, может быть, ещё до моей смерти музей назовут папиным именем.
Совсем маленькая комната. Всю жизнь своей хозяйки вмещает она. Здесь сам воздух пахнет историей. Но не только прошлым дышат стены. Новая цветущая ветка бьёт в окно жизни.
– Это рисовала моя праправнучка Оля Мещерская. Сейчас она живёт с матерью в Америке. В четыре года она потребовала мольберт и – маленькая такая – писала большие картины! – Анастасия Ивановна говорит с любовью и гордостью. – С пяти лет у неё были персональные выставки. Вот здесь две её работы, которые она сделала семи лет. Сейчас ей тринадцать.
Разговор возвращается к Марине.
– Анастасия Ивановна, за границей собираются издавать, а, может, уже издали шеститомное собрание Марины Цветаевой. А у нас?
– Недавно через прессу я сделала обращение к издательствам, в котором говорила о необходимости издавать полное собрание сочинений Марины.
– Это она завещала свои архивы ЦГАЛИ с условием публикации их в двухтысячном году?
– Не она. Дочь. И мне довольно удивительно знать, что в нашей стране законы позволяют дочери запретить издавать наследие матери.
 В 1992 году, 9 октября, Марине исполнится 100 лет…
– Ваша последняя встреча с Мариной была в Париже?
– Да. Об этом я написала в своих «Воспоминаниях».
«Париж приближается. Его свинец, серебро, перламутры – тучи, лучи, дымки над маревом крыш – подступает всё ближе, тая вширь, разливаясь и разбегаясь – навстречу летящему поезду.
…Avenue Jeanne d`Arc, 2.
Подъезд. Лестница. Через три ступени. Но рука не успела дотянуться к звонку – дверь уже открывается навстречу, два лица обозначаются в сумраке входа. Узнаю Маринины черты – в верхнем; но сразу, точно кто подкосил ноги – я уже в три погибели, на корточках перед Муром. Как невероятно хорош! Русые кудри, крупная голова – маленький великан! Как похож на мать!..»
– Тогда мы все переболели скарлатиной, и Марина тяжелее всех. И больше мы не виделись. Последние мои им слова: «Приезжайте в Россию!» А потом мы переписывались. Но можно ли было без оглядки писать во время Сталина?! Так что переписка была ограничена.
…Они приехали в Россию, в Москву. Началась война, и при первой же возможности она эвакуировалась в Елабугу. Её сын Мур, Георгий, ходил на крыши домов тушить зажигательные бомбы. Марина любила его больше жизни и всё время боялась – придёт ли он сам или его принесут. «Если бы я узнала, что он убит – я бы, ни минуты не медля, бросилась бы из окна».
Она против воли вывезла его из Москвы. Но он бунтовал. Он не хотел жить в Елабуге… Он грубил. Марина переносила его грубости замерзшим материнским сердцем. Она была человек гордый, но очень многие говорят, что «она его рабски любила»: «Пока я нужна, я буду жить».
Последним решающим толчком была угроза Мура, крикнувшего ей в отчаянии:
«Ну, кого-нибудь из нас вынесут отсюда вперёд ногами!»
В этот час и остановилась жизнь.
…Меньше всего я возлагаю вину за смерть Марина на Мура… Я слишком отчетливо понимала жгучий узел, связавший их двух! И можно ли обвинить человека в шестнадцать лет за слепую страсть поступков и слов?!
Марина признавала Бога безусловно, у неё есть даже целый цикл стихов «Бог». Она любила Христа, любила Божью матерь, но она не была близка к церкви. Церковь запрещает самоубийство, ведь жизнь человека в руках Божьих. Если бы она ходила в церковь, каялась, исповедовалась, причащалась, то, возможно, сумела бы пережить этот кризис.
 – Анастасия Ивановна, даже в третьем издании «Воспоминаний» Вы пишете, что «лето 1943 года, в разгар войны, я была на Дальнем Востоке». И всё. А ведь там Вы были в ссылке.
– В журнале «Москва» печатается мой роман. В нём описываются события тех лет, люди, познакомившиеся в этапном поезде, а этап был 17 дней, и познакомиться довольно близко было время. Они живут и работают. Всё, о чем я пишу, не выдумано, а было на самом деле. Писала я в лагере, рукопись чудом уцелела. Два года назад я с моим литературным секретарём многое добавила, доработала. Потому что о многом писать было нельзя. Теперь роман идёт и называется «Амур. Любовь».
Думаю, Анастасия Ивановна простит мне довольно частые отступления, обильные цитаты – да и как обойтись без них?! Часы, проведённые в её квартире, одухотворены десятилетиями жизни – многотрудной, наполненной болью и светом. Светом космических озарений, пророчеств, страсти, любви, нежности, ненависти, пульсирующих в стихах Марины Ивановны.
Я бы, конечно, мог привести множество бытовых подробностей, милых, смешных деталей, прерывавших наш разговор.
К примеру, Анастасия Ивановна покидала меня, чтобы в точно обозначенный, одной ей известный срок… съесть диетическую кашу. Или поведать о том, как она учила меня готовить различные блюда из картофеля: «Первым делом, мил человек, нужно непременно избавиться от зловредных, всепроникающих химикатов…»
Но, поразмыслив, решил не живописать эти и другие отступления от главного. А главное, без сомнения, – стихи Марины Ивановны и воспоминания о ней Анастасии Ивановны.
Ну а что касается пророчеств, то вот одно из них, относящееся к 1913 году. Марина Цветаева написала стихотворение, которое я сейчас процитирую, в Коктебеле. И вновь – перекличка времён, имён, судеб. Ведь в Коктебеле долгие годы жил и работал Максимилиан Волошин.
Вечный голос
Моим стихам, написанным так рано,
Что и не знала я, что я – поэт,
Сорвавшимся, как брызги из фонтана,
Как искры из ракет,
Ворвавшимся, как маленькие черти,
В святилище, где сон и фимиам,
Моим стихам о юности и смерти
– Нечитанным стихам! –
Разбросанным в пыли по магазинам
(Где их никто не брал и не берёт!),
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черёд.
 – «Несмотря на жизнь», Вам удалось сохранить ту «высокую ноту», характерную для рода Цветаевых.
– Не надо терять духа. Это от слова душа. Бездуховная жизнь всегда чревата преступлением. Я думаю, что современные верующие молодые люди – хорошие нормальные люди. А вот те, у кого нет веры, кого воспитала наша страна, лишив их этой веры, лишив их Бога и не дав ничего взамен – трудные и, может быть, опасные. Но надежды терять не надо. Священники, знающие молодёжь по исповедям, говорят, что есть, есть новая светлая Россия.
Я получаю много писем, стараюсь ответить всем, но не всегда это удаётся. Вот целая пачка свежих писем, а заняться ими смогу не скоро. Через три дня уезжаю в Эстонию. Сегодня машинистка сдала мою работу. Называется «Моя Эстония», как раньше «Моя Сибирь». В Эстонии я провела в общей сложности 23 лета. Теперь еду туда с намерением издать рукопись в новом журнале «Радуга». В Эстонии у меня есть друзья.
– Анастасия Ивановна, Вы знаете языки, а занимались ли Вы переводами?
– Французский и немецкий я знала с детства. Так нас воспитывали родители. Потом выучила английский. Заниматься испанским стала в лагере. Благо, что были нужные книги. В сорок пять начала писать стихи на английском. Вероятно, выйдет сборник моих русских стихов, но их я писала уже после английских. Ещё в 1937 году у меня возникла идея: к юбилею М.Ю. Лермонтова в 1941 году перевести на английский стихи его смертного года. Перевести рифмованно, тем же размером. Первые переводы понравились многим специалистам. Но затея рухнула. Меня арестовали, осудили на 10 лет и вывезли из Москвы.
– Сохранились ли эти переводы?
– Всё, что я писала до 43 лет, всё пропало. Пытаюсь отыскать, но увы… Духом не падаю. Может быть, действительно, рукописи не горят…
– Спасибо, Анастасия Ивановна, дай Бог Вам здоровья.
Мне хочется, чтобы так оно и было. Чтобы не было в доме у Анастасии Ивановны Цветаевой после моего ухода, как в стихотворении её великой сестры.
Вечный голос
Вот и уходят. Запели вдали
Жалобным скрипом ворота.
Грустная, грустная нота…
Вот и ушли.
Мама серёжки сняла, – почему?
И отстегнула браслеты,
Спрятала в шкафчик конфеты,
Точно в тюрьму.
Красную мебель, отраду детей,
Мама в чехлы одевает…
Это всегда так бывает
После гостей!
Борис Смоль,
спецкор-45
Первоисточник: «45-я параллель», сентябрь 1990 года –
этот текст с тех пор нигде (!) не воспроизводился…
Послесловие. Прохожий, остановись!
(несколько слов о героях этого материала)
 Анастасия Ивановна Цветаева (Ася), 1894–1993.
Обе сестры родились в сентябре по старому стилю: Марина – 26, а Ася – 15.
«Наши с Мариной голоса были настолько похожи, что старшая сестра из соседней комнаты не отличала, кто говорит, и голоса, и интонации были одинаковые», – вспоминала Анастасия Ивановна. Поэтому можно сказать, что Борису Смолю посчастливилось услышать голос сразу двух сестёр.
 Марина и Ася были очень близки: все ранние годы они провели вместе, даже влюбились в одного молодого человека, и вместе же, в унисон, читали стихи Марины, произведя своим чтением фурор осенью 1911-го…
После революции для обеих сестёр наступило ужасное время. В 1917-м умерли от болезней муж Анастасии, М.А. Минц, и её сын Алёша; в 1920-м от голода умерла трёхлетняя Маринина дочь, Ирина.
 В 1922 году Марина Ивановна с дочерью Алей уехали за границу. В 1927-м Анастасии Ивановне удаётся съездить в Европу, и во Франции она в последний раз в жизни видится с сестрой. В сентябре 1937-го Анастасию Цветаеву арестовывают и отправляют на Дальний Восток. О смерти Марины она узнаёт только в 1943-м.
Свобода вернулась к Анастасии Ивановне только после смерти Сталина, а с 1959-го она получила возможность вернуться в Москву, писать, публиковаться.
Анастасия Цветаева скончалась 5 сентября 1993, год не дожив до своего столетия. Как вспоминает её внучка, Ольга Трухачёва, Анастасия Ивановна «уходила в полном разуме. В тот день по радио шла передача о семье Цветаевых. Когда передача закончилась, бабушка умерла. Последние её слова: «Оля, зачем…» Дальше я не расслышала».
Георгий Сергеевич Эфрон (Мур), 1925–1944. Родился в Праге, первые 14 лет жизни провёл во Франции. В 1939-м переезжает в Россию, где на его глазах арестовывают сестру и отца. Через два года, когда Муру было 16 лет, он остаётся сиротой. После смерти матери Георгий уезжает из Елабуги и останавливается у Асеевых, но уже через 6 дней оказывается в доме-интернате. Через месяц Мура эвакуируют в Ташкент, где он живёт один.
В 1944-м Георгия Эфрона призывают на фронт, и он попадает в штрафбатальон, как сын репрессированного отца. После боя под деревней Друйка (Белорусь) в книге учёта полка было записано: «Красноармеец Георгий Эфрон убыл в медсанбат по ранению 7.7.44 г.». Это – последнее свидетельство о его жизни. Муру было 19 лет.
Ариадна Сергеевна Эфрон (Аля), 1912–1975. Родилась в Москве, с самого раннего возраста была страстной почитательницей творчества матери, сама писала стихи и вела дневник. С 10 до 13 лет жила в Чехии, с 13 до 25 – во Франции. В Париже получила отличное художественное образование, работала в журналах писателем, переводчиком и иллюстратором. В 1937-м возвращается в СССР. Через два года – первый арест. Двадцатисемилетняя Ариадна Эфрон осуждена за шпионаж на восемь лет лагерей. В 1947-м Ариадну освобождают, но через два года она опять арестована и приговорена к пожизненной ссылке. В 1955-м реабилитирована и возвращается в Москву. Последние двадцать лет своей жизни трудилась над подготовкой к изданию работ матери, занималась переводами, писала стихи.
Марина Ивановна Цветаева (Муся), 1892–1941.
Здесь можно добавить многое… или просто закончить её словами:
«Герострат, чтобы прославить своё имя, сжигает храм. Поэт, чтобы прославить храм, сжигает себя».
Наталья КрофтсМарт-2011
Сидней
Иллюстрации:
фотографии Марины и Анастасии Цветаевых разных лет;
Сергей Эфрон и Марина Цветаева;
рисунки и скульптурные изображения Марины Ивановны;
обложки и титульные листы некоторых прижизненных изданий Поэта;
автограф АИ из ежемесячника «45-я параллель»
«45»: В подготовке этой публикации участвовали многие люди. Отдельная благодарность – Вячеславу Лобачёву (Москва), Марии Кристалинской (Ставрополь), Татьяне Литвиновой (Ставрополь) и Наталье Крофтс (Сидней)… Увы, и героини материала «Духов день», и автора беседы с ней уже нет с нами…
|
Взято: ПОЭТИЧЕСКИЙ АЛЬМАНАХ 45-я ПАРАЛЛЕЛЬ
|
|
И ВНОВЬ ВОЗВРАЩАЮСЬ... НИКА... (Не опубликовать не могла...) |
|
Ждала свой звук…Вместо предисловия  За время, прошедшее после выхода в свет книги «Чтобы не забыть», интерес к творчеству Ники Турбиной нисколько не угас. Иногда, как и прежде, больше интересовались её жизнью, чем стихами, но это мы уже проходили. Бедная девочка, чего только о ней не писали даже после того, как она ушла! Причём, поскольку нового ничего не было, старательно переписывали былые пасквили, обливая грязью далеко не лечебной.
Но было и светлое пятно: в Италии в издательстве господина Фабрицио Золло «VIA DEL VENTO» вышла массовым тиражом небольшая книга стихов Ники Турбиной в переводах Федерико Федериси. Мне посчастливилось быть его консультантом при работе над этой книгой и написать для неё краткую биографию автора. Господин Федериси оказался не только замечательным переводчиком, но и неустанным пропагандистом творчества Ники, чей сборник, благодаря его усилиям, имел широкую и доброжелательную прессу в Италии.
Но вернёмся к книге «Чтобы не забыть». Разошлась она быстро – да оно и понятно: что такое для Турбиной тираж тысяча экземпляров?! Близкие Ники и я отовсюду получали письма с просьбой выслать эту книгу или подсказать, где её можно купить. Поэтому возникла идея издания новой книги, которая включала бы в себя полностью книгу «Чтобы не забыть» и содержала дополнительный материал в виде неопубликованных ранее стихов и записок в прозе.
Начинали мы работать над этой книгой втроём – с мамой и бабушкой Ники, а заканчивали вдвоём с бабушкой: к великому сожалению, в 2009 году мама Ники умерла. Ей было всего 57 лет. Будем вечно благодарны ей за то, что она подарила миру гениальную дочь! Можно утверждать, что если не было бы её, то не было и Ники как поэта, потому что Майя Анатольевна имела удивительный поэтический слух, она настолько чувствовала слово, что, казалось, дышала поэзией.
Сейчас, когда Ника с мамой встретились на небесах и в колумбарии, где соседствуют урны с их прахом, тяжелее всех её бабушке, пережившей внучку и дочь. Людмила Владимировна мне призналась: «Окунувшись в стихи Никуши, я страдала и мечтала, чтоб она их не писала, видя, как девочка умирает от этой беды, пришедшей в наш дом».
Под бедой подразумевались стихи, из-за которых Ника до двенадцати лет не спала. В своих записках она подтверждает слова бабушки: «Бабуля надеялась на чудеса. Постоянно причитала: “Господи, сделай так, чтоб Никушенька не писала стихи”. Сидела на кухне и плакала. А я ждала свой звук. Он пронзал меня от макушки до конца позвоночника, и силы мои удесятерялись: переполнялась мыслями, хотелось бегать и кричать…» Какой там сон?!
А для Ники страдание было счастьем, потому что, по её словам, «покой делает человека бегемотом». В отличие от Ники, которая прожила короткую жизнь, стихи её живут с нами по сей день и будут жить с нашими наследниками.
Когда-то, обращаясь к людям, Ника писала: «Шла к вашим сердцам и пока не дошла». Это было временно и не по её вине. Сегодня не перечесть людских сердец, которые она распахнула своими стихами. В них, писала она, «нет вычурности. Всё просто, как небо и земля». Ника верила: «Мои стихи многие услышат, поверьте…» Она мечтала об этом, хотя сознавалась: «Моей мечте некуда прислониться». Она считала, что «главное – после себя не оставить дорог предательства».
В новой книге, которая называется «Стала рисовать свою судьбу…», как и в предыдущей, я имел счастье быть не только составителем, но и редактором. Конечно же, редактировал стихи Ники Турбиной я с величайшей осторожностью, чтобы, не дай Бог, не нарушить живую поэтическую ткань, конечно же, старался не уйти от стиля автора в прозе.
Не могу не сказать самые сердечные слова об иллюстраторе этой книги, замечательной художнице и скульпторе Инге Буриной, коренной москвичке, проживающей с 1998 года в Испании. Инга по своей инициативе и безвозмездно изготовила мемориальную доску, установленную в память о Нике на здании школы №12 в Ялте, где училась Турбина. Открытие доски состоялось 17 декабря 2009 года, в день, когда Никуше исполнилось бы тридцать пять лет. Я счастлив, что открывал эту доску вместе с бабушкой Ники Людмилой Карповой.
Низкий поклон также гражданскому мужу Ники актёру Александру Миронову, чья финансовая поддержка позволила осуществить это издание. Ниже выборочно приведены не публиковавшиеся ранее дневниковые записки Ники Турбиной из её новой книги, вышедшей в феврале 2011 года в московском издательстве «Зебра Е».
Александр Ратнер
Февраль-2011
Днепропетровск
Из дневников Ники
* * *
 У любого человека есть задумка. Не мечта, мечта – лирика. У меня задумка – взять пистолет и убить вора, который не даёт вздохнуть свободно.
Больно в этом признаться.
* * *
Страна, люблю тебя со всеми твоими неурядицами, глупостью в поступках, нерешительностью в действиях, постоянными проблемами; за твои сражения с ветряными мельницами, тайну терпения.
Собери мысли добра своего народа, посей над землёй, вырвав прежде сорняк.
Не бойся ничего. Ты победишь.
Я буду рядом.
* * *
Боль моя бежит рядом. Унеси её – я не подниму.
* * *
Я у тебя спросить хочу, зачем мне беды приписали? Хотели жизнь упрятать временем, чтобы стихи мои уснули вечным сном, рассудок не тревожа. Спешила спрятаться, сражаясь сама с собой. И выползала иногда, как рак, усталая, ненужная. Меня хватали, варили на медленном огне. Я цвет меняла. Тогда меня съедали. Цвет красный привлекал. Они, гурманы, смаковали беду мою.
* * *
Лепила я себя из глины. Прошли года – песчинки на руках.
* * *
Бежит время, как ребёнок, первый раз ступивший на землю. Так оно бежит и для меня: вот-вот упаду, делаю попытку устоять. А время подгоняет, испытывает, просто бросает в простор. Спорю с ним: дай ещё минутку, и докажу тебе, что многое могу, но не следи за мной – буду делать всё, что захочу.
Когда лечу, в небе чудеса происходят. Не спотыкаюсь. Устану – сяду на тучку, она напоит меня водицей, расскажет, где была. Попрошу – возьмёт с собой. А где взять крылья? Мои поломались. Когда взлетела, кто-то плечо поранил. Стараюсь думать, что был случайный выстрел. А тучка видит: «Это враг твой». Враг? Я никому не дарю печали. Они мои. Избавлюсь ли от них? «Улыбайся, от улыбок печали тают», – говорит она. Теперь легко, боль утихает, только спросить мне нужно: «Тому, кто выстрелил, тоже улыбаться?» Но тучка не появляется. Как быть?
* * *
Измена, Хитрость и Лукавство поспорили, кто лучше.
«Могу весь мир прибрать к рукам», – растянуло губы Лукавство.
«Моё искусство ты едва ли превзойдёшь. Могу перехитрить любого», – блеснув глазами, Хитрость изрекла.
«На результаты ваших дел потребуются годы, а мне лишь миг – земля провалится в тартарары», – сказала Измена.
* * *
В рамках висят на стенах прожитые годы.
* * *
В зеркало гляжу. Деваться некуда: я работала, а время трудилось.
* * *
Зимой стынут пальцы, когда покупаю цветы. Они не стыли бы, когда б цветы покупал мне ты.
* * *
Страдаю о русском народе… Он – как дитя. Не осознал свободу. Гордый и в то же время поникший от вечной нищеты. Жесток? Нет. Его жестокость скорее похожа на месть. Да и месть не от сердца. Умеет прощать и забывать обиды. Мелочен от вечной бедности. Услужлив, порой по-рабски покорен. Себе на уме, но, как правило, остаётся в дураках. Отчаянный, но замкнутый. Невежествен. Но душа у этого народа великая. Он победит. Может быть, пройдёт тысячелетие. Это так мало – будем ждать.
* * *
Я счастлива, как тысяча прекрасных сорванцов.
* * *
 Думаю о вас. Места не найду, тоскуя о встрече. Любовь моя достигла высоты, которая сливается с небесами. Мои родные, прошу вас, радуйтесь секунде жизни. Я облаком спущусь, прикоснусь улыбкой и любовью к сердцам горячим вашим.
Неужто навсегда нас разлучили – бабуля, мамочка и Машка, кошки и собаки, и я не смогу дотронуться до вас и вместе посмеяться от души над бедами, что душат нас кольцом? Стучат сердца в надежде, что вместе будем, но лукавая судьба идёт своим путем упрямо – не перехитрить.
Посмотрим, кто кого.
Когда я потихоньку отворяю дверь, вхожу на кухню и вижу: ты сидишь усталая и смотришь в потолок, хочу поставить на уста замок, чтоб лишнего не говорить. Не так мне ладно в этом мире – ты знаешь, но молчишь.
Душа моя дрожит от несуразицы земной. Смерти жду и к ней иду, хотя мечтаю о дороге жизни. Ступаю по земле, а думаю о мире неизвестном.
* * *
Люблю уставшие руки твои погладить. Накормить. Ласковые слова сказать. В постель с хрустящим бельём уложить. Включить музыку, звучащую построчно твоими стихами. Радость покоя с тобой оставить. И уйти. Мечтать, чтобы так встречали меня.
* * *
Жизнь научила мизерному счастью: собака встречает визгом, кошки клубочком уткнулись в шею. Какая радость просто жить! Нет, не хочу умирать!
* * *
Маленькой помню себя постоянно больной – воспаление лёгких, астма. Мы с мамочкой трудились над температурой и кашлем. Я старалась не капризничать, есть без уговоров. Бабуля летала как птичка – работала и подрабатывала. В доме часто бывали гости. Мама всех обязательно угощала – так принято у нас.
Бедные мои красивые, чуткие, добрые девочки, старались меня успокоить. Врачи, врачи, врачи… Мама сходила с ума. Бабуля надеялась на чудеса. Постоянно причитала: «Господи, сделай так, чтобы Никушенька не писала стихи». Сидела на кухне и плакала. А я ждала свой звук. Он пронзал меня от макушки до конца позвоночника, и силы мои удесятерялись: переполнялась мыслями, хотелось бегать, кричать…
Тогда я ещё не могла писать. Брала колготки и вязала узлы. Развязать их было невозможно – морские. Успокаивалась, рассказывала сплетённым косам свои мысли. Плету морские узлы, вдруг слышу: «Я с тобой, не плачь». Странно, но я уже знала всю свою жизнь. Это меня не пугало. Страшно было за родных. Безумно любила маму. Мне надо было постоянно к ней прикасаться. Мамочка, прости меня. Я была непредсказуема.
«Кто ты?»– спрашивала я у этого шёпота.
«Я Всевышний, значит Бог».
Бабуля постоянно решала проблемы государства – кто за, кто против. Дома все были патриотами.
Дедушку любила и люблю. Молодой хирург, он прямо с институтской скамьи оказался в самом пекле керченского сражения за Эльтиген. Сорок третий год. В этом десанте почти все погибли. Он так и назывался: «трагический, отвлекающий». Горжусь своим дедом. Его книга о десанте «Сорок дней, сорок ночей» – классика.
Человек должен защищать свою родину всю жизнь, не только на фронте. Родина – это твоя рука, нога, сердце. Но и она должна беречь тебя. Как важно, когда окружают тебя заботой – тогда ты горд и независим.
Я, безусловно, любила и люблю своих родных, до дрожи в теле. Когда думаю о них, хочется кричать от набегающей горячей волны.
* * *
Толпа оплакивать не будет. Беречь не станет имена, не представляя, кто убийцы, воры, гении… А вновь поднимет их на щит.
* * *
Куда девать года, которые я мнимо пронесла сквозь будничную жизнь? Запрятав чувства, желания в простой мешок, не ощутила радость жизни. Боялась дел любых. Казалось, все могу. Должны в меня поверить, а не смеяться над неумением одеваться, говорить, ходить и просто жить. Уверенности нет, что сберегут другую Нику, когда она придёт спустя столетья вновь. И будет меж людей страдать.
* * *
Страна тихонечко в хаос погружается без землетрясения и цунами.
Мечте моей прислониться некуда. Мечта, она хрупка, обидчива, недолговечна. Её сломать легко. Пытается она пробиться, но циники висят вокруг, без денег никуда не ступишь.
* * *
Впусти меня, день, улицы светом раздвинь, лица прохожих раскрой. Машины в шеренге идут – пробиться не могут. Ноги несут в зоопарк.
Мы обошли пространство зоопарка, в воздухе летала мысль: «Смотрите, мы хотим любви и мира, мы живём на другой планете. Есть сговор между нами: ваш злобный мир научить разумно жить.
Быть может, нам местами поменяться, мы вас научим. Спустя полгода мы придём. Пуст будет зоопарк. Съедите вы друг друга».
* * *
 Мы не видим знаки, которые посылает нам судьба. А всего-то надо остановиться и задуматься.
Не подала руки тому, кто помог когда-то. Пришла домой, в душе туман. Знаю, почему, но снять с себя худое чувство не могу: «Ах, все пройдёт». Но завтра вспомнишь, когда другой уступить не сможет тебе. Будет поздно, если к нему не бросишься и не исправишь невнимание своё. Казалось бы, мелочь, но это – знак: уважай другого и помни всё, что делают для тебя люди.
Всё это ясно, но порой запутываемся мы в простых человеческих отношениях: «Ах, ерунда».
Нет, это такое же главное, как если бы тебя спасли от смерти. Внимание к другому, к мелким поступкам своим.
Как хочется начать сначала жизнь и улыбаться тем, кто был со мною груб и бессердечен.
Не отвечать им тем же, многие ни в чём не виноваты. Щекотливая деталь – гордость, или желание показать, что ты умней (как это смешно), навеки разрушают связь с прекрасным человеком.
Я любила рожи корчить и позы принимать намеренно вызывающие: человек, посмотрев на меня, отвернётся, а ведь простое чудачество может обидеть на всю жизнь. Если я обидела кого-нибудь, – простите меня. Сейчас мне стыдно вспоминать об этом. Ах, как жаль, что я больше никогда не увижу этих людей.
Давайте договоримся – не будем обижать друг друга.
* * *
Стараюсь успокоить своё тщеславие. Оно держит меня за горло и вот-вот сожмёт артерию. Я сама себе киллер.
* * *
Руки устали от работы. К концу дня не могу их нести. Хорошо, что есть карманы.
* * *
Сижу под деревом.
«Ты отдыхаешь?» – спросил меня друг.
«Нет, работаю, разговариваю с деревом».
* * *
Он переплыл два моря и океан, чтоб узнать, как мы живём. Смотрели на него и думали: нам нечего показать.
«Возвращайся назад».
«Нет, останусь. У вас прекрасная земля. Я буду жалеть её, и скоро она подарит мне то, что вы не увидели».
* * *
Русская жизнь полна надежд на выживание.
Русская жизнь – не сгибайся. Не продавай душу. Рядом идущего береги. Землю охраняй, её немного, чтобы, как семечки, раздавать. Одежды не стесняйся, тебя народ имущий приодел. Страх победишь – ждёт свобода от рабства. Убеждения решать вместе с совестью. Главное – не предавать. Помни: превыше всего Родина.
* * *
Есть у людей высокие порывы. Они зовут свершать ради Родины поступки. Было это испокон веков. И хотя сейчас выражение «патриот родины» куда-то улетучилось, каждый про себя скорбит, что что-то большое утрачено. Возможно, даже смысл жизни…
Это чувство причастности к земле своей тлеет у каждого, мне кажется, даже у воришки.
Вера – возможность любить землю. Сейчас вроде неловко писать о патриотизме, а если бы люд сбросил с себя ложный стыд и поднялся во времени, сколько было бы написано прекрасного о своей земле. И не стали бы прятать головы от неловкости, что совершили.
Какое счастье – идти по земле, пусть израненной, но своей, исцеляя её любовью.
Я верю, люди придут к согласию. Не станет злато смыслом жизни, а расцветёт душа, успокоится народ. Будет мирно растить детей, любить близких и землю поливать живой водой.
* * *
Меня убили б всё равно. Увидеть, испытать самой надо было – и оглянуться.
Зло заполнило пространство. Усталый люд забыл, когда смеялся. Румяные слова хочу сказать. Куда мне обратиться, кто поможет создать словарь потешный? Откроешь – и найдёшь готовые цитаты из поэтов, политиков, святых… Выдумывать не надо.
Невмоготу дышать. Я остужу свой пыл, желанные слова сама найду.
* * *
 Меняется всё. Остается незыблемым одно: прощение и любовь спасают человека. Странно, что люди понимают это, а делают наоборот. И даже глубоко верующие делают то же самое. И мало живут, и даже перед смертью полны желания совершить зло. Не хотят задуматься, что ждёт их детей, внуков… Оставляя благополучный дом, решают, что они выполнили свою миссию. Оказывается, этого недостаточно. Главное – после себя не оставлять дорог предательства.
Жаль смотреть на человека, когда он, распираемый подлостью, пытается выглядеть порядочным, достойным. Плакать и смеяться охота.
Появился сейчас прикид – кажется, что он спасает. Ха-ха-ха, как скучно. Неужели человек сгниёт с червями? Что я пишу? Об этом уже сказано тысячи лет назад. Вот в этом-то и весь секрет.
Задумал ли Бог так человека? Конечно, нет. Разве Он миллионы лет совершенствовал кровопийц, мучителей? Это особый вид существ.
Я – за людей душевных и земных. Они задёрнут занавес и скажут: «Концерт окончен».
* * *
Дешево разменяла свою жизнь.
Хотелось всех любить, не тыкаясь в пространстве. Не могу понять мотив моей тоски.
Моё сопереживание превратилось в мудрость. Это неизбежно. Вроде злого соседа по лестничной площадке.
Открывая душу, превращаю суть её в живое явление.
* * *
Кости подъела, брошенные мне судьбой, – стало свободней в конуре моей.
* * *
Законы планет узнать. Прорваться в глубь земли. Раздвинуть космос. Увидеть, что цветок завял. Радоваться делам соседа твоего. Смеяться, проснувшись в объятиях любимого.
Счастливым быть, что жизнь несёшь в руках. Не забывай: ты – часть природы.
* * *
Соберемся и споем песенку «Жил-был у бабушки серенький козлик…» И станет ясно, кто из нас козлик, а кто – волк. Волк не будет петь, он сыт.
* * *
Стать бы мне молодцем. Вспахать поле. Дать земле подышать. Накосить сена. Обтесать колья. Посидеть у дома на лавке с дедом и бабкой. Пробежать по лесам, приласкать зверей, может, они меня не съедят, как это сделали люди.
Русь моя!.. Она мне видится толстой, тёплой, доброй. Крикнуть – и принесёт эхо: «Мы знаем тебя, Ника!»
* * *
Успела я костер разжечь в сердцах людей – они поймут когда-нибудь.
Часто знаки пропускала, ползла, не видя ничего, не слыша, разбивая ступни и уши, – совсем рассудок потеряла. Затем опять пришли стихи.
* * *
У людей так: войны, болезни, ненависть друг к другу, вроде и старость наступила, а возраст-то не велик. Жить хочется больше, чем в молодости, а надо умирать. Чуть-чуть начал жить – подошла черта.
Кто сказал, что приспел условный час? Если смерть не пришла, заставят умереть, будут хоронить при жизни, талдыча старикам, чтоб не болтались под ногами, напоминая постоянно, что надо на покой.
Судьба послала лишний год, а сердце бьётся и хохочет. Бегу закрыть ворота вашей смерти.
* * *
Росток, тянущийся веками, не спрашивает разрешенья. Не думает, что тысячу веков придётся шарить в темноте, судьбу построить, прочесть томов десятки, не разобравшись в смысле, и перед смертью белую страницу приоткрыть.
* * *
Всего боялась, и неуверенность в себе меня погубит. Поманят пальчиком – иду. Могу притворяться, делать умный вид, когда молчу. Уйти бы в скит иль секту, где, говорят, людей заботой окружают, не оставляют без помощи. Не вижу греха в себе. Каяться в том, что родилась? Верно ли это?
Казаться счастливой, бежать от своей беспомощности, когда полна энергией добра и безрассудства?
* * *
Ношу в себе и радуюсь, что он со мной – ребёнок вечный. Любовь к нему напоминает весёлые холсты картин. Тысячи лет прошли – они живут, закованные в рамки, где женщины с животами, похожими на зелёные шары.
Зачатье остаётся тайной. Моё чадо – тайна вселенной. Беременность – познание мира. Рождение в себе самой силы воли, когда хочется познать больше. Боишься зла к себе и от себя, и ничего не жаль отдать, и нет выше счастья.
Я люблю тебя, моя родная мамочка, ты меня родила.
* * *
 Когда любовь – невмоготу дышать. Думала, схожу с ума, оказалось – слышу зов радости и тоски в небе, в воздухе, на земле.
Мне хорошо сейчас. Но душе недостаточно покоя. Она должна метаться, новые искать пути для познания. Может быть, бесконечно. Страданье – это счастье. Покой делает человека бегемотом. Надо просто жить. И жить просто.
* * *
Благородство стоит святости и самозабвенья. Бросаю вызов тем, кто меня не принял и предал. Таланта нет выразить себя в подстрочном переводе на язык, окрепший временем, и отступают мысли взрывами событий и сравнений.
Пошловатой рифмой, пропетой многими, не буду удивлять. Действую в той недоступной выси пространства, где только мне легко и просто. Я говорю с богами о смысле жизни и теряюсь в рассуждениях, поскольку поняла: в том жизни смысл, что нет его.
Вчера я это написала, сегодня мыслю по-другому.
* * *
Мои стихи далеки от совершенства. Пишет душа, а сознание молчит. Душа не может молчать. Она говорит языком неба, добра, сопереживания. В моих стихах нет вычурности. Всё просто, как небо и земля. Лето – это цветы, зима – снег. Но в них плач по любви, искренности.
«Хочу добра», – кричала я маленькая. И вот, старая, а говорю то же самое.
Шла к вашим сердцам и пока не дошла.
* * *
Мои стихи многие услышат, поверьте… Смысл в гармонии… Тайна, которая меня мучила всегда.
Пересматриваю свою жизнь. Это даёт ощущение вечности.
* * *
Посмотри, как растут дети. Неужели мы так быстро стареем?
День рождения для меня – день страха. Я уже начала стареть, когда родилась… Уходи, а то я буду плакать.
Старость – гордость народа. Хочешь понять страну – посмотри на её стариков.
* * *
Радостно от того, что люблю. Расставляю по полочкам жизнь свою. Стремлюсь доказать себе, что многое могу. Невыносимо жаль всех. Они несчастны, потому что трупы через мгновения. Это принять сердце не может, а рассудок принимает… Подняться выше мелочей, сожалеть о них, несовершенных. Быть простой, спокойной и успокаивать других.
* * *
Я вечерами всех люблю. Радуюсь: как щедра природа. Огорчаюсь: как жалок человек. Теряюсь иногда в решениях простых. Мне кажется, ловушки, поставленные людям, постепенно совершенствуются.
Хочу забыть, но, возможно, долго буду носить в памяти газеты и лица, жёлтые от ненависти ко мне.
Боль прошла. Осталась лёгкая рассудочная горечь.
* * *
Когда уступаю чувству, рассудок отступает.
Колокола уже не собирают Русь. Кто защитит клочок земли? Россия: Русь моя!..
* * *
Велика русская женщина. В ней заложено божеское начало. Во многом может заменить мужчину. Семьи рушатся от импотенции. Импотенция – это больные мозги.
Своим чередом жизнь идёт, съедает «послед»… Ничего не могу понять в этом мире. Некуда деться.
* * *
Боюсь тебя полюбить. Висеть у твоего порога, как разорванный провод.
* * *
Была божественным созданьем. В просторы таинства природы мысли окунала.
Сегодня Новый год для вас, а для меня не миг, а лёгкое прикосновенье к моим когда-то радостным мечтам.
В себя уйти стараюсь. Мечта уставшая приляжет рядом.
* * *
Доверяю ему. Он это знает, хотя обманывает по мелочам. Иногда смешно, чаще грустно. Думаю, кому я нужна, – радуйся тому, что есть. Трудно представить, какую необъятную силу в себе ощущаю. Кажется, всё смогу, за что бы ни взялась.
И, опять-таки, к кому ни прикасаюсь, в глазах читаю чаще жалость – так жалеют неудачников. Оскорбительно сюсюкая.
Он иной, слышит меня как человека, а не как любопытное явление.
Играю в простушку-дурочку. Легче общаться. Он ближе всех мне пришёлся. Мы оба неприкаянные. Опереться на него не могу.
Мой мальчик, хочу оставить тебя своим мужем на земле, хотя ты и предаёшь меня, как все.
* * *
Все собрались на кухне. Каждый был поэтом. Хвалить друг друга никто не собирался. Молчал один, но выбрав пьедестал себе, утопал в подстрочном рассуждении, что плохо. Короче – критик. Устав от вычурных речей собратьев по перу, он по-английски удалился. Решать судьбу другого – ума не надо: имей лишь жало при себе.
Я проводила всех. А критик позже возвратился, вонзив в меня остаток яда.
* * *
«Буду тебя любить всю жизнь», – сказал он.
«А если умрешь?»
«Только от любви к тебе».
«А я буду любить тебя и после, рассказывая нашу тайну, отбросив думы, срезав жизнью облака, и опущусь где-то со своей судьбой».
* * *
Мелодия любовного романа длится вечность…
Страсти утихали. Новой мелодикой питалась она. Звуки тосковали, улетали в небо, набирались сил. Собирали знаки, звёздам уподоблялись, уплотнялись чутче, утверждая радость бытия.
Вкрадчивые звуки в цвете растворялись, собирались в вихри и в просторах утешали гнев. А ночами холодело сердце от тоски по воле – за любовь сразиться. Может быть, родиться, может быть, погибнуть, жизнь начать сначала с молитвами души.
Длилась вечность звуков, раздвигая годы, уступая бесовским мечтам. Прорывались песни, о любви зовущие, собираясь в памяти веков.
* * *
 Стала рисовать свою судьбу. Она иная в красках. Света много вокруг. Звёзд днём не вижу, но чувствую их кожей. Лучи с небес освещают путь, по которому иду.
Где-то вдалеке пятна тёмные – оказалось, это кляксы, их закрасить надо цветом алым.
Любовь сразила все цвета глухие. Картина заиграла щемящее-радостным оттенком золотого восходящего солнечного блика. Сразил меня цвет золотой своим пространством.
Смеялись краски над судьбой моей.
Вот поле, где я люблю быть. Лошади тусуются вдали, фонари, костёр, где я горю и не сгораю. Ступени лестницы уходят в небо.
Тишина стоит. Спокойно и радостно вокруг. Краски, как звуки. Я здесь и нет меня.
Вокруг нет никого, возможно, появятся, но позже.
Разобраться в картине не могу. Где мои страданья?
Остался яркий свет от моей судьбы, казалось бы, такой трагичной.
А люди, люди где?
Завтра буду продолжать. Цвет надо подобрать моим страданьям. Краски сами всё решат, что должно на полотно ложиться.
* * *
Ищу пустые мысли, разбросанные повсюду. Для чего? Чтобы не отстать от века. Удобно устраиваюсь в машине и еду. Везут по улицам. Ступает народ по карнизам дня. Сутулые спины – не от тяжести корзин с продуктами, а от забот, наверное. «Шерше ля фам» – смотрю на молодых людей. Они не могут показать мужскую стать, поэтому кичатся тем, чего не имеют. Это рождает тревогу за жизнь вообще и, в частности, за неустроенность. И комплексы, комплексы. С каждым шагом – теряют благородство, нежность, уважение. Убивать хотят, кого не знают сами.
Но они хотят и любить, а для любви должна быть щедрость.
Женщина – это цветок, который зовётся женщиной. Цветы бывают разные: студёные и жаркие – их разнообразию нет конца. Восхищаюсь их возможностью быть независимыми. Их срывают, каждая борется, чтоб оставить след свой: запах, цвет, подлиннее стебелек, а главное – любовь, которая продолжает жизнь на земле. Дети. Рождение человечества на планете.
Оно, это человечество, оказывается неблагодарным этому явлению, имя которому женщина. Оно её убивает, унижает, бьёт, а она продолжает жить, приносить плоды.
Я сама женщина. Вот только не поняла, какой я цветок.
© Ника Турбина, 1990(?)–2002. © 45-я параллель, 2011.
Иллюстрации из книги «Стала рисовать свою судьбу…»
Художник Инга Бурина
|
|
|
И ВНОВЬ ВОЗВРАЩАЮСЬ... ИОСИФ БРОДСКИЙ... |
POSTSCRIPTUM
Как жаль, что тем, чем стало для меня
твое существование, не стало
мое существование для тебя.
...В который раз на старом пустыре
я запускаю в проволочный космос
свой медный грош, увенчанный гербом,
в отчаянной попытке возвеличить
момент соединения... Увы,
тому, кто не умеет заменить
собой весь мир, обычно остается
крутить щербатый телефонный диск,
как стол на спиритическом сеансе,
покуда призрак не ответит эхом
последним воплям зуммера в ночи.
Иосиф Бродский
|
|
И ВНОВЬ... ИОСИФ БРОДСКИЙ... Из интервью... |
 Журнал «The Iowa Review», № 4, 1978 год Жестоко такое просить. Об этом можно много говорить. Она была широко известна… Что я могу сказать? Ну хорошо, если коротко, в двух словах… не знаю… Ладно, она была невероятно высока… [Смех.] Мой рост — метр семьдесят восемь или что-то около этого, по российским меркам, вполне достаточно. Ну так вот, я никогда не испытывал никаких комплексов относительно собственного роста, кроме случаев, когда я находился рядом с ней, потому что она была невероятно высока. Когда я смотрел на нее, то понимал, почему время от времени Россией управляли императрицы. Она выглядела, если хотите, как императрица. Учтите — она была в летах, в то время ей было семьдесят. Она была чрезвычайно остроумна. Еще один момент. Каждый, кому посчастливилось общаться с ней, поражался ее невероятной способности вынести все то, что на нее обрушилось. Речь идет не о христианских нравоучениях. Знакомство с нею и с историей ее жизни само по себе могло уже дать определенные представления о христианстве. Что еще можно рассказать о ней? Мы с ней не разговаривали много о поэзии. Нет, мы, конечно, говорили, но больше всего мы говорили о чем-нибудь полностью отвлеченном. Она часто говаривала, что метафизика и сплетни — единственно интересные для нее темы. [Смех.] В этом она была достаточно схожа с французским философом Чораном. Что еще? Нет, это невозможно рассказать за две минуты. Она когда-нибудь говорила — сплетничая или метафизически — о Мандельштаме? Конечно. А как именно? Она любила говорить, что Надежда, его жена, несомненно самая счастливая из всех литературных вдов. [Смех.] Потому что неисчислимое множество очень хороших людей, писателей и поэтов, было уничтожено, ко многим из них пришло потом признание. В случае же с Мандельштамом — это было не просто признание, это была всемирная слава… Мы говорили о многих вещах. Говорили о его творческих корнях… откуда выросли его стихи. Ахматова придерживалась мнения, что главным образом из Пушкина. Что еще? Я никогда не слышал от нее сравнения Мандельштама с нею самой. Она всегда тонко чувствовала место этого человека в поэзии. Она была очень смиренна. Она говорила: «По сравнению с ним и с Цветаевой я всего лишь мелкая корова. Я корова» — вот так она говорила. Кого вы читаете по-русски? Я не очень силен в русском и хотел бы знать, с кого начинать. Хорошо, если вы имеете в виду двадцатый век, я дам список поэтов. Ахматова. Мандельштам. Цветаева. Она, по- моему, величайшая. Величайшим поэтом двадцатого века была женщина! Я назвал Пастернака? Нет? Пастернак, это очевидно. Клюев. Ходасевич. Заболоцкий. Так, достаточно, знакомство с этими поэтами и так займет много времени. Что касается прозы, это немного сложнее. Существует мнение, что русская литература и сейчас так же велика, как в девятнадцатом веке. Это своего рода инерция… Мы очень часто желаемое выдаем за действительное… Андрей Платонов — величайший из них. Он был очень интересным человеком. Переводить его на английский достаточно трудно, хотя переводы и существуют. Когда вы читаете его текст на английском, надо постоянно соотносить его с собственным воображением. То, что вы видите в тексте, — это, может, только одна десятая из того, что там есть на самом деле. Синтаксис он использовал очень характерный, специфический. Он вел предложение к своеобразному логическому тупику. Всегда. Следовательно, для того, чтобы понять, о чем он говорит, надо начинать с конца, с этого самого логического тупика, анализируя затем, что же к нему привело. И вы поймете, что это грамматика настоящего русского языка. И если взглянете на прочитанное отстраненным взглядом, то это напомнит вам вид супермаркета, где все вывернуто наизнанку. Не всегда, он никогда не делал этого для игры. Это результат некоего философического безумства. Не эстетического, а именно философического, а это огромная разница. Так, еще кто-нибудь? Я бы не сказал, что были писатели, равные Платонову. После него был значительный интервал… Есть очень хорошие писатели, но я полагаю, что лучшая русская проза двадцатого века была создана исключительно поэтами. Мандельштамом и Цветаевой. Маленький дневник, изданный на английском, «Охранная грамота», Пастернака, «Доктор Живаго» — это несколько другое… Это такая книга, да? [Смех.] Да, он был одним из величайших поэтов, но об этом трудно говорить, потому что вокруг подобных людей создана такая атмосфера восхищения… В подобных высотах уже нет иерархии. Это правда, что русские люди и слушают и уважают своих поэтов более, чем люди в других странах? Я бы так не сказал. А насчет правительства? Почему они так боятся? И боятся ли? В централизованном государстве власть пытается охватить все стороны жизни, и больше всего то, что имеет отношение к печатной продукции. Государство имеет свой язык, жаргон, или слэнг, на котором оно изъясняется. Для того чтобы продать себя, не в буквальном смысле продать, а быть известным читателям, писатель должен пытаться писать своим языком, и это сразу переводит его в категорию неблагонадежных, да? Есть кое-что еще более интересное. Двойственное значение цензуры. Она, цензура, чудовищна, ужасна, все это правда. Она всеобъемлюща, если хотите, но, по крайней мере для писателя, часто приносит и пользу. Цензура превращает весь народ в читателей, создает некое стилистическое плато, да? [Смеется.] На котором если вы пытаетесь создавать что-нибудь свое, то сразу становитесь очень известным. Кроме того, цензура способствует совершенствованию метафорической речи. Метафорических оборотов. Потому что, когда не разрешается сказать «тиран», можно сказать «этот человек» [смеется], и это придает определению некое ускорение, метафорическое ускорение, если хотите. Почему они боятся? Да они не боятся, они просто глупы. [Смеется .] Нет, нет. Я понимаю, что это может быть смешным, но на самом деле это совсем не смешно, потому что глупцы обычно очень подлые и низкие люди. Какие именно доказательства они предъявляли, когда на суде обвиняли вас в том, что вы не являетесь поэтом? Там все было наоборот, потому что в наших судах это вы должны доказать, что вы такой или не такой. В советских судах не существует принципа презумпции невиновности. В чем бы вас ни обвиняли, это вы должны доказывать, что не виновны. Они-то как раз и не должны доказывать вашу вину, в чем бы она ни была, поэт вы или не поэт. Вот я и не смог доказать, что я поэт. А они — что не поэт. И потом, это было очень давно. Это было… пятнадцать лет назад. Не хотели бы вы вернуться и снова жить в России? Хотел бы. Правда, очень хотел бы. Теперь это немножечко сложновато, я уже пять лет живу здесь, и, боюсь, я несколько изменился… хорошо, не боюсь… несколько, если хотите, избаловался или что-то вроде этого. [Смеется.] Я бы вернулся туда при одном условии. Думаю, что я имею право требовать выполнения этого условия. Условием я ставлю опубликование всех моих работ. Тогда я бы вернулся и жил там прежней жизнью. Если б что-либо подобное произошло,, если б я вернулся… я бы привнес некоторые изменения в это поэтическое дело. Как вы думаете, это возможно? Не думаю. Я не вижу такой возможности. Как изменило вас участие во внутренней жизни Мичиганского университета? Ведь в России вы не были связаны с высшими учебными заведениями? Нет. Но когда я говорил, что изменился, я не имел в виду Мичиганский университет, да и вообще Америку. Я имел в виду то, что я постарел, стал более требовательным, менее склонным к компромиссам, хотя, может, в компромиссах уже нет необходимости. Нет, университет не изменил меня. Мне нравится преподавать. И всегда, кажется, есть пара людей в аудитории, которые подтвердят, что я не лгу. Я с интересом обнаружил, что вы пишете не только о России. Вы пишете о том, что вас окружает сейчас. Когда- нибудь вы ловили себя на том, что вам не хватает русских слов для описания, скажем, растений или деревьев, для описания каких-нибудь красивых мест? Хороший вопрос. Нет, никогда. Я боялся, что это может произойти, и этот страх всегда рядом. Но пока подобного со мной не случалось. Это что-то типа внутреннего страха, когда ищешь нужную рифму, не находишь и тогда задумываешься: «Что это, или я забываю язык, или для этого слова просто нет рифмы?» Затем начинаешь думать, что для беспокойства нет никакого повода, что надо оставаться нормальным и здравомыслящим. Но потом спрашиваешь себя: «А зачем?» Если ты действительно начинаешь забывать язык, то зачем… просто быть здравомыслящим? Да, об этом стоит подумать. Занимаешься ты этим только для того, чтобы доказать самому себе, что все еще можешь писать, — или пишешь потому, что не можешь не писать? Иными словами, подобные вопросы, с которыми писатель сталкивается в работе, носят какой-то преувеличенный характер, какой-то угрожающий смысл. Это какой-то конфликт между безумием и психическим здоровьем. Хотя кто-то может и без этого… Каково ваше мнение о Солженицыне и о легенде, которая его окружает? [Долгое молчание .] Ну хорошо, давайте поговорим об этом. Я очень горжусь тем, что пишу с ним на одном языке. Я считаю его одним из величайших людей… одним из величайших и отважных людей этого столетия. Я считаю его совершенно выдающимся писателем, а что касается легенды, то пусть она вас не беспокоит, лучше читайте его книги. И потом, что еще за легенда? У него есть биография… и все сказанное им… Достаточно, или вы хотите услышать что-нибудь еще? Продолжайте, пожалуйста. Некоторые литературные критики называли его посредственным или даже плохим писателем. Не думаю, что подобные характеристики… они даются только потому, что эти люди основывают свое мнение на основе эстетических представлений, унаследованных из литературы девятнадцатого века. Творчество Солженицына нельзя оценивать исходя из этих представлений, так же как их нельзя оценивать исходя из наших эстетических стандартов. Потому что когда человек говорит об уничтожении, о ликвидации шестидесяти миллионов человек, нельзя говорить о литературе и о том, хорошая ли это литература или нет. В его случае литература поглощена тем, что он рассказывает. Я этим вот что хочу сказать. Он писатель. Но он пишет не с целью создать некие новые эстетические ценности. Он использует литературу, стремясь к древней, первоначальной, ее цели — рассказать историю. И, делая это, он, по-моему, невольно раздвигает пространство и рамки литературы. С самого начала его писательского пути — настолько, насколько мы могли следить за последовательностью его публикаций, — наблюдается явный процесс размывания жанра. Все началось с обычной новеллы, с «Одного дня…», да? Затем он перешел к более крупным вещам, к «Раковому корпусу», да? А потом к чему-то, что ни роман, ни хроника, а что-то среднее между ними, — «В круге первом». И наконец мы имеем этот «ГУЛАГ» — новый тип эпоса. Очень мрачного, если хотите, но это эпос. Я думаю, что советская система получила своего Гомера в случае с Солженицыным. Я не знаю, что еще можно сказать, и забудьте о всяких там легендах, все это чушь собачья… О любом писателе. Вы довольны переводами своих работ на английский? Иногда да, иногда нет. Один мой знакомый, шведский поэт Томас Транстремер, стихи которому, по-моему, испортил Роберт Блай [смеется], однажды сказал о своем отношении к переводчикам, как это отношение как бы проходит через три стадии. Первая: ты доверяешь им, и они тебя убивают. Вторая: ты не доверяешь им, но они все равно тебя убивают. На третьей стадии ты начинаешь отмечать в себе мазохистские черты и твердишь переводчику: «Убей меня, убей меня, убей меня…» И он убивает тебя. [Смеется .] Это не моя шутка… Это такой шведский юмор. Как я понимаю, у современных русских поэтов есть обычай читать собственные стихи в определенном декламационном стиле, пришедшем от стиля Маяковского. Правда ли это? Это что, такая школа декламации? Нет, не так, не так. Правда, я никогда не слышал записи, как читает Маяковский, но если и так. если это декламация, то пришло это из гораздо более глубокой истории. Ведь первоначально литература в России была литературой литургической — из песнопений, рециталов… как это называется… Псалмы? Да-да, именно псалмы. И русские их исполняли ритмично и размеренно. В российском аналоге средней школы, хотя в прямом смысле это не одно и то же, детей заставляют заучивать стихи строчку за строчкой, страницу за страницей и затем все это их просят читать вслух с выражением. То есть своим чтением, выделением интонации, ударением и всем остальным они должны показать свое понимание текста. О'кей? Так что это пришло из школьной, обычной школьной жизни. Я помню, что в детстве я тоже знал наизусть массу вещей: Пушкина, «Евгения Онегина», Грибоедова и многих других. Именно отсюда идет механизм запоминания. И такая манера чтения — это прямое продолжение литургических традиций. К этому я хочу добавить, что Теодор Ретке сказал однажды, что рождение стиха начинается, если только я припомню это правильно, «с психологического механизма молитвы». Вот так-то. Один из моих русских друзей утверждает, что ни один американец, точнее, ни один не русский никогда не сможет понять русской поэзии. Что вы на это скажете? Чушь, чушь. Хотя одну вещь все-таки следует сказать, и это будет прекрасным завершением нашей беседы. В четвертой книге своей «Истории» Геродот рассказывает о Скифии, о скифах, обитавших на севере от Танаиса, — эти места, как я полагаю, находятся на территории современного Донца. Уже само название этого племени подозрительно для русского уха. Будины. Это от глагола «быть», чья форма в будущем времени звучит «будет», похоже на «будины»… Ладно, забудьте все это. Геродот описал их в очень общих чертах. Жили они в лесных краях, строили лодки, дома, молельни из дерева, и он пишет, я потом проверял это по-гречески, потому что был потрясен тем, что прочитал: «И были они изумлены своим собственным языком». «Изумлены, потрясены своим собственным языком». Вот так-то. Хорошо?
-----------------------------------------------------------
|
|
Взято: Сайт ВЕЛИКИЕ ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ ОТКРЫТИЯ
|
|
КТО КОНЧИЛ ЖИЗНЬ ТРАГИЧЕСКИ... Андрей Вознесенский... 1 |
Россия, ты отрыдала? Или даже не вздрогнула? Златоустого блатаря – Владимира Высоцкого провожала вся Москва. И вся страна скорбела. Возможно, я ошибаюсь, но смерть Андрея Вознесенского по-настоящему потрясла немногих. Увы тебе, Россия! Увы тебе, Белокаменная! А ведь от нас ушёл замечательный Поэт! Поэт, которого невозможно ни с кем сравнить – потому, что, он Поэт – единственный и неповторимый, каких больше нет, и никогда не будет. Будут другие – хуже ли, лучше ли, но другие…|
|
КТО КОНЧИЛ ЖИЗНЬ ТРАГИЧЕСКИ... Андрей Вознесенский... 2 |
Андрей Вознесенский
|
Поэтический альманах 45-я ПАРАЛЛЕЛЬ
|
|
КТО КОНЧИЛ ЖИЗНЬ ТРАГИЧЕСКИ... Арсений Тарковский... |
«Куда вы плывёте, в ладьях накреняясь…»
 Маленьким мальчиком Асик Тарковский вместе с отцом и братом посещает поэтические вечера столичных знаменитостей – И. Северянина, К. Бальмонта, Ф. Сологуба. По словам самого Тарковского, писать стихи он начал «с горшка». Всерьёз к его первым опытам относился из окружающих лишь друг отца доктор А.И. Михалевич, который познакомил Арсения с творчеством Григория Сковороды.
В 1923 году судьба привела его в Москву, где в то время уже жила его сестра по отцу. До поступления в 1925 году на Высшие литературные курсы, возникшие на руинах закрытого после смерти В.Брюсова его Литературного института, Тарковский живёт на случайные заработки (одно время был распространителем книг)… Вместе с Арсением на курсе учились Мария Петровых, Юлия Нейман, Даниил Андреев. В 1931 году Тарковский работает на Всесоюзном радио «старшим инструктором-консультантом по художественному радиовещанию». Пишет пьесы для радиопостановок. Примерно с 1933 года Тарковский начинает заниматься художественным переводом. Г.А. Шенгели, тогда сотрудник Отдела литературы народов СССР Государственного литературного издательства, привлекает к переводческому делу таких поэтов, как В. Звягинцева, М. Петровых, М. Тарловский, А. Штейнберг, А. Тарковского и других…
В 1940 году Тарковский был принят в Союз советских писателей. Осенью этого года он знакомится с Мариной Ивановной Цветаевой. Начало войны застает АТ в Москве. В первых числах сентября 1941 года поэт узнает о трагической гибели Марины Цветаевой и отзывается на неё горестными стихами.
Он ждёт направления в Действующую армию, которое получает в самом конце года. 3 января 1942 года Приказом Народного Комиссариата Обороны за № 0220 он «зачислен на должность писателя армейской газеты», и с января 1942 по декабрь 1943 работает как военный корреспондент газеты 1б-й армии «Боевая тревога». (На передовую для сбора информации ходил или ездил через день. Военному корреспонденту Тарковскому доводилось не раз участвовать в боевых действиях. Он был награждён орденом Красной Звезды.
13 декабря 1943 года под Городком Витебской области Тарковский был ранен разрывной пулей в ногу. В страшных условиях полевого госпиталя развивается самая тяжёлая форма гангрены – газовая. Его жена Антонина Александровна с помощью А. Фадеева и В. Шкловского достаёт пропуск в прифронтовую полосу и привозит раненого в Москву, где в Институте хирургии, ставшим на время войны госпиталем, Тарковскому производят шестую ампутацию. В 1944 году он выходит из госпиталя. В то время, когда Тарковский находился в госпитале, умирает от рака его мать, которая так и не узнала о несчастье, постигшем её сына. Для Тарковского наступает новая жизнь, к которой он с трудом приспосабливается. За ним самоотверженно ухаживает его вторая жена Мария Ивановна, навещают друзь, и дети.
В 1945 году поэт по направлению Союза писателей едет в творческую командировку в Тбилиси, где работает над переводами грузинских поэтов. В Тбилиси он знакомится с поэтами, писателями, актёрами… В том же году Тарковский готовит к изданию книгу стихов, которая получила одобрение на собрании секции поэтов в Союзе писателей (Присутствовали М. Алигер, П. Антокольский, Л. Ошанин, П. Шубин и другие.) Но судьба всё-таки догнала книжку Тарковского. После Постановления ЦК ВКП(б) «О журналах “Звезда” и “Ленинград” 1946 года» печать книги была остановлена…
1946 год ознаменовался для Тарковского важнейшим событием его жизни – в доме Г.А. Шенгели он знакомится с великим русским поэтом Анной Андреевной Ахматовой. До момента знакомства они уже были связаны общей судьбой – Постановление партии, призванное уничтожить Ахматову, жестоко ударило и по Тарковскому – лишило и его возможности печататься. Дружба поэтов продлится до кончины Ахматовой.
В 1962 году, когда Арсению Александровичу было уже пятьдесят пять лет, вышла его первая книга. В конце августа того же года его сын кинорежиссёр Андрей Тарковский получает Большой приз Венецианского международного кинофестиваля. Таким образом, отец и сын дебютировали в одном году. Книга «Перед снегом», вышедшая небольшим по тому времени тиражом в 6000 экземпляров, мгновенно разошлась, стала открытием для читателя и подтвердила репутацию поэта среди братьев по цеху. А.А. Ахматова отозвалась на неё хвалебной рецензией.
В шестидесятые годы выходят ещё две книги Тарковского: в 1966 году – «Земле – земное», в 1969 – «Вестник».
В 1971 году Тарковскому присуждается Государственная премия Туркменской ССР имени Махтумкули. В 1974 в издательстве «Художественная литература» выходит книга «Стихотворения». В связи с семидесятилетием (1977) советское правительство награждает Тарковского орденом Дружбы народов. В следующем году в Тбилиси в издательстве «Мерани» выходит книга «Волшебные горы», в которую наряду с оригинальными стихами включены переводы грузинских поэтов.
Начало восьмидесятых годов знаменуется выходом трёх книг поэта: 1980 – «Зимний день» («Советский писатель»), 1982 – «Избранное» («Художественная литература»), 1983 – «Стихи разных лет» («Современник»). Самое значительное из этих изданий – книга «Избранное» (Стихотворения, поэмы, переводы) – наиболее полная книга поэта, вышедшая при его жизни.
В связи с восьмидесятилетием его награждают орденом Трудового Красного Знамени. В юбилейном, 1987 году, выходят сборники Тарковского «От юности до старости» («Советский писатель») и «Быть самим собой» («Советская Россия»).
Последние годы АТ проводит в Доме ветеранов кино… Он скончался в больнице вечером 27 мая 1989 года. В ноябре 1989 года Постановлением Правительства СССР поэту присуждается посмертно Государственная премия за книгу «От юности до старости».
Первоисточник: биографический очерк,
написанный Мариной Тарковской.
 45: Каждый ли имеет право на воспоминания о великих? По совести, конечно же, не тот, кто знавал поэта или писателя мимолетно, и не тот, кто выпивал с ним, и даже не тот…
Блудить пером по бумаге многие охочи. Так и мелькают фамилии: Пастернак, Ахматова, Кирсанов… Но здесь – особый случай.
В день столетия Арсения Александровича и в год 75-летия его сына, Андрея, мы публикуем притчи-воспоминания о Поэте, автор которых, считаем, имел право на своё слово о Тарковском-старшем. Именно ему, Евгению Золотаревскому, были посвящены многие автографы АТ, в том числе и такой:
«Евгению Золотаревскому с пожеланиями счастья и любовью к его поэзии.
23 июня 1981. А. Тарковский».
Свои давние записи Евгений предварял вот какой преамбулой:
«С Арсением Александровичем Тарковским мы впервые встретились ещё в середине 70-х. Переписывались, частенько я наезжал в нему в гости…
Почему из всего, что было, воспроизвожу эти эпизоды? Да кто ж меня знает!
Итак, зимой он с женой жил в Москве на Садово-Триумфальной рядом с посольством Аргентины. Летом выезжал в Голицыно и Переделкино…
Скажу ещё, что последние свои годы Арсений Александрович и Татьяна Алексеевна жили в Матвеевском, на даче ветеранов кино… Что-то типа дома старости…»
Притча об отмычке Тарковский был глубоко верующим человеком. Более того, я могу назвать его одним из крупных русских христианских поэтов. И не только послеоктябрьского периода.
Но если говорить о его поэзии, то при всей изысканности формы, необычайной красоте и точности метафор, поразительной глубине мысли его стихи казались мне усложнёнными и потому доступными пониманию лишь элиты.
Свои собственные стихи, которые досужие критики обзывали «кроссвордами», я и сам считал ещё сложнее его стихов… Однако мог предложить ключ к их тайному смыслу…
В поисках такого ключа к творчеству Тарковского я и отправился из Москвы в Псков.
По словам моего тогдашнего духовного отца Александра, там жил некий священник, входивший в десятку наблюдателей за правами человека в СССР.
А перед этим я изложил идею о возможной передаче моей рукописи через этого наблюдателя в какое-нибудь зарубежное издательство Арсению Александровичу и его жене, Татьяне Алексеевне Озерской-Тарковской. Они начали дружно меня отговаривать, пугая всевозможными неприятностями, но, видя мою настойчивость, уступили, махнув, что называется, на меня рукой…
В голодном Пскове я быстро нашёл нужный частный дом и, ведомый его хозяином, поднялся на второй этаж – по деревянной лестнице.
Заговорил наблюдатель лишь за пологом, отгораживающим меня от него в огромной комнате. Одновременно что-то писал, листал нехотя мою рукопись и хулил Иоанна Кронштадтского. Сказал:
– В поэзии я плохо разбираюсь, но считаю, что Ваши стихи «там» не пойдут. Очень просты...
О ночлеге и помышлять не стоило.
Уже на остановке хозяин сунул в руку пару талонов на проезд до автовокзала и спросил:
– А как Вы относитесь к стихам Мандельштама?
– Прекрасный поэт!
Наблюдатель за правами человека помялся и:
– Дело в том, что Мандельштам жил у нас в доме... Не знаю, не знаю... Я к нему не очень-то… Сидел, видите ли, на шее у жены... Она в школе работала…
У меня на лбу выступила испарина и застучало в висках: «Я только что вышел из дома, где жил Осип Мандельштам!»
В горле пересохло, я заговорил, еле ворочая языком:
– Скажите, а после него у Вас ничего не осталось?
– Знаете, всё написанное им, издано.
– Да я не про то… Может, калоши хоть какие старые… на чердаке… а?..
Но после Мандельштама в доме этого человека не осталось ничего!
«У Осипа Эмильевича стихи тоже были не из простых, – размышлял я по дороге в столицу. – А может, сложные стихи – наша обычная трагедия? Народ-то, вишь ты, не очень понимает?»
Но почему тогда наблюдатель сказал про мои стихи, что они простые? Сказал – как оскорбил…
Я уже корил себя, что не остался внаглую на ночёвку в Пскове.
«Хрен с ним, с псом эти! – размышлял я. – Утром хотя бы кусок штукатурки отломал…»
Я теребил в кармане мятый оставшийся талон. Он, принятый от наблюдателя, был теперь, как измена. Нет, не Мандельштаму!.. Сложности и простоте…
«Искатель ключей!» – ворчал я на себя.
И этот поганый талон стал для меня как ложный ключ, который только и подходил что к подпольной хате с падшей девкой.
…Вскоре я уже жаловался Тарковскому.
Арсению Александровичу в то время везло: его печатали грузины, и было устроено платное выступление в Киеве. Он курил свои любимые сигареты «Кольт» и пил приличный чай. Был воспрянувший духом, улыбающийся, подтянутый, с чудесным перстеньком на пальце.
– Да разве плохо, когда стихи написаны просто? – посочувствовал он мне. – Это очень хорошо!
Но, однако, это уж слишком! И в то же время я почувствовал на мгновение, что моей ладони коснулся холодок того самого искомого ключа. И сказал:
– И такое я слышу от Вас? А как же быть с этим?
И процитировал его стихи:
Куда вы плывёте, в ладьях накренясь,
Косарь и псалтырщик, и плотничий князь?..
– Это что – верх простоты?
– Конечно! – произнёс Тарковский с удовольствием. – Это же я о Христе написал. – И протянул мне в подарок пачку «Кольта».
Я, как матёрый ворюга, крепко сжал в руке долгожданную отмычку.
Притча о банальной дороге
Как-то осенью я приехал в Голицыно, на дачу к Тарковским. Это была обыкновенная изба с небольшим садиком возле неё.
Шли затяжные, хотя и не сильные дожди, обильно питающие стынущую землю. Потёк жёлтый лист. Он был ещё не ссохшийся, а тонкий и прямой.
Слоёный пирог осени (грязь, листва, дождь) уже парил туманом и неотразимо пах ароматами торжественного увядания природы.
А Тарковский любил, чтоб солнышко светило и на небе – ни облачка. В Ставрополе такое бывает нередко, и потому я мог информировать его так: погода у нас, Арсений Александрович, стоит Тарковская.
...Было ещё рано, и я разбудил дачников стуком в окно.
Тарковский – со своей гипертонией – отходил ото сна долго, тяжело и болезненно. Я помог заварить ему чай. Почитали стихи. Говорили недолго. Мне нужно было на электричку и – в Москву.
Я пообещал Арсению Александровичу листья тутовника, который он называл ласково шелковицей, и плоды боярышника, заверив, что это лучшее народное средство при повышенном давлении.
Он вызвался меня проводить и, несмотря на увещевания, вышел в сад. Здесь время от времени гулко падали на землю чудесные яблоки.
Ещё в комнате я заметил, что стены несколько угнетали его. В саду он ожил. Яблоки вызывали у него детский восторг.
Я вспомнил: «И круглого яблока круглый язык...» И показалось, что он мысленно общается с ними на этом «круглом языке» – как с живыми существами.
– Откройте свой дипломат! – попросил он и стал, ловко нагибаясь и виртуозно опираясь на костыль, собирать золотые плоды с земли и бросать в чемоданчик.
Мне было как-то радостно от его внезапной ловкости, но и неудобно.
– Арсений Александрович! Хватит… – пытался я остановить его, человека уже в летах, потерявшего на войне ногу, больного. Но он весело смотрел на меня, пока не накидался яблоками в своё удовольствие.
Вышли за калитку. Я думал распрощаться, но он пошёл дальше.
– Вот там, – показал Тарковский вперёд костылём, – видите – киноафиша. Если под неё подлезть – Вы минуете грязь и выйдете на асфальт.
Видно, воспоминания о детских озорствах придали ему сил, и он шагал ещё и ещё. Грязь на дороге была разворочена машинами. Опять начал моросить препротивнейший дождь.
У Тарковского был обыкновенный примитивный протез, но при всей неуклюжести искусственной ноги осанка его хранила достоинство. Мы шли, чавкая и хлюпая дорожной жижей, в которую там и тут были вкраплены жёлтые листья. Дороги этой, казалось, не будет конца. И вдруг я понял, что это, к сожалению, единственная дорога!
У меня сердце сжалось…
Банально, но у нас, в нашей стране, другой-то дороги и нет!
Дождь моросил всё напористей. Туман проносился в вершинах дерев. Дорога ещё продолжалась…
Потом он возвратился назад. А я пошёл на свою электричку…
Яблоки в моём дипломате молчали до самой Москвы.
Тарковская погода ещё не царила в России.
Притча о юбилеях и осиновом коле
Приближалось 25 июня. День его рождения. К Тарковскому заходили улыбчивые друзья, поклонники. Арсений Александрович и Татьяна Алексеевна пачками получали корреспонденцию. В правительственной телеграмме из Грузии его поздравляли как выдающегося поэта… Правительство России молчало... Но это всё же был юбилей. Он любил свой день рождения. Это был юбилей!
Татьяна Алексеевна зазвала меня в свою комнату, показала дарённые ей когда-то розы, которые, как чудесные талисманы, стояли у неё годами, высохшие, но не теряющие своей привлекательности. Показала полку переведённых ею книг. И сказала:
 – А ведь у нас тройной юбилей! У Арсения Александровича, у его сына (она имела в виду, – конечно, Андрея Арсеньевича, о котором говорила, что некоторые его фильмы отмечены печатью гения) и... у меня.
– А что за юбилей у Вас? – поинтересовался я.
– 20 лет назад мы перевели с подругой книгу Маргарэт Митчелл «Унесённые ветром». Но в Россию приехал Гэс Холл, лидер компартии США, и сказал, что эту книгу в Союзе он не хотел бы видеть.
И вот теперь только её издали. Правда, маленьким тиражом, но всё же!
Я от души поздравил её и пошёл к Арсению Александровичу.
– А Вы знаете, – сказал он, завидев меня, – когда-то в России была дикая, так называемая «живая обновленческая церковь». Так я знал митрополита этой церкви. Это был типичный вампир! У него была, видно, нехватка энергии. И он так иногда болел, что не мог подняться с постели. Так вот, к нему приходила его любовница (кажется, её звали Варей), он брал её за руку, отходил, и у него появлялся румянец на щеках! Она же после этого начинала болеть. Мне и хоронить его пришлось, – сказал он с отвращением. – Жаль, что не забили ему тогда осиновый кол в сердце!
Я вспомнил, что, по народному поверию, так должны поступать с мёртвыми вампирами, чтобы они не шатались потом по ночам и не пили из людей кровь.
А «живая обновленческая церковь», созданная под эгидой большевиков, чтобы вредить православию, была действительно мерзейшим явлением. Поэтому мне было понятно негодование ласкового, доброго и сдержанного Тарковского.
И я подумал, что у нас у всех не тройной, а четверной юбилей. Ведь 25 июня – День Владычицы мира! Это Она хранит нас от всех «враг видимых и невидимых».
А вурдалаки ходили по всей стране, лезли в окна и подслушивали у дверей…
О, если бы мне пришлось кое-кого из них хоронить – я бы уж непременно воспользовался тем самым колом!
А похороны-то будут не сегодня, так завтра.
Ходатайствуй о нас пред Богом, Пресвятая Дева Мария, и храни!
Только про осиновый кол не позабыть бы, упаси меня Бог!
Евгений Золотаревский
Ставрополь
© Евгений Золотаревский, 1991–2007.
Первоисточник – ежемесячник «45-я параллель», 1991.
|
|
|
Славянская мифология. Колыбельная. |
Славянская мифология. Колыбельная.
Колыбельная песня — один из древнейших жанров фольклора. Обычно это мелодия или песня, напеваемая людьми для успокаивания и засыпания. В основном колыбельную поёт мать своему ребенку, но зачастую исполнителем и слушателем могут быть влюблённые, колыбельная может быть записана на носитель информации, может петься родными для больного и в прочих случаях.
В детских лагерях общелагерная колыбельная является старейшим по происхождению песенным сигналом. Отличительным признаком колыбельной песни является её цель — достичь засыпания человека. Неизменно, у всех народов колыбельная не требует каких-либо инструментов для её исполнения, достаточно только голоса.
В большинстве своем механизмы внушения при помощи убаюкивающих песен имеют установку на работу правого полушария мозга и воздействуют на эмоции, подсознание.
В данном жанре сохранились элементы заговора-оберега. Люди верили, что человека окружают таинственные враждебные силы, и если ребёнок увидит во сне что-то плохое, страшное, то наяву это уже не повторится. Вот почему в колыбельной можно найти «серенького волчка» и других пугающих персонажей. Позже колыбельные песни утрачивали магические элементы, приобретали значение доброго пожелания на будущее.
|
|
Славянская мифология. Волхвы. |
Славянская мифология. Волхвы.
Волхвы - это гадатели, пророки, предсказатели, ведающие прошлое, настоящее и будущее, древние служители богов. Возможно, некогда на реке Волхове было главное капище всех языческих отшельников, и туда ходили учиться волхованию. В глубокой древности, как и теперь, люди постоянно обращались за советом и помощью к гадателям, пророкам, вещим знахарям. Их было множество - избранных, особенно уважаемых за добродетель и мудрость, этих посредников между народом и духом или божеством.
Так, ведуны и ведуньи предсказывали будущее и могли отвратить беду.
Вежливцы оберегали молодоженов от дурного глаза. Волхвы и кудесники «отводили беду», разъясняли народу причины несчастий, выявляли тех злодеев, кои в них были повинны. Ворожеи привораживали жениха и невесту. Доки исцеляли болезни и снимали порчу. Зелейщики лечили отварами трав и кореньев. Кобники гадали по птичьему полету, участвовали в обрядах жертвоприношений. Обаянники вступали в разговор с душами умерших и утешали их родственников. Облакопрогонники не только предсказывали погоду, но и управляли ею. Они также гадали по цвету и форме облаков.
С тех древнейших времен живо выражение: «Темна вода во облацех!», то есть ничего нельзя понять. Сновидцы растолковывали сны. Особо почитаемы были кощунники - те, кто распевал на празднествах старинные предания и сказания (кощуны). Сказителей называли также «баянами» - от глагола «баять» - рассказывать, петь, заклинать.
|
|
Славянская мифология. Бродницы. |
Славянская мифология. Бродницы.
Бродницы - некая разновидность берегинь, благожелательных к человеку. Древние славяне почитали этих девиц-красавиц с длинными волосами как охранительниц бродов. Водяные девы селились вместе с бобрами в тихих заводях. Бродницы строят из хвороста переходы через речки, подправляют и стерегут их. Перед вражьим наступлением бродницы незаметно разрушают брод, направляя неприятеля в топь или омут.
В верованиях древних славян считалось, что жизнь существует не только на земле, но и в воде, и под водой. Что помимо людей и животных, землю населяет еще множество существ не видимых нам, или, искусно маскирующихся.
Так и для водоемов (речек, озер) у славян были свои существа которые отвечали за тот или иной водный ресурс. Будь, то речка, озеро, пруд или брод. Часто, такие существа живут рядом с другими, тоже, водными, только отвечающими или выполняющими другую миссию.
|
|
Славянская мифология. Великаны. |
Славянская мифология. Великаны.
ВЕЛИКАНЫ (велеты, волоты)
Наши предки были твердо убеждены, что сначала боги сотворили великанов, а уж потом людей. Когда еще только создавались материки и моря, места на земле было очень много, поэтому все получалось таким громадным и просторным. И самые первые существа, которых сотворили боги, тоже были огромными. Особенно нравились они богу Велесу, оттого и названы в его честь: «велий» - означает большой, великий. И уже они по приказу богов насыпали высокие горы, прорыли русла рек и впадины озер, рассадили леса.
Наши славянские велеты родственны древнегреческим гигантам и титанам. Жили они в неприступных горах, дремучих лесах, диких степях, и молва сохранила нам их баснословный облик и чудовищную силу. Великан Буря-богатырь сражается с ветрами.
Горыня (иначе его называют Горыныч, Вернигора, Вертигор) часто является героем русских сказаний вместе с Дубыней и Усыней. Издревле он считался спутником Игруна: по воле бога-громовника Горыня выворачивает камни, ломает горы, валит деревья и запруживает завалами реки. Обладая сверхчеловеческой силой, иногда он помогает главному герою, иногда мешает ему. Ему не трудно перенести гору с места на место, перебросить ее с руки на руку, проложить новую дорогу среди непроходимых отрогов.
|
|
Славянская мифология. Зима. |
Славянская мифология. Зима.
В олицетворении Зимы страшным демоном сохранились древнейшие, баснословные представления славян о смене времен года. Тогда внезапное мировое похолодание застигло людей врасплох и коренным образом изменило не только климат на планете, но и картину миросозерцания. С течением столетий люди сжились с круговоротом зимы, весны, лета и осени, перестали пугаться зимы и даже попытались примириться с нею.
Ruth Sanderson
Зиму начали гораздо чаще воображать в образе жестокой красавицы, одетой в белоснежную душегрейку. В ноябре она проезжает по горам и долам на пегой кобыле. Зима дышит на все встречное таким леденящим дыханием, что даже нечисть, о которой добрые люди боятся вспоминать на ночь (а если кто и обмолвится ненароком, тот тут же оговаривает свою ошибку словами: «Не к ночи будь помянут!» , даже все духи тьмы торопятся укрыться подобру-поздорову куда-нибудь подальше да поглубже от краснощекой, белолицей красавицы, замораживающей своими поцелуями кровь в жилах.
|
|
Славянская мифология. Лихо одноглазое . |
Славянская мифология. Лихо одноглазое .
|
|
Славянская мифология. Ночь. |
Славянская мифология. Ночь.
|
|
Славянская мифология. Ночница. |
Славянская мифология. Ночница.
|
|
...Лютый якутский март. Порядковый номер года? 1976-й, насколько помню. На дворе было за минус 30 градусов, и ни о каком глобальном потеплении не могло быть и речи. Алмазный Мирный дышал морозным паром, по небосводу гуляло малиновое солнце, а дым из печных труб уходил строго вверх, создавая белесый занавес.
Неожиданно, в тот злющий март, появляется в Мирном в расцвете лет, сил, здоровья Андрей Вознесенский. Он выступает перед геологами, горняками, обогатителями – везде, где его о том просят. Дорогого гостя приняли по-якутски: на столы выставляли строганину из нельмы и муксуна, оленьи мозги, малосольного тугунка, карасика с душком… массу других экзотических блюд, о которых на западе России даже и не слышали. И город, конечно, показали, в карьер на трубку «Мир» свозили, на обогатительной фабрике дали возможность «живые» алмазы потрогать. Короче, всё показали, что хотел увидеть АВ, ничего не утаили.
– Когда Вы были в Мирном? Я вспоминал-вспоминал, не уточните ли? Ваше ощущение Севера? Встречались ли Вы Варфоломеем Тетериным хотя бы ещё разок?!
И тут я, Слава Лобачёв, обалдуй первостатейный, 
Из книги судеб. Арсений Александрович родился 25 июня 1907 года в Елисаветграде – уездном городе Херсонской губернии. В семье преклонялись перед литературой и театром, все домашние писали стихи и пьесы для «внутреннего употребления», а глава семьи, Александр Карлович, помимо занятий журналистикой (он сотрудничал в одесских и елисаветградских газетах), писал стихи, рассказы и переводил для себя Данте, Леопарди, Гюго и других поэтов.