Дети нового сознания

• PuMi пишет  

ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ:

«И ВСЕ, ЧТО БУДЕТ, ТОЛЬКО ОБЕЩАНЬЕ»

                                              (ЭССЕ)

   Осип Эмильевич Мандельштам (1891-1938)… На обложке книги его стихов «Камень» осталась надпись, сделанная в 1992 году для меня другом в день нашего поступления в институт – шесть строчек Исикава Такубоку:

                                   Хрустальный шар –

                                  Вот все, что нужно мне…

                                 Чтоб был передо мной

                                 Большой

                                Хрустальный шар,

                               Когда я думаю о людях

   Приведу здесь эти стихи лишь потому, что именно они, строки другого поэта, другой страны, написанные на книге О. Э. Мандельштама, и тогда, в 1992 году, и сейчас, уже в новом тысячелетии, лучше, а может быть, и зримее многих автобиографий и воспоминаний, дают, пусть не внешний, но для меня (и это только моя, субъективная точка зрения) более глубинный, духовный образ поэта. А может это -  всего лишь поэтические ассоциации, связующие двух, несомненно, очень разных поэтов в едином временном пространстве? Облик поэта. Привычной, по названию книги, «Мандельштам в воспоминаниях современников», увы, не существует. Но все же в воспоминаниях многих близких людей и в книгах, написанных о Мандельштаме его женой Надеждой Яковлевной Мандельштам, есть тот живой облик, образ, проявляющийся в дневниковых записях, письмах, мимолетных пометках на страницах записных книжек. Анастасия Цветаева в книге «Воспоминания» так рассказывает о встрече с братьями Мандельштам: «Осип и Александр были крайне бедны. Жили на последние гроши, всегда мечтая где-то достать денег, брали в долг у каждого, не имея возможности отдать. Александр делал это кротко, получал с благодарностью. Осип брал надменно, как обедневший лорд: благосклонно, нежно улыбаясь одно мгновение (долг вежливости), но было понятно, что брал как должное – дань дару, коим гордился, и голову нес высоко. Не только фигурально: мой маленький Андрюша (сын А.И. Цветаевой, прим. автора) спрашивал тоненьким голоском: «Кто так вставил голову Мандельштаму? Он ходит, как царь!» Оба брата  шутили с ним, уверяли, что Осип - Мандельштам, Александр же – Мандельштут, и Андрюша так их и звал. Осип был среднего роста, худ, неровен в движениях – то медлителен, то вдруг мог сорваться и ринуться чему-то навстречу. Чаще всего стоял, подняв голову, опустив веки. Казалось, опустив веки ему легче жить. Волос у него было мало – легкие, темные, лоб уже переходил в лысину, увенчанную пушком хохолка. Горбатость носа придавала ему что-то орлиное. И была в нем грация принца в изгнании. И была жалобность брошенного птенца.… Все чаще просили мы Осипа Эмильевича прочесть любимые нами стихи «Бессонница. Гомер…» Крутые изгибы его голоса, почти скульптурные, восхищали слух. Видимо, он любил эти стихи, он читал их почти самозабвенно – позабыв нас…

                           Бессонница. Гомер. Тугие паруса.

                          Я список кораблей прочел до середины:

                         Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,

                        Что над Элладою когда-то поднялся».

   Я всегда думала, что прежде всех, умело и интересно составленных биографий и, возможно, очень хороших, талантливых  исследований творчества образ, облик поэта – это стихи. Содружество стихотворца и читателя – когда стихотворение, созданное поэтом, может быть, тысячу лет назад, находит отклик в душе, живущей сейчас и дышащей текущей секундой бытия.

                                     Еще далеко мне до патриарха,

                                    Еще на мне полупочтенный возраст,

                                   Еще меня ругают за глаза

                                  На языке трамвайных перебранок,

                                 В котором нет ни смысла, ни аза:

                               -Такой, сякой!  - Ну что ж, я извиняюсь,

                               Но в глубине ничуть не изменяюсь…

   Я вспоминаю свое, едва ли не первое, знакомство с поэзией Мандельштама. Тогда, в

70-80-е годы с эстрады неожиданно зазвучали довольно необычные по музыкальному решению и вокальному исполнению песни. Одна из них называлась «Ленинград»: «Я вернулся в свой город, знакомый до слез…» Строку второй песни позволю напомнить не столько себе, сколько читателям, которые, конечно, припомнят не только популярную мелодию, но и слова:

                                Жил Александр Герцович,

                                Еврейский музыкант.

                               Он Шуберта наверчивал,

                               Как чистый бриллиант…

   И вновь все повторяется. Соприкасаются две стихии – слова и музыка. Одна помогает понять другую. Я говорю не об упоминаемых выше песнях, хотя и о них, наверное, тоже, но скорее о том, что музыка изначально присутствует в любой строчке Осипа Мандельштама. Вслушайтесь в его прозу, послушайте его стихи, вчитываясь в их мелодию. «Отчего душа певуча? Вопрос этот легко поставить, но вряд ли можно на него ответить. Тем не менее, попытка приведет в семью будущего поэта и поразит троекратным совпадением: у Осипа Мандельштама, как и у Марины Цветаевой, как и у Бориса Пастернака, мать была музыкантшей». Этот короткий фрагмент книги «Верьте музыке» Я. Платека действительно поразил меня не только тем, что у всех перечисленных автором поэтов, если можно так сказать, были общие музыкальные корни, но и тем, что как бы оставалось за гранью сказанного… Душа Мандельштама оказалась слишком восприимчивой ко времени, в которое ему выпало жить, и, может, потому была так ранима и беззащитна перед ним:

                                  За гремучую доблесть грядущих веков,

                                  За высокое племя людей

                                 Я лишился и чаши на пире отцов,

                                 И веселья, и чести своей.

   Как-то на страницах «Листков из дневника» Анна Ахматова написала: «В музыке Осип был дома». Но все дело было в том, что дома у Мандельштама не было. Когда он отправлялся в очередное свое странствие, он никогда не знал, куда возвратится. «Это был человек, – вспоминала Ахматова, - с душой бродяги в самом высоком смысле этого слова и проклятый поэт по преимуществу, что и доказала его биография. Его вечно тянули к себе юг, море, новые места». Эта запись 1958 года – как взгляд в прошлое. Но с Мандельштамом так было всегда. Еще только начиная свой путь, он признавался в стихотворении «Шарманка»: «Бродяга – я люблю движенье». Постоянные поиски пристанища и неудовлетворенный голод мысли. А может, «голод мысли», собственно, и подталкивал поэта к перемене мест.… А еще – к поискам собеседника и понимания.

   Облик и образ поэта. Его окружение, отношение к его творчеству.… Вот рассказ самого Осипа Мандельштама о поездке в Киев, изложенный в книге Ирины Одоевцевой: «Нигде мне так приятно не жилось, как в Киеве. Сначала приняли сдержанно и даже холодно.… Пригласили меня в какой-то поэтический кружок. Я пошел… Квартира барственная.… Все чинно и чопорно. И я стараюсь держаться важно и надменно. Смотрю поверх их голов и делаю вид, что не замечаю соседей.… Будто здесь пустые стулья. Хозяин просит меня почитать стихи. А у меня от смущения и застенчивости – я ведь очень застенчив – все из головы вылетело, дыра в мозгу. И, чтобы не потерять лицо, я заявляю: «Я сегодня не расположен читать». И вдруг один молодой человек робко спрашивает меня: «Тогда, может быть, позволите нам за вас?» И начал читать наизусть.… А за ним другой уже запевает без передышки.… И так по очереди они весь «Камень» наизусть отхватили, ничего не пропустив, ни разу не споткнувшись. Я просто своим ушам не верил. Сижу, обалдев, красный, еле сдерживаю слезы. Когда кончили, стали меня обнимать…»

   В 1923 году Мандельштам, как будто предвосхищая все трагедии двадцатого столетия, напишет:

                                Век мой, зверь мой, кто сумеет

                                Заглянуть в твои зрачки

                               И своею кровью склеит

                              Двух столетий позвонки?

   Когда-то в одном из ранних стихотворений поэт написал: «Неужели я настоящий и действительно смерть придет?» А на вопрос Ирины Одоевцевой: «Осип Эмильевич, неужели вы правда не верите, что умрете?» - он ответил: «Не то что не верю, просто я не уверен в том, что умру. Я сомневаюсь в своей смерти. Не могу себе представить. Фантазии не хватает».

   Смерть пришла к нему в сталинских лагерях. У тех, кто судил поэта, хватило фантазии. Осип Мандельштам был репрессирован в 1938 году (за стихи, якобы уничижительно обрисовавшие образ Иосифа Сталина). Во «Второй книге» Надежда Яковлевна Мандельштам опубликовала не отправленное письмо мужу: «… для нас ли неразлучных – эта участь? … ты ли – ангел – ее заслужил? Я не знаю ничего. Но я знаю все, и каждый день твой и час, как в бреду, - мне очевиден и ясен… Я не знаю, жив ли ты но… я потеряла твой след, не знаю, где ты. Услышишь ли ты меня? Знаешь ли, как люблю? Я не успела тебе сказать, как я тебя люблю. Я не умею сказать и сейчас. Я только говорю: тебе, тебе… Ты всегда со мной, и я – дикая и злая, которая никогда не умела просто заплакать, - я плачу, я плачу, я плачу. Это я – Надя. Где ты? Прощай. Надя. (22.10.38)»

   Закончить рассказ об Осипе Эмильевиче Мандельштаме мне хочется так же, как я его начала -  стихотворением. Вернее, отрывком из стихотворения поэта Анатолия Кравченко «Расплата». Автор посвятил его памяти Осипа Мандельштама.

                                     Как сквозь тот петербургский декабрьский мрак

                                    Разглядел он холодный тифозный барак,

                                   Где ему в забытье было видеть дано

                                  Напоследок тугих парусов полотно

                                 И ахейских мужей золотые щиты;

                                Где за зоной – безвестных могилок кресты;

                               Где в забвенье чугунном темниц-лагерей

                             Дальновидностью он расплатился своей?

   Так может, эти строчки и есть наше обещание поэту? Обещание нашей памяти о нем.

                                                                                                            Автор:     ПИСАРЕВА  НАТАЛЬЯ

Зоя Богуславская: «Я обливаюсь слезами. Слишком короткое время прошло с момента ухода Андрея Андреевича (Зоя Богуславская – вдова Андрея Вознесенского – О.С.). Очень много стихов они друг другу посвящали. В какой-то период тесно дружили. “Ремесло наши души свело, заклеймило звездой голубою, Я любила значенье свое лишь в связи и в соседстве с тобою…”. Это она Андрюше написала. А он ей: “Оранжеволоса шоферша. И куртка по локоть – для форса. Ах, Белка, лихач катастрофный, нездешняя ангел на вид...” Она была человек, не вписывающийся ни в советское сообщество, ни в какое-либо другое. Божественный талант, воплощение изящества. Сила и беззащитность в одном лице. Она не поступилась ни одним своим порывом, ни одной своей прихотью. Мучительно было смотреть, как она теряла зрение, как с трудом перешагивала ступеньку, чтобы взойти на эстраду, опираясь на руку Бориса (Борис Мессерер – супруг Беллы Ахмадулиной – О.С.). Если бы не он, ее бы не стало гораздо раньше».

Евгений Евтушенко: «Скажу о ней не только как поэт, как антологист, но и как человек, для которого она была первою любовью, что очень важно. Это не просто – быть мужем поэта, который иногда пишет стихи лучше, чем ты. Никому не удалось нас поссорить. В поэзии развода нет. Она остается одной из самых замечательных женщин, которых я встречал, одним из самых замечательных поэтов, которые существовали за всю историю русской поэзии. Уж не знаю, как Бог расположил места, но она будет где-то рядом с Цветаевой и Ахматовой, безусловно. Она была тончайшим мастером, писала такие тонкие стихи, что они таяли, будто иней на ладошке. У нее было лирическое дарование, без той публицистичности, которая проявлялась и у Вознесенского, и у меня. Она не могла бы написать такую поэму, как “Бабий Яр”, это было бы для нее неестественно. Но ее пример доказывает, что невозможно быть русским поэтом и не выражать свою гражданскую позицию. Ее стихотворение «Елабуга» очень сильное и в гражданском смысле. Ее хрупкая ручонка подписала десятки, а может, и сотни писем в защиту диссидентов, правозащитников, тех, кто подвергался преследованиям. Помните: “Меж тем, как человек великий, как мальчик, попадал в беду...”. Когда мне было невесело, – мы уже разошлись, – она написала замечательное стихотворение “Сон”, когда она увидела во сне, что меня уже больше нет. Она мне подала руку и этим стихотворением меня спасла. Она была единственным писателем, которого пропустили к Сахарову. В ней было слияние благородства и совестливости, в том числе и по отношению к собственному творчеству».

Юз Алешковский: «Я знал Беллу Ахатовну, Беллу, Белочку, больше полувека. Знаком с ее необычайным певческим даром, даром истинно поэтическим, истинно божьим, превращать слова в такого рода звучание, которое непохоже ни на какие иные. Она пела как птица, по возможности, только думая о хлебе насущном, но никогда не услуживая, подобно некоторым ее сверстникам, ни царям, ни императорскому двору. Она была настоящей львицей, не в светском, а в самом изящном смысле этого слова, умевшей покорять мужчин, умевшей ими наслаждаться. И, наконец, обретшей своего ангела-хранителя, Бориса. Сочувствую ему всей душой. Уверен: нужно, скорбя, радоваться. Ее словесность, ее книги, будут жить, пока жива русская культура, и мировая тоже. Царство ей небесное».

Андрей Битов: «Вот уже два часа, как я узнал о ее смерти, я рыдаю и пью, поэтому ничего путного от меня не ждите. Скажу только, что жизнь моя разделилась на “до Беллы”, “при Белле” и “после Беллы”. Она нарушила клятву, которую мы дали друг другу – не умереть раньше другого. Я не знаю, кто кого предал. Все! Больше не скажу ничего...» 

Радио "Голос Америки"
_________________________________
 

Русская поэзия 1960-х годов