Блаватская Е.П., основатель Теософского общества

 

 

Истина — это Голос Природы и Времени,
Истина — это удивительный водитель в нас,
Ничто без нее, она приходит со звезд,
Золотое солнце и каждое дуновение.

У. Томпсон Бэкон

...Бессмертное солнце прекрасной Истины
Иногда прячется в облаках; не потому, что свет его
Сам по себе неровен, а оттого, что затмевается
Слабостью моих предрассудков, несовершенной верой
И всей тысячью причин, которые препятствуют
Росту добра...

Ханна Мор

«ЧТО есть Истина?» — спросил Пилат Того, Кто, если заявления христианской церкви хотя бы приблизительно правильны, должен был знать это. Но Он молчал. И правда, которую Он не разгласил, осталась нераскрытой для Его позднейших последователей, также как и для римского наместника. Молчание Иисуса, однако, в этом и других случаях, не мешает Его современным последователям действовать так, словно они узнали саму высшую и абсолютную Истину; а также игнорировать то, что им даны только те Слова Мудрости, что содержат лишь часть истины, скрытой в притчах и туманных, хотя и прекрасных, поговорках¹.

Подобная политика постепенно вела к догматизму и чрезмерным притязаниям. Догматизму в церквах, догматизму в науке, догматизму во всем. Возможные истины, смутно понятые в мире абстракций, подобно выведенным из наблюдений и эксперимента в мире материи, навязываются толпам профанов, слишком занятым, чтобы думать самостоятельно, под видом Божественного откровения и Научного авторитета. Но со времен Сократа и Пилата до нашего века всеобщего отрицания стоит все тот же вопрос: находится ли такая вещь, как абсолютная истина, в руках какой-либо группы или человека. Резонен ответ: «этого не может быть». Абсолютная истина не может быть отнесена к какому бы то ни было объекту в мире столь ограниченном и обусловленном, как человек сам по себе. Но есть относительные истины, и мы должны извлечь из них все возможное.

 

^{Е.П.Блаватская}

 

В каждом веке были Мудрецы, которые, овладев абсолютными истинами, тем не менее могли учить лишь относительным. Ибо никому еще, рожденному смертной женщиной в нашей расе, не приходилось, да и не под силу было бы, открыть целую и конечную истину другому человеку, так как каждый из нас должен найти это (для него) конечное знание в себе. Поскольку не может быть двух абсолютно одинаковых сознаний, каждое должно получить высшее озарение через себя самое, соответственно своей способности <к этому>, но не через чисто человеческое видение <восприятие, зрение>. Величайший из существующих адептов может открыть Вселенскую Истину лишь настолько, насколько ум того, кому он пытается выразить ее, может вместить, и не более. Tot homines, quot sententiae² — бессмертный трюизм. Солнце одно, но лучи его бесчисленны; и следствия будут полезными или вредными в соответствии с природой и строением объектов, которые они освещают. Полярность универсальна, но поляризатор находится в нашем собственном сознании. По мере того как наше сознание поднимается к абсолютной истине, мы, люди, воспринимаем ее более или менее абсолютно. Но человеческое сознание, опять же, только подсолнух на земле. Тоскуя по теплому лучу, растение может лишь повернуться к солнцу и двигаться по кругу вслед за недостижимым светилом: корни же крепко держат его в почве, и половина его жизни проходит в тени...

Все же каждый из нас может относительно достичь Солнца Истины даже на этой земле и впитать его самые теплые и прямые лучи, как бы ни изменились они после долгого прохождения через физические частицы в пространстве. Чтобы добиться этого, есть два метода. На физическом плане мы можем использовать наш ментальный полярископ: анализируя свойства каждого луча, выбрать чистейший. На духовном плане для достижения Солнца Истины мы должны в твердой решимости работать для развития нашей высшей природы. Мы знаем, что, постепенно парализуя в себе аппетиты низшей личности и таким образом умерщвляя голос чисто физиологического ума, — того ума, который зависит и неотделим от своего проводника или носителя, органического мозга, — животный человек в нас может создать пространство для духовного. И однажды поднявшись из дремлющего состояния, высшие духовные чувства и восприятия вырастают в нас и развиваются pari passu (пропорционально — прим. перев.) с «божественным человеком». Это то, что великие адепты, йоги на Востоке и мистики на Западе делали всегда и делают до сих пор. Но мы также знаем, что за редкими исключениями ни один человек в мире, ни один материалист никогда не поверит в существование таких адептов или даже в возможность такого духовного или психического развития. «(Древний) глупец говорил в сердце своем: Бога нет»; современный говорит: «Нет адептов на земле, это плоды вашего больного воображения».<...>

...«Люцифер» старается удовлетворить своих читателей, к какой бы «школе мысли» они не принадлежали, и показывает себя одинаково непредвзятым к теистам и атеистам, мистикам и агностикам, христианам и язычникам. Такие статьи, как наши редакционные, Комментарии к «Свету на Пути» и т.д. и т.д. — не предназначены для материалистов. Они адресованы теософам или читателям, которые сердцем знают, что Учителя Мудрости действительно существуют: и что хотя абсолютной истины нет на земле, и ее приходится искать выше, есть еще, даже на этом нашем глупом, беспрерывно крутящемся земном шарике кое-что даже и не снившееся западной философии.

Но вернемся к нашей теме. Таким образом следует, что, хотя «общая абстрактная истина есть наиболее ценное из всех благ» для многих из нас, как это было для Руссо, нам, между тем, приходится удовлетворяться относительными истинами. По сути, мы в лучшем случае жалкая горстка смертных, находящихся в постоянном страхе перед лицом даже относительной истины — как бы она не поглотила нас и наши мелкие предрассудки вместе с нами. Что же касается абсолютной истины, то большинство из нас так же неспособно увидеть ее, как достичь луны на велосипеде. Во-первых, потому что абсолютная истина так же неподвижна, как гора Магомета, которая отказалась беспокоиться ради пророчества, так что ему пришлось идти к ней самому. И мы должны следовать его примеру, если хотим приблизиться к ней хотя бы на расстояние. Во-вторых, потому что царство абсолютной истины не принадлежит этому миру, в то время как мы слишком сильно привязаны к нему. И в-третьих, несмотря на то, что в воображении поэта человек есть

… собранье

Всех совершенств, которые небес искусство

Создало …,

в действительности он есть жалкий пучок аномалий и парадоксов; пустозвон, напыщенный самомнением, полный противоречий и мнений, которые он легко подхватывает. Он вместе с тем самонадеянное и слабое создание, которое, хотя и находится в постоянном страхе перед всякой властью, земной или небесной, будет, тем не менее,

… как злая обезьяна

Разыгрывать такие фантастические шутки перед высоким Небом,

Что ангелов рыдать заставят.

Теперь, поскольку истина — это многогранный драгоценный камень, все грани которого невозможно воспринять сразу; и поскольку, опять же, никакие два человека, как бы сильно они не желали распознать истину, не могут видеть даже одну из этих граней одинаково, что же можно сделать, чтобы помочь им постичь ее? И поскольку физический человек, ограниченный и сдерживаемый со всех сторон иллюзиями, не может достичь истины светом своих земных восприятий, мы говорим — развивайте в себе внутреннее зрение. С тех пор как дельфийский оракул сказал вопрошавшему: «Человек, познай себя», более великой или более важной истины не было преподано. Без такого восприятия человек останется навсегда слеп даже к относительной, не говоря уже об абсолютной, истине. Человек должен познать себя, т.е. приобрести внутренние чувства, которые никогда не обманывают, прежде чем он сможет овладеть какой-либо абсолютной истиной. Абсолютная истина — это символ Вечности, а никакой конечный ум никогда не сможет уловить бесконечное, следовательно, никакая истина в своей полноте никогда не сможет снизойти к нему. Чтобы достичь состояния, в котором человек видит и чувствует ее, нам придется парализовать чувства внешнего плотского человека. Это трудная задача, могут сказать нам, и большинство, таким образом, несомненно предпочтет оставаться удовлетворенными относительными истинами. Но чтобы приблизиться даже к земным истинам, требуется, прежде всего, любовь к истине ради нее самой, ибо в противном случае никакое осознание ее не последует. Но кто же любит истину в этом веке ради нее самой? Сколь многие из нас готовы к тому, чтобы искать, принять и следовать ей среди того общества, в котором все, что могло бы иметь успех, вынуждено строиться на внешней видимости, а не на реальности, на напористости, а не на действительной ценности? Мы полностью сознаем трудности на пути постижения истины. Прекрасная небесная дева нисходит только на благоприятную (для нее) почву — почву беспристрастного, непредубежденного ума, озаренного чистым Духовным Сознанием; и оба — поистине редкие жители в цивилизованных странах. В наш век пара и электричества, когда человек живет с умопомрачительной скоростью, которая едва оставляет ему время на размышления, он обычно позволяет нести себя от колыбели до могилы, прикованным к прокрустову ложу обычаев и условностей. Сейчас условность — чистая и простая — это врожденная ЛОЖЬ, поскольку в каждом случае это «симуляция чувств согласно принятому стандарту» (определение Ф.У.Робертсона); а где есть какая бы то ни было симуляция, там не может быть никакой истины. Глубина замечания, сделанного Байроном, что «истина — это драгоценность, сокрытая на великой глубине; в то время как на поверхности этого мира все взвешивается на фальшивых весах обычая», лучше всех известна тем, кто принужден жить в удушающей атмосфере такой общественной условности и кто, даже когда хочет и стремится узнать, не осмеливается принять истин, которых они страстно желают, из-за страха перед жестоким Молохом, называемым Обществом.

Оглянитесь вокруг, читатель; изучите отчеты, оставленные всемирно известными путешественниками, вспомните наблюдения писателей-мыслителей, данные науки и статистики. Нарисуйте картину современного общества, современной политики, современной религии и современной жизни вообще перед своим внутренним взором. Вспомните пути и обычаи каждой культурной расы и нации под солнцем. Понаблюдайте за делами и нравственной позицией людей в цивилизованных центрах Европы, Америки и даже Дальнего Востока и колоний, повсюду, куда белый человек занес «выгоды» так называемой цивилизации. А теперь, обозрев все это, остановитесь и поразмыслите, а затем назовите, если сможете, ту благословенную Эльдорадо, то исключительное место на земном шаре, где ПРАВДА — почетный гость, а ЛОЖЬ и ПРИТВОРСТВО — подвергаемые остракизму изгнанники? ВЫ НЕ СМОЖЕТЕ. НИКТО другой тоже не может, если (только) он не готов и не решился внести свою лепту в массу фальши, которая является верховным владыкой в любой области национальной и общественной жизни. «Истина! — воскликнул Карлайл³, — истина, хотя бы небеса раздавили за следование ей, не ложь, хотя бы весь небесный Lubberland⁴ был платой за Отступничество». Благородные слова. Но сколь многие думают, и сколь многие осмелятся повторить эти слова в нашем XIX-м веке? Разве не предпочитает гигантски ужасающее большинство человечества «рай Ничего-не-делания», pays de Cocagne⁵ бессердечной самости? Именно это большинство в ужасе отшатывается перед большей частью призрачными контурами каждой новой и непопулярной истины просто из малодушного страха, что миссис Харрис осудит, а миссис Гранди приговорит ее <истины> новообращенных к пытке быть разорванными на кусочки их убийственными языками.

САМОСТЬ, первенец Невежества и плод учения, согласно которому для каждого новорожденного ребенка «создается» новая душа, отдельная и отличная от Вселенской души, — эта Самость есть непреодолимая стена между личным Я и Истиной. Это плодовитая мать всех человеческих пороков, Лжи, рождаемой от необходимости притворяться, и Лицемерия — от желания скрыть под маской Ложь. Это плесень, растущая и набирающая с возрастом силу в каждом человеческом сердце, в котором она уже поглотила все лучшие чувства. Самость убивает каждый благородный порыв в нашей природе и есть единственное божество, не боящееся вероломства или дезертирства своих почитателей. Следовательно, мы видим ее верховным владыкой в мире и в так называемом светском обществе. Как результат, мы живем, движемся и существуем в этом боге тьмы под его тройственным аспектом Притворства, Обмана и Фальши, называемым РЕСПЕКТАБЕЛЬНОСТЬЮ.

Это Правда и Факт или это клевета? Сверните на любой путь, какой пожелаете, и вы найдете в каждой нации, как и в каждой личности от вершины социальной лестницы до дна хитрость и лицемерие за работой во имя милого Себя. Но нации с молчаливого согласия решили, что эгоистические мотивы в политике будут называться «благородными национальными стремлениями, патриотизмом» и т.д.; а гражданин рассматривает их в своем семейном кругу как «семейную добродетель». Тем не менее Самость, порождает ли она желание увеличить территорию или преуспеть в коммерции за счет своих соседей, никогда не может считаться добродетелью. Мы видим сладкоречивый ОБМАН и ГРУБУЮ СИЛУ — Jachin и Boaz каждого Международного Храма Соломона — называемыми Дипломатией, а мы зовем их настоящим именем. За то, что дипломат низко кланяется этим двум столпам национальной славы и политики и внедряет их масонскую символику — «(лукавой) силой будет сей мой дом воздвигнут» — в ежедневную практику; т.е. получает обманом то, чего не может приобрести силой — станем ли мы аплодировать ему? Квалификацию дипломата — «ловкость и мастерство в сохранении преимуществ» — для своей собственной страны в ущерб другим странам вряд ли можно приобрести, говоря правду, но лишь поистине коварным и лживым языком; и поэтому «ЛЮЦИФЕР» называет такое действие — живой и очевидной ЛОЖЬЮ.

Но не только в одной политике обычай и эгоизм согласились называть хитрость и ложь добродетелью и вознаграждать того, кто лжет, лучшим общественным положением. Каждый класс Общества живет на ЛЖИ и развалится на части без нее. Культурная, Бого- и Законобоязненная аристократия, любя запретный плод так же, как и любой плебей, вынуждена лгать с утра до вечера, чтобы скрыть то, что удобно именовать ее «маленькими грешками», но что с точки зрения ИСТИНЫ есть явная безнравственность. Общество средних классов изъедено фальшивыми улыбками, фальшивыми речами и взаимным предательством. Ибо религия большинства стала тонким мишурным покрывалом, наброшенным на труп духовной веры. Хозяин ходит в церковь, чтобы обмануть своих слуг; голодный викарий — проповедующий то, во что он утратил веру — обманывает своего епископа; епископ — своего Бога. Ежедневные издания, политические и общественные, могли бы с выгодой заимствовать для своего девиза бессмертный вопрос Жоржа Дандена — «Lequel de noux deux trompe-t-on ici?»⁶. Даже Наука, бывшая прежде якорем спасения Истины, перестала быть храмом голого факта. Можно сказать, что Ученые борются теперь с человеком только для того, чтобы навязать своим коллегам и обществу принятие какого-то личного увлечения, какой-то новомодной теории, которая покроет славой их имена и репутации. Ученый в наше время так же готов скрывать противоречащие современным научным гипотезам свидетельства, как миссионер в языческой стране или проповедник у себя дома готов убеждать своих прихожан, что современная геология — это ложь, а эволюция — лишь тщета и суета духа.

Таково действительное положение дел в 1888 г. н.э., и некоторые газеты еще призывают нас к ответу за то, что мы видим этот год в более чем мрачных красках! Ложь распространилась так широко — поддерживаемая как она есть обычаями и условностями — что даже хронология вынуждает людей говорить неправду. Сокращения «до н.э.» и «н.э.», употребляемые после указания года иудеем или язычником в европейских и азиатских странах, материалистом и агностиком также как христианином у себя дома есть ложь, призванная утвердить другую ЛОЖЬ.

Где же тогда можно найти даже относительную истину? Если в далеком веке Демокрита она являлась ему в виде богини, лежавшей на самом дне колодца, так глубоко, что оставалась лишь слабая надежда на ее освобождение; при современных обстоятельствах мы имеем основание полагать, что она спрятана по меньшей мере так же далеко, как всегда невидимая обратная сторона луны. Вот почему, наверное, всех почитателей скрытых истин начинают тотчас считать лунатиками. Как бы там ни было, ни в каком случае и ни под какой угрозой «ЛЮЦИФЕР» не будет принужден потворствовать какой бы то ни было молчаливо и повсеместно принятой и столь же повсеместно практикуемой лжи, но будет придерживаться факта чистого и простого, стараясь провозглашать истину, когда бы она ни была найдена, и без малодушной маски. Фанатизм (bigotry) и нетерпимость могут считаться ортодоксальной и правильной политикой, а поощрение общественных предрассудков и личных пристрастий ценою правды — мудрым курсом действий, имеющим целью обеспечить успех публикации. Да будет так. Редакторы «ЛЮЦИФЕРА» — теософы, и они выбрали своим девизом Vera pro gradiis⁷.

Они прекрасно осознают, что возлияния и жертвоприношения «ЛЮЦИФЕРА» богине Истины не посылают сладкопахнущего дыма в носы лордов прессы и не благоухает в их ноздрях сияющий «Сын Утра». Его игнорируют, когда не обвиняют, ибо — veritas odium paret⁸. Даже его друзья начинают находить его недостатки. Они не могут понять, почему он не может быть чисто теософским журналом, другими словами, почему он отказывается быть догматичным и нетерпимым. Вместо того, чтобы посвящать каждый дюйм теософским и оккультным учениям, он открывает свои страницы для «публикации самых гротескных разнородных элементов противоречивых доктрин». Это главное обвинение, на которое мы отвечаем: почему бы нет? Теософия есть божественное знание, а знание есть истина: каждый истинный факт, каждое искреннее слово являются таким образом частью и частицей Теософии. Тот, кто искусен в божественной алхимии или хоть немного благословлен даром восприятия истины, найдет и извлечет ее из ошибочного, так же как и из правильного утверждения. Сколь мала бы ни была частичка золота, потерянная в горе мусора, все же это благородный металл, и он стоит того, чтобы откопать его даже ценой лишних хлопот. Как было сказано, часто так же полезно знать, чем предмет не является, как и то, чем он является. Средний читатель вряд ли может надеяться найти в сектантском издании какой-либо факт во всех его аспектах pro и contra⁹, ибо на освещение его с той или иной точки зрения обязательно будет оказано влияние, и весам помогут склониться в ту сторону, в которую направлена особая политика его редактора. Теософский журнал, таким образом, является, наверное, единственным изданием, где можно надеяться найти по крайней мере беспристрастные, разве только еще приблизительные истину и факт. Голая истина отражается в «ЛЮЦИФЕРЕ» во многих своих аспектах, так как никакие философские или религиозные взгляды не исключаются с его страниц. И как каждая философия и религия, сколь бы несовершенны, неудовлетворительны и даже глупы ни были порой некоторые из них, должны быть основаны на какой-либо истине и факте, читатель, таким образом, имеет возможность сравнивать, анализировать и выбирать из нескольких философий, обсуждающихся в нем. «ЛЮЦИФЕР» предлагает столько граней Единого универсального (вселенского) драгоценного камня, сколько позволяет его ограниченное пространство, и говорит своим читателям: «Выбирайте сегодня, кому вы будете служить: богам ли, что были по другую сторону потока, потопившего силы человеческого рассудка и божественное знание, или аморитским¹⁰ богам обычая и общественной лжи, или, опять же, Господу (высшего) Я — сияющему разрушителю темной силы иллюзии? » Несомненно, именно та философия, которая имеет тенденцию уменьшать, а не прибавлять к сумме человеческого страдания, есть наилучшая. Во всяком случае, выбор есть, и только для этой цели открыли мы наши страницы любым сотрудникам. Поэтому вы находите на них взгляды христианского священника, который верит в своего Бога и Христа, но отвергает испорченные интерпретации и навязанные догмы своей амбициозной заносчивой церкви, наряду с доктринами гило-идеалиста, отрицающего Бога, душу и бессмертие, и ни во что не верящего кроме себя самого. Самый отъявленный материалист найдет радушный прием в нашем журнале; да, даже те, кто не стесняется заполнять его страницы насмешками и персональными замечаниями на наш счет и поносить доктрины теософии, столь дорогие для нас. Когда журнал свободной мысли, руководимый атеистом, поместит статью мистика или теософа во славу его оккультных взглядов и тайны Парабрамана, и сопроводит ее лишь несколькими случайными замечаниями, тогда мы скажем, что «ЛЮЦИФЕР» нашел конкурента. Когда христианский или миссионерский печатный орган принимает статью, написанную пером свободного мыслителя, высмеивающую веру в Адама и его ребро, и печатает критику Христианства — веры его редактора — в смиренном молчании, тогда он достоин «ЛЮЦИФЕРА», и про него можно сказать, что он достиг той степени терпимости, когда его можно поместить на один уровень с любым теософским изданием.

Но до тех пор, пока ни один из этих печатных органов ничего подобного не делает, все они будут сектантскими, фанатическими, нетерпимыми и не имеющими ни малейшего представления об истине и справедливости. Они могут выдвигать инсинуации против «ЛЮЦИФЕРА» и его редакторов, но не более. Фактически редакторы этого журнала горды такой критикой и обвинениями, так как они являются свидетелями абсолютного отсутствия какого бы то ни было фанатизма или высокомерия в теософии как результата божественной красоты доктрин, которые она проповедует. Ибо, как сказано, теософия выслушает и даст справедливый шанс всем. Она считает, что нет таких взглядов — если они искренни — которые были бы полностью лишены истины. Она уважает мыслящих людей, к какому бы образу мысли они не принадлежали. Всегда готовая выступить против идей и взглядов, которые могут создать лишь путаницу и никакой полезной философии, она оставляет за их толкователями право персонально верить во все, что им нравится, и отдает должное их мыслям, когда они хороши. В самом деле, выводы или заключения писателя-философа могут быть совершенно противоположны излагаемым нами взглядам и учениям; все же его предпосылки и утверждения фактов могут быть совершенно правильны, и другие люди могут извлечь пользу из противоположной философии, даже если мы сами отвергаем ее, веря, что у нас есть нечто более высокое и гораздо более близкое к истине. В любом случае, наше вероисповедание становится теперь очевидным, и все, что говорится на предыдущих страницах, одинаково оправдывает и объясняет нашу редакторскую политику.

Резюмируя идею об абсолютной и относительной истине, мы можем только повторить то, что было сказано прежде. Вне определенного высокого духовного и благородного состояния ума, когда Человек един со ВСЕЛЕНСКИМ РАЗУМОМ — он ничего не может получить на земле кроме относительной истины, или истин из любых философий или религий. Выйди даже богиня, пребывающая на дне колодца, из своего заключения, она не могла выдать человеку больше, чем он в состоянии воспринять. Тем не менее, каждый может сидеть возле этого колодца — имя которому ЗНАНИЕ — и вглядываться в его глубину в надежде увидеть хотя бы отражение прекрасного образа истины в темных водах. Это, однако, как заметил Ритчер, представляет определенную опасность. Какая-нибудь истина, конечно, может подчас отразиться, как в зеркале, в точку, на которую мы смотрим, и таким образом наградить терпеливого. Но, добавляет немецкий мыслитель, «я слышал, что некоторые философы в поисках Истины, чтобы отдать ей должное, видели в воде свое собственное отражение и поклонялись ему вместо Истины...»

Именно, во избежание такого бедствия — того, которое случалось с каждым основателем религиозной или философской школы — редакторы прилежно внимательны, чтобы не предложить читателю только те истины, которые они находят запечатленными в своих собственных мозгах. Они предлагают публике широкий выбор и отказываются проявлять фанатизм и нетерпимость, представляющие собой главные вехи на пути к сектантству. Но, несмотря на то, что обилие наших оппонентов дает самый широкий простор для сравнения, они не могут надеяться найти свои лица отражающимися в чистых водах нашего «ЛЮЦИФЕРА» без замечаний или просто критики самых значительных их черт, если сравнивать их с теософскими взглядами.

Это, однако, только на обложке общественного журнала и до тех пор, пока это касается лишь интеллектуального аспекта философских истин. Затрагивая более глубоко духовные и, можно сказать, религиозные верования, ни один настоящий теософ не станет умалять их, предлагая публичному обсуждению, но будет скорее хранить их как сокровище и прятать глубоко в сокровенных тайниках своей души. Такие верования и доктрины никогда не следует опрометчиво выдавать, так как есть риск неизбежной профанации грубым обращением равнодушия и критики. Не следует также воплощать их в какие-либо публикации, разве только в виде гипотез, предлагаемых на рассмотрение мыслящей части общества. Теософским истинам, когда они превосходят определенный предел осмысления, лучше бы оставаться скрытыми от публики, ибо «очевидность невидимого» вовсе не есть очевидность, кроме как для тех, кто видит, слышит и ощущает ее. Ее не вытянуть из «Святая Святых», из храма безличного божественного Ego, или постоянно пребывающего Я. Ибо в то время как каждый факт вне его восприятия может, как мы видели, быть, в лучшем случае, лишь относительной истиной, луч абсолютной истины может отразиться только в чистом зеркале ее собственного пламени — нашего высшего ДУХОВНОГО СОЗНАНИЯ. А как может тьма (иллюзии) постичь СВЕТ, сияющий в ней?

 

«ЛЮЦИФЕР», февраль 1888 г.

 

Перевод Г.В.Егорова

 

Император Павел. Убитый и оболганный

 

Что бы мы сказали о судье, который выносит оправдательный приговор, основываясь на показаниях убийцы и его сообщников о том, какой нехороший человек был убитый? Между тем, в истории такое происходит сплошь и рядом. В случае с императором Павлом I мы продолжаем судить о нем на основании мемуаров его убийц – нескольких десятков гвардейских офицеров. Заговорщики, убившие Павла, а также те, кто так или иначе поддержал цареубийство, много писали об «исступленном безумии» и «кровожадности» царя. Согласно этой точке зрения никакого заговора в сущности и не было, просто горстка патриотов приняла необходимые меры, чтобы обезопасить общество от больного человека.

  



Между тем нет никаких данных, позволяющих считать Павла душевнобольным. Уже одно то, что Павел был задушен, а не помещен в дом умалишенных свидетельствует, что заговорщики признавали царя полностью вменяемым и ответственным за свои действия. Достоверно известно лишь то, что он страдал гастритом, сопровождавшимся сильными болями; эта болезнь была следствием чрезвычайной торопливости Павла в приеме пищи: за столом он спешил так же, как в своей государственной деятельности, и глотал куски пищи, почти не жуя.


Допустимо говорить о горячей, вспыльчивой натуре Павла, его взвинченных нервах и дурном характере, окончательно испорченном окружавшей его с детства обстановкой. Даже близко знавшие его люди единогласно говорили о его несдержанности, раздражительности, внезапных припадках гнева, подозрительности, нетерпеливой требовательности, чрезмерной поспешности в принятии решений, страстных и подчас жестоких порывах. Но в то же время они отмечали, что в спокойном, ровном расположении духа Павел был «неспособен действовать бесчувственно или неблагородно». В обычной обстановке он вовсе не был мрачным, суровым человеком, мизантропом и сумасбродом. Гвардейский офицер Саблуков утверждал, что в основе его характера «лежало истинное великодушие и благородство, и, несмотря на то, что он был очень ревнив к власти, он презирал тех, кто раболепно подчинялся его воле, в ущерб правде и справедливости, и, наоборот, уважал людей, которые бесстрашно противились вспышкам его гнева, чтобы защитить невинного… Он был совершенным джентльменом, который знал, как надо обращаться с истинно-порядочными людьми, хотя бы они и не принадлежали к родовой или служебной аристократии; он знал в совершенстве языки: славянский, немецкий, французский, был хорошо знаком с историей, географией и математикой».

Павел обладал прекрасными манерами и был очень вежлив с женщинами, проявлял изрядную литературную начитанность, был склонен к шутке и веселью, тщательно оберегал достоинство своего сана, был строг в соблюдении государственной экономии и щедр при выдаче пенсий и наград, неутомимо преследовал лихоимство и неправосудие, ценил правду и ненавидел ложь и обман. К этому можно прибавить, что он был силен, ловок и великолепно держался в седле.

Многие его государственные распоряжения говорят о том, что Павел безошибочно видел зло и всеми мерами старался его искоренить. Наиболее ярко эта его черта проявилась в военных реформах. В екатерининской армии процветали произвол командиров, казнокрадство, жестокое обращение с нижними чинами, притеснения обывателей, несоблюдение строевых уставов (при Потемкине высшие офицеры растащили для личных, неармейских нужд целый рекрутский набор – 50 тысяч человек, то есть восьмую часть армии!). Борясь с этими злоупотреблениями, Павел учредил в армии институт инспекторов, урегулировал уставом телесные наказания, восстановил пошатнувшуюся дисциплину. Конечно, новая прусская форма была неудобна и даже вредила здоровью солдат (вспомним суворовское «штиблеты: гной ногам»), но ее введение пресекло мотовство офицеров. При Екатерине офицер считал себя обязанным иметь шестерку или на худой конец четверку лошадей, новомодную карету, несколько мундиров, каждый стоимостью в 120 рублей, множество жилетов, шелковых чулок, шляп и проч., толпу слуг, егеря и гусара, облитого золотом или серебром. Новый павловский мундир стоил 22 рубля; шубы и дорогие муфты были запрещены, вместо этого зимние мундиры подбивались мехом, а под них надевались теплые фуфайки. (Кстати сказать, что во время царствования Александра I на гатчинскую форму продолжали нападать по привычке; мундиры, в которых ходили победители Наполеона, были не менее нелепы: Александр обрезал полы мундиров по пояс, поднял воротники по самые уши — и все не знали, как похвалить новую форму! Удобная форма, свободная, широкая, не стеснявшая движений, национальная по внешнему виду, появилась в русской армии лишь со времен Александра II.) Кое-что из армейских нововведений Павла дожило до наших дней, например, одиночное обучение солдат. Вспомним и то, что Суворов совершил свой величайший подвиг – швейцарский поход – с солдатами, одетыми в гатчинские мундиры. Форма не помешала побеждать.

Павел «выкинул» из гвардии всех недорослей, записанных в малолетстве в полки, и мещан, купивших гвардейский патент. По России раздался стон, потому что десятки тысяч бездельников от Риги до Камчатки привыкли пользоваться гвардейскими привилегиями.

В гражданской сфере деятельность Павла имела свои положительные результаты. Под воздействием царя Сенат разобрал 11 тысяч нерешенных дел, скопившихся за предыдущее царствование, чиновники подтянулись, секретари стали подписывать бумаги без взятки, все почувствовали, что они находятся не у себя в вотчине, а на службе. Для укрепления финансов на площади перед Зимнем дворцом было сожжено ассигнаций на сумму 5 миллионов рублей, а пуды золотой и серебряной посуды переплавлены в звонкую монету; чтобы понизить цены на хлеб, была организована торговля из государственных запасов зерна. При Павле была налажена торговля с США, учреждено первое высшее медицинское училище; этот «кровожадный» государь не казнил ни одного человека и сделал многое для облегчения положения крестьян.

Все это, конечно, мало походит на поступки повредившегося в уме изверга. Напротив, мало кто из русских государей так искренне желал водворить порядок в вечно расстроенных российских делах. К несчастью, Павел не знал другого способа проведения своих решений в жизнь, кроме неограниченного самовластия. Желая сам быть своим первым и единственным министром, Павел вмешивался в мельчайшие подробности управления, привнося в работу и без того расшатанного государственного механизма свою вспыльчивость и свое нетерпение. Чиновники, привыкшие получать от царя личные распоряжения обо всем, боялись шагу ступить самостоятельно, а получив какой-нибудь приказ, со всем российским канцелярским рвением бросались бездумно исполнять его и из опасения не угодить требовательности государя проявляли такую строгость, что вызывали насмешки или ропот общества. Да и сам Павел, преследуемый мыслью о том, что он вступил на престол слишком поздно, что ему не успеть исправить все злоупотребления, проявлял ненужную торопливость. Давая больному лекарство, он не дожидался, когда оно окажет свое действие, а грозными окриками и пинками побуждал его скорее подняться с постели. В результате воздействие дисциплины на государственный механизм, которое при других условиях могло бы стать благотворным, было только внешним, внутри во всех государственных учреждениях господствовал хаос. А там где хаос, у людей возникает вполне понятное стремление вернуться к прежнему, пускай дурному, но привычному строю жизни.

Характер Павла был испорчен окружавшей его с детства обстановкой. До 1762 года Екатерина II, его мать, и он чувствовали взаимную привязанность, но после коронования Екатерины II все изменилось. Павел стал в ее глазах лишь нежелательным претендентом на престол, имевшим на него, к тому же, гораздо большие права, чем она. В 1772 году императрица ничем не ознаменовала совершеннолетия сына. С этого времени началась и окрепла неприязнь Павла к матери, фактически вторично (после свержения супруга, Петра III) узурпировавшей престол.

Охлаждение между ним и Екатериной II увеличилось после того, как императрица взяла к себе на воспитание двух его сыновей: Александра и Константина. Окончательный же разрыв произошел на почве различных взглядов матери и сына на многие вопросы государственного управления. Екатерина вела войны и приобретала новые земли, наследник выступал против этого; она не скупилась на милости к фаворитам, он считал, что «доходы государственные — государства, а не государя». Ей, считавшей себя продолжательницей дела Петра Великого и состоявшей в переписке с Вольтером и Дидро, осмеливались напоминать, что свобода «не иным приобретается, как воспитанием, но оное не может быть иным управляемо, как фундаментальными законами, а сего последнего нет»; ей прозрачно намекали, что дело поданных (имелись в виду временщики) не управлять государством, а точно выполнять монаршьи инструкции и что только такой порядок ведения государственных дел может «дать им способ быть хорошими, отняв способ быть дурными». У Екатерины II не оставалось другого выбора, как отстранить Павла от власти, чтобы не увидеть разрушения всего ею созданного. Павел негодовал, впал в подозрительность, жаловался на несправедливость матери к нему; а когда Екатерина подарила ему Гатчину, он совершенно удалился от петербургской придворной жизни и замкнулся в кругу немногих друзей и единомышленников.

В Гатчине Павел выстроил школу, больницу и четыре церкви для разных вероисповеданий, приняв содержание духовенства на свой счет. Чтобы дать населению заработок, завел стеклянный и фарфоровый заводы, суконную фабрику и шляпную мастерскую, часто помогал крестьянам деньгами и землей. Но самым любимым его делом было устройство своей маленькой армии по прусскому образцу. Гатчина стала для него моделью идеального государства, в которое он собирался превратить Россию после вступления на престол.

У императрицы созрел план устранить Павла от престола и передать верховную власть любимому внуку Александру. Когда Павел узнал об этом намерении матери, его душевное состояние стало еще тяжелее. Он стал подозревать в покушении на свои права всех окружающих, и особенно Александра, хотя тот ясно дал понять отцу свое несочувствие планам бабки. «Объясните мне, наконец, отчего это в других европейских монархиях государи спокойно вступают на престол один за другим, а у нас иначе?» — горячился Павел перед французским послом Сегюром, заехавшим в 1789 году проститься с наследником перед отъездом во Францию. Сегюр сказал, что причина этого — недостаток закона о престолонаследии, право царствующего государя назначать себе преемника по своей воле, что служит источником замыслов честолюбия, интриг и заговоров. «Да, надобно об этом подумать!» — отвечал Павел. Следствием этих раздумий стало составление им закона о престолонаследии, опубликованного в день коронации Павла. Этот закон положил конец столетней неразберихе на российском престоле.

Екатерина умерла, не успев осуществить своих намерений передать власть Александру. Кончина императрицы и воцарение Павла произвели потрясающее впечатление в Петербурге. На пути из Гатчины в Петербург Павел поминутно встречал курьеров, посланные разными лицами оповестить его о смерти матери. Казалось, в столице не осталось ни одной души, кто бы не послал нарочного к наследнику, стараясь заслужить этим его милость. Даже придворный повар с рыбным подрядчиком, скинувшись, наняли курьера и послали его к Павлу.

Первым естественным побуждением Павла было установить лучший порядок в государственных делах, чем тот, который существовал при Екатерине II. Он развил кипучую деятельность. Впоследствии очевидец описывал начало царствования Павла так: «Царь сам за работой с ранней зари, с 6 часов утра. Генерал-прокурор… каждый день отправлялся с докладом во дворец в 5½ часов утра. Мир живет примером государя. В канцеляриях, в департаментах, в коллегиях, везде в столице свечи горели с пяти часов утра. С той же поры в вице-канцлерском доме, что было против Зимнего дворца, все люстры и комнаты пылали. Сенаторы с 8 часов сидели за красным столом».

При вступлении на престол император дал торжественное обещание сохранять и поддерживать мирные отношения с другими государствами. Были также отменены не только военные приготовления против Франции, но и рекрутский набор на 1796 год. Вождям польского восстания была объявлена амнистия. Костюшко получил предложение вступить в русскую службу, от чего он отказался и уехал на родину, получив на поезд около 100 тысяч рублей из кабинета его величества; Потоцкому было пожаловано 1000 душ. Не были забыты и русские политзаключенные – Радищев и Новиков, получившие свободу.

 

Много иронии и негодования было потрачено историками и писателями на указы Павла о запрете носить французские костюмы. Но регламентация одежды была в то время обычным правом государя и не только в России. Выколачиванием французского духа из подданных занимался не один он — такого было общее состояние политической мысли того времени: думали, что революции можно запретить.

К числу исторических анекдотов обычно относят и посылку казаков на завоевание Индии. Но в то время планы военной экспедиции в английскую Индию посещали головы многих государственных деятелей и кондотьеров. Достаточно сказать, что египетский поход Наполеона был лишь подготовительным этапом для проникновения в Индию; первый консул готов был поддержать и это начинание царя, но Павел твердо решил пожать лавры единолично. Примерно тогда же французскому правительству было представлено на рассмотрение два проекта изгнания англичан из Индии. Автор одного из них для успешного исхода дела считал достаточным восьми судов с трехтысячным десантом. Конечно, этот проект выглядел авантюрой, но авантюрой не безнадежной. Военные силы англичан в Бенгалии состояли всего-навсего из двух тысяч солдат и тридцати тысяч сипаев — туземцев, обученных европейским приемам ведения войны, — чья верность британской короне была весьма сомнительна. Поэтому, посылая в Индию 40 донских полков (22,507 человек при 24 орудиях), Павел отнюдь не рисковал стать посмешищем всего света.

Вообще политику Павла, внешнюю и внутреннюю, часто называли непредсказуемой и произвольной. Действительно, на первый взгляд может показаться, что она целиком зависела от его минутной прихоти. Но прихоти Павла имели в своей основе старомодное чувство рыцарской чести, чуть ли не в средневековом его значении. Он желал быть монархом, чьи действия определяют не «интересы», не «польза», тем более не «воля народа», а исключительно высшие понятия чести и справедливости. Именно исходя из этих соображения он стал гроссмейстером ордена св. Иоанна Иерусалимского, или так называемого Мальтийского ордена.

Говоря о странных на первый взгляд указах Павла, не следует забывать, что многие из них намеренно искажались заговорщиками, во главе которых стоял не кто-нибудь, а государственный канцлер Никита Панин и генерал-губернатор Петербурга граф фон дер Пален, то есть лица, державшие в своих руках внешнюю политику страны и внутренний порядок в столице. Пален позже сам с удовольствием откровенничал о том, какими средствами он вызывал недовольство царем. Так, воспользовавшись одной из светлых минут в настроении Павла, он выпросил у него амнистию всем высланным из столицы офицерам. Таким образом, он вернул в Петербург своих сообщников — свергнутого фаворита Екатерины графа Платона Зубова и его братьев Николая и Валериана, а также генерала Беннигсена. Остальных опальных офицеров он распорядился не пускать в город и они, оставшись без куска хлеба, возвратились назад, кляня Павла на все лады и сея смуту по всей России. Судя по всему, Пален приложил руку и ко многим другим несправедливостям, совершенным якобы Павлом. Недаром конец 1798 года, когда генерал-губернатор находился в отъезде, современники отметили как наиболее спокойный период царствования Павла.

С не меньшим коварством Пален и Панин привлекли к заговору великого князя Александра. Они сообщали ему о том, что отец будто бы готовится заключить его в тюрьму, пугали революцией, которая, по их словам, вот-вот готова вспыхнуть и т.д. Пален с циничной откровенностью признавался: «Но я обязан, в интересах истины, сказать, что великий князь Александр не соглашался ни на что, не потребовав от меня предварительно клятвенного обещания, что не станут покушаться на жизнь его отца; я дал ему слово: я не был настолько лишен смысла, чтобы внутри взять на себя обязательство исполнить вещь невозможную; но надо было успокоить щепетильность моего будущего государя, и я обнадежил его намерения, хотя был убежден, что они не исполнятся».

Зная все это, не хочется повторять вздорные обвинения Павла в том, что он был излишне подозрительным государем. Как видим, для подозрений у него были все основания.

Сам образ действий заговорщиков в роковую ночь 11 марта свидетельствует о том, что это были не патриоты, защищавшие общество от тирана, а кучка перепившихся гвардейских шалопаев, мстящих Павлу за личные страхи и обиды. Две колонны цареубийц, по шестьдесят человек каждая, направились к Михайловскому замку прямо с попойки. Все офицеры были сильно навеселе, многие едва держались на ногах. На выходе Пален напомнил им: «Господа, чтобы приготовить яичницу, необходимо разбить яйца».

Проводником второй колонны, во главе которой находился Беннигсен и братья Зубовы, был адъютант Преображенского полка Аргамаков, ежедневно подававший Павлу рапорт и потому знавший все тайные ходы дворца. С фонарем в руке он повел заговорщиков сначала в Летний сад, потом по мостику – в дверь, сообщавшуюся с садом, далее по лесенке, которая привела их в маленькую кухоньку, смежную с прихожей перед спальней царя. Здесь, сидя и прислонившись головой к печке, безмятежно спал камер-гусар. По пути колонна Зубовых и Беннигсена сильно поредела, теперь с ними оставалось только четыре человека, которые со страху набросились на спящего гусара; один из офицеров ударил его тростью по голове, и тот спросонья поднял крик.

Заговорщики пришли в замешательство и остановились, ожидая, что их немедленно схватят. Четырех офицеров простыл и след, Платон Зубов стоял, едва живой, не в силах сделать шагу. Беннигсен схватил его за руку: «Как, князь? Вы довели нас до этих дверей и теперь хотите отступить? Мы слишком далеко зашли. Бутылка откупорена, ее надо выпить, идем!» (Видимо, вследствие обильного ужина всех заговорщиков в эту ночь посещали гастрономические метафоры.)

Его хладнокровие ободрило Зубовых; они направились в спальню царя. Но здесь их ожидало новое, еще более сильное потрясение: кровать Павла была пуста! Уже считая себя мертвецами, Зубовы и Беннигсен принялись шарить по комнате и вдруг за одной из портьер — той, которая прикрывала дверь, ведущую в комнату императрицы, они обнаружили бледного Павла, стоявшего перед ними в одной ночной рубашке. (Дверь в спальню императрицы оказалась закрытой по приказу самого Павла: таким образом, он своими руками устроил себе ловушку.)

Держа шпаги наголо, заговорщики объявили: «Вы арестованы, ваше величество!» В эту минуту вошел один из офицеров и шепнул Зубову на ухо, что его присутствие необходимо внизу, где опасались прибытия Преображенского полка, солдаты которого были привязаны к Павлу. Он вышел. Между тем комната стала наполняться офицерами из числа тех, кто входил во вторую колонну. Павел недоуменно смотрел на них.

- Арестован? Что это значит — арестован? – только и мог сказать он.
Один из офицеров закричал на него:
- Еще четыре года тому назад следовало бы с тобой покончить!
- Что я сделал? – слабым голосом возразил Павел.

Взяв у него бумагу с подписью об отречении, Беннигсен направился к дверям, сказав царю: «Оставайтесь спокойным, ваше величество, — дело идет о вашей жизни!» Но, выйдя в коридор, он снял с себя шарф и отдал одному сообщнику со словами: «Мы не дети, чтоб не понимать бедственных последствий, какие будет иметь наше ночное посещение Павла для России и для нас».

Офицеры, оставшиеся в комнате, всячески поносили того, от кого натерпелись столько страху, но никто еще не осмеливался коснуться его. Мертвецки пьяный граф Николай Зубов (зять Суворова), человек атлетического сложения, прозванный «Алексеем Орловым из рода Зубовых», подал пример другим, ударив царя в левый висок массивной золотой табакеркой. После этого ничто не могло удержать пьяную толпу, озверевшую от недавнего испуга. Царя повалили на пол и набросили ему на шею шарф Беннигсена. Однако Павлу удалось просунуть руку между шарфом и шеей. Выпучив глаза, он хрипел:

- Воздуху!.. Воздуху!..

В этот момент он заметил красный мундир одного из офицеров, который носили конногвардейцы, и, думая, что это великий князь Константин, их полковник, распоряжается его убийством, завопил:

- Пощадите, ваше высочество, пощадите из сострадания! Воздуху, воздуху!..

Это были последние его слова. Судьбе было угодно, чтобы он умер, виня в своей смерти того из сыновей, который не имел к ней никакого отношения.

Заговорщики схватили его руку, один из них вскочил на живот царю, другие принялись тянуть за концы шарфа. Даже тогда, когда они убедились, что Павел мертв, многие еще продолжали стягивать петлю, а другие, обезумев, принялись пинать труп. В это время Беннигсен, слышавший шум и вопли, раздававшиеся из спальни царя, спокойно разгуливал по галерее со свечой в руках, рассматривая висевшие на стенах картины.

Наутро подданные империи узнали, что император Павел Петрович внезапно скончался накануне от апоплексического удара. Мы хорошо знаем, что обыкновенно скрывается за подобного рода формулировками. Странно только, что мы до сих пор смотрим на Павла глазами дворян, обиженных на него тем, что им запретили носить круглые французские шляпы.

Сергей Цветков, историк

http://pereformat.ru/ 

И далее - как бы в продолжение данной статьи...

Обыкновенное цареубийство: не первое и не последнее

 

Недавно на переформате была опубликована статья Сергея Цветкова «Император Павел: убитый и оболганный», и я вспомнил о своём очерке, написанном ещё несколько лет назад. Действительно, Павел I – один из самых загадочных персонажей российской истории. В его жизни загадочно всё от рождения до смерти. О нём написана масса книг и статей, но большинство связанных с его именем загадок и тайн до сих пор нельзя назвать полностью разгаданными. И главная тайна Павла I – причина его страшной смерти.



Существует много версий, объясняющих причины его гибели. Но, на мой взгляд, нельзя понять обстоятельства, приведшие к убийству в ночь с 11 на 12 марта 1801года, рассматривая их изолированно от всей русской (да и не только русской) истории как минимум XVIII-XIX веков. Слишком многие интересы сильных мира сего сошлись в ту роковую ночь в небольшой комнате Михайловского замка в Петербурге, и слишком дорогую цену заплатила Россия за это убийство своего императора. Павел I, подобно сказочному рыцарю, вступил в бой с многоголовым драконом, не осознав, что этот дракон бессмертен, и пал в этой неравной битве.


Деспот, самодур, безумец – вот, далеко не всё, что сказано, да и сейчас часто говорится об этом человеке – всё, что он делал, делалось по его очень переменчивой прихоти, не считаясь с интересами государства. Но что собственно император Павел делал такого уж безумного и противоречащего интересам России?

Ну, например, был поклонником прусского короля Фридриха II и прусской военной школы, занимался строевой муштрой солдат, одетых им, к тому же, на прусский манер.

Да, а тогда почему же никто не обращает внимания на то, что уже двести лет русская армия, кроме прочего, гордится своим строевым искусством, во многом скопированным у пруссаков, и мы любуемся стройными рядами наших войск во время военных парадов. Личный состав президентского полка вымуштрован и владеет ружейными «артикулами» ничуть не хуже Павловских гвардейцев, да и нынешняя форма (и не только нынешняя) российских военных тоже напоминает иностранные образцы. Сейчас это никого особо не шокирует.

А вот, Павел прямо с парада сослал целый полк в Сибирь! Разве не самодур?

Но какой именно полк, когда и куда именно? Почему история не сохранила этих сведений? Это особенно странно, учитывая, что полки в Петербурге и его окрестностях стояли почти сплошь гвардейские, известные наперечёт: появление любого из них в Сибири стало бы ярким событием местной истории, и вряд ли скоро забылось.

Его деспотизм проявлялся в том, что при нём за малейшие проступки попали в опалу тысячи известных людей!

Да, было дело. Правда, очень многие из них являлись казнокрадами и разгильдяями, а «жестокое» наказание часто сводилось к ссылке в провинциальные города, в том числе в Москву (!), да в собственные имения наказанных. Насколько мне известно, по его личному приказу никто не был казнён. Можно сравнить с его прадедом Петром I, при котором отрубленные головы казнённых людей падали с плахи, как падают спелые осенние яблоки с дерева. Однако прадед вошёл в историю как Пётр Великий, а его правнук — как деспот. Где же здесь логика?

А как же его увлечение мальтийскими рыцарями, союз с Наполеоном и объявление войны Англии, только что бывшей союзницей России против наполеоновской Франции? Наконец, посылка донских казаков на завоевание Индии? Разве это поступки человека в здравом уме?

Здесь я должен остановиться на время с ответами. На последние вопросы ответить кратко не удастся, и я вернусь к ним позднее. Отмечу лишь, что, пожалуй, более логичного и умного взгляда на внешнеполитические интересы России, чем у Павла I, трудно найти у его преемников. И надо говорить не о том, в здравом ли уме он был, а о его большом уме. Вот это точно стало его горем, как известно из великой комедии А.С. Грибоедова.

Да, Павла Петровича ненавидели многие, прежде всего аристократия, в том числе многие гвардейские офицеры. Но ведь не весь же народ. Напротив, его любили рядовые солдаты, так как он ограничил произвол офицеров. Крестьяне надеялись на него в ожидании облегчения своей участи, и он пытался помочь им, издав указ, запрещавший более трёх дней барщины в неделю. Однако солдаты и крестьяне мемуаров не писали, а из того, что написано очевидцами, чья-то рука старательно отбирала для широкой огласки лишь факты, чернящие императора. Но кому и зачем понадобилось представлять не жестокого и неглупого человека деспотом и самодуром, почти чудовищем? Чтобы ответить на это, разберёмся сначала с вопросом: было ли убийство Павла I таким уж исключительным событием в трёхсотлетней истории царского дома Романовых?

Начнём с восшествия Романовых на царский престол России. В 1613 году Михаил Романов был избран на царство Земским собором, то есть практически всенародно. Но зачем тогда понадобилось казнить малолетнего сына Марины Мнишек как возможного претендента на престол? Четырёхлетний ребёнок, «ворёнок Ивашка», был повешен во имя благоденствия новой династии! Путь, начатый с детоубийства, и закончился детоубийством в июле 1918 года в подвале дома Ипатьева в Екатеринбурге. Страшное начало, страшный конец. А между этими трагедиями было много чего…

Борьба сестры и брата за власть кончилась жуткими казнями поддерживавших Софью стрельцов, некоторые из которых были по приказу Петра повешены прямо перед окном кельи заточённой в монастырь Софьи. Потом был царевич Алексей, казненный по приказу своего отца Петра I, расчищавшего путь к трону детям от любимой жены Екатерины – крестьянки Марты Скавронской, ставшей после смерти мужа российской императрицей Екатериной I. Несчастлив был и сын царевича Алексея, возведённый на трон в одиннадцатилетнем возрасте сподвижниками Петра I («птенцами гнезда Петрова») под именем Пётра II и ставшего игрушкой в руках аристократических кланов, боровшихся за власть. Несчастный ребёнок, не видевший ни материнской ласки, ни отцовской любви был сведён своим окружением в могилу в возрасте четырнадцати лет. А жуткая судьба Ивана Антоновича (между прочим, законного российского императора Ивана VI), возведённого на престол в двухмесячном возрасте и свергнутого через год дочерью Петра I Елизаветой Петровной? Младенец вместе со своей матерью Анной Леопольдовной оказался в ссылке, где провёл пятнадцать лет, затем был заточён в камеру-одиночку страшной Шлиссельбургской крепости и, наконец, убит. Затем было убийство Петра III…

Каждый дворцовый переворот и захват власти, каждое устранение или даже убийство конкурента (пусть это был хоть беспомощный младенец) в борьбе за престол всегда оправдывалось интересами государства и народа. Побеждённый же всегда выставлялся преступником, дураком, пьяницей, сумасбродом: надо же было победителям как-то оправдаться. Отметим ещё, что ни один из перечисленных выше русских царей (императоров) или претендентов на престол не погиб в результате народного восстания или революции: народ заговоров и переворотов не устраивает, его стихия бунт — «бессмысленный и беспощадный». Заговор же – стихия и орудие верхов, тех, кто рядом с властью, но жаждет ещё большей власти. И в борьбе за власть нет правил, нет закона и морали, нет жалости и сострадания, нет привязанности и любви, нет родственников и друзей – есть лишь жажда власти и сама власть.
 

* * *
Одна из самых загадочных тем — Павел I и Мальтийский орден. Полное название этой легендарной организации звучит как «Суверенный Рыцарский Госпитальерский Орден святого Иоанна Иерусалимского, Родоса и Мальты». В развернутом названии содержится два немаловажных момента для нашего повествования: во-первых, «суверенный», во-вторых – «Родоса и Мальты». То есть этот орден в наше время является суверенным государством и своим названием как бы заявляет претензии на острова Родос и Мальта, ныне ему не принадлежащие. И это, на мой взгляд, имеет прямое отношение к смерти Павла I.

Орден святого Иоанна Иерусалимского, обладая огромными владениями, с XIV века становится одним из богатейших собственников Европы. Сначала орден принимал участие во всех войнах с мусульманами, ведшихся крестоносцами в Палестине и Сирии. Затем он перебрался на остров Кипр, где находился двадцать лет, а ещё позднее захватил остров Родос, который скоро стал самым восточным форпостом христиан на Средиземном море. Однако в 1523 году после почти семидесяти пяти лет непрерывных войн с турками рыцари-иоанниты вынуждены были оставить и его навсегда. Лишь в 1530 году они вновь обрели своё государство, когда император Священной Римской империи Карл V пожаловал Ордену святого Иоанна Иерусалимского остров Мальту, и с той поры орден вошёл в историю как Мальтийский. Под этим названием он известен большинству людей и поныне.

Великий Магистр ордена Жан Паризо де Ла-Валетт построил новый город, названный в его честь Ла-Валеттой и с 1571 года являющийся столицей Мальты. Более двух с половиной веков благоденствовал орден на острове, пока в Европе не разразилась страшная гроза – Великая французская революция. В 1792 году она лишила мальтийских рыцарей всех прав и всего имущества во Франции, а в 1798 году морской десант французов под командованием молодого генерала Бонапарта захватил и саму Мальту, навсегда уничтожив государство монахов-рыцарей. И тут произошло неожиданное событие…

Ища и не находя поддержки у католических государей Европы, рыцари-иоанниты выбрали Великим Магистром (главой) католического ордена православного Российского императора Павла I, который издал высочайший манифест «Об установлении в пользу российского дворянства ордена Св. Иоанна Иерусалимского» и повелел добавить к полному титулу императора всероссийского слова: «…и Великий Магистр Ордена Св. Иоанна Иерусалимского». В России было создано православное приорство в составе 98 командорств, а знак ордена, белый восьмиконечный эмалевый крест на чёрной муаровой ленте, стал одним из высших орденов Российской империи.


Что же, император Павел на пятом десятке лет впал в детство и решил поиграть в рыцарей, или же здесь всё-таки что-то другое? Зачем он так поступил? Обратимся к воспоминаниям Фёдора Головкина, церемониймейстера двора Павла I, отнюдь не доброжелателя императора. Вот что он пишет:

 

Скажем, между прочим, ещё, что во всей этой истории могла заключаться великая мысль, а именно: чтобы государь стал во главе всего дворянства Европы, – в эпоху, когда самые старинные и самые полезные учреждения обрушивались.

То есть Павел хотел объединить европейскую аристократию для борьбы против революционной Франции и революционных идей, подобно океанскому приливу заливавших европейские монархии, грозя смыть их совсем. Да, с позиций марксизма-ленинизма Павел в данном случае ярый реакционер, но где же здесь безумие? Другой факт быть может ещё важнее.

Став главой «суверенного» ордена «Родоса и Мальты» он фактически вслед за орденом заявил российские права на эти острова. Эмблема ордена была включена в государственный герб России, а Мальта стала рассматриваться как российская губерния, правда, временно оккупированная французами.

Россия должна была закрепиться на Средиземном море! Об этом прямо говорит один из весьма осведомлённых российских дипломатов, граф А.И. Рибопьер, слова которого приводит историк В.А. Захаров в книге «Мальтийский орден: история и современность»:
 

Решение сделаться мальтийским гросмейстером скрывало в себе честолюбивую, но высокую цель, которая могла бы оказаться весьма плодотворной, если бы она могла быть достигнута. Цель эта была – доставить русскому флоту стоянку в Средиземном море и, кроме того, приобрести для России нравственную поддержку всего европейского дворянства, сильно заинтересованного сохранением мальтийского ордена.

Возникают вопросы: хотело ли европейское дворянство иметь своим лидером императора России, были ли европейские государства готовы терпеть постоянное российское присутствие на Средиземном море, собирались ли европейские монархи уступать кому бы то ни было захваченную у Мальтийского Ордена собственность? Конечно же, нет!

Русский флот адмирала Фёдора Фёдоровича Ушакова готовился к совместному с англичанами десанту на Мальту, но прогремел гром с ясного неба: англичане уже захватили её одни, даже не предупредив своих русских союзников. Для Павла это известие было настоящей неожиданностью: отношения с Англией были разорваны, из союзника она сразу превратилась во врага, был заключён направленный против неё союз с ещё недавним противником России — Наполеоном. Соответственно, и сам Павел стал врагом для Англии. Трагедия приближалась…

 

* * *
Несмотря на потрясение буржуазной революцией в середине XVII века Англия продолжала расширяться и укрепляться. В конце того же века «Славная революция», свергнувшая с английского престола короля Якова II Стюарта, установила в стране конституционную монархию, отдав власть парламенту, где господствовала аристократия. В 1714 году на английский престол взошла Ганноверская династия, а чуть позже была создана масонская «Великая ложа».

Масонство стало каналом для проникновения в другие страны идей и взглядов, зародившихся в среде английской аристократии и буржуазии в период становления конституционной монархии. Идеи, проповедующие ограничение абсолютной монархии, не могли не найти себе места в умах русской аристократии, всё ещё сильно зависимой от власти монарха. Через масонские ложи они разносились по городам России, создавая почву для появления «агентов английского влияния», как бы теперь назвали таких людей.

А тем временем всё быстрее и мощнее нарастала колониальная активность англичан, приобретшая два основных направления: на западе – Северная Америка, на востоке – Индия. Для колонизации Индии уже в 1600-ом году была образована английская Ост-Индская компания, вскоре ставшая государством в государстве. Она имела свою армию и флот, военно-полевые суды, обладала правом вести войну и заключать мир, чеканила свою монету. Постепенно оттеснив конкурентов из Франции, Голландии и Португалии, англичане приступили к захвату всей Индии и превращению её в английскую колонию, откуда в метрополию хлынули сказочные богатства. Индия стала главным бриллиантом английской короны, охраняемым как зеница ока.

Но путь в Индию вокруг Африки долог и труден, и на повестку дня встал вопрос о защите этого пути и о прокладывании пути нового, более короткого и безопасного. Если взглянуть на карту, то мы легко можем найти такой путь: от берегов Англии к Гибралтарскому проливу (он был под контролем после захвата в 1704 году у Испании куска её берега и создания на неприступной скале английской морской крепости Гибралтар), от него по Средиземному морю к Суэцкому перешейку, узкой полоской суши отделяющему Красное море от Средиземного, по Красному морю до Йемена, а там — до Индии просто подать рукой. Но между Гибралтаром и Суэцем этот путь проходит через остров Мальта!

Англичан это не очень беспокоило, пока остров принадлежал дряхлеющему Мальтийскому ордену. Но вот, к нему проявили интерес две крупнейшие державы того времени: Франция – главный соперник Англии по колониальному дележу мира, и быстро набиравшая мощь Российская империя. И английское правительство не выдержало: был задействован весь арсенал средств от чисто военных до тайных операций разведки, чтобы устранить конкурентов и не упустить Мальту из рук. Надо отдать должное англичанам, ради интересов своей страны они сумели сделать это: Павел I был убит, и внешняя политика России повернулась в нужную им сторону, а наполеоновская Франция была полностью разгромлена коалицией европейских государств — коалицией, созданной в основном английской дипломатией. Мальта же на полтора с лишним века стала колонией Англии и её мощнейшей военно-морской базой, державшей под контролем всё Средиземноморье…

Тучи над русским императором сгущались, заговор против него расширялся. Недовольство Павлом среди российской аристократии нашло живую поддержку у английского посла в Петербурге, правда, вскоре высланного из России. Тогда курьером между ним и заговорщиками стала его любовница Ольга Александровна Жеребцова, урождённая Зубова – сестра заговорщиков братьев Зубовых. Через неё передавались английские деньги на подкуп гвардейских офицеров, готовых участвовать в заговоре.

Пока же Павел и Наполеон решили отправить через Россию и Персию русско-французский отряд для удара по английским владениям в Индии, казаки генерала Орлова двинулись в поход, а с Камчатки в Индийский океан должны были отправиться три русских боевых корабля для нанесения удара по английским торговым коммуникациям. Час пробил… Англичане, в отличие от многих хулителей императора, в том числе и современных, не считали его действия глупыми и безумными, а отнеслись к ним очень серьёзно…

Ищи, кому выгодно — таково, дошедшее до нас со времён Древнего Рима правило, используемое при раскрытии преступлений. Воспользуемся им.

Итак, в ночь с 11 на 12 марта 1801 года в своей резиденции – в Михайловском замке в Санкт-Петербурге заговорщиками был убит император Российской империи Павел I. На престол взошёл его сын Александр, сразу же заявивший, что при нём всё будет, как при его бабушке Екатерине II, то есть вернутся все вольности дворянские: именно этого ждало от него дворянство, ради этого убивало его отца.

Развитие событий почти сразу же показало, кто ещё был заинтересован в смерти Павла. Уже 12 марта новый император подписывает приказ генералу В.П. Орлову, шедшему с отрядом донских казаков в направлении Индии: «По получении сего повелеваю Вам со всеми казачьими полками, следующими ныне с Вами по секретной экспедиции, возвратиться на Дон и распустить их по домам». Неужели у Александра не было более важных, первоочередных дел сразу после гибели отца? У Англии точно не было.

16 марта вышел высочайший манифест, по которому новый император Александр I брал на себя лишь звание протектора Мальтийского ордена, не претендуя быть его главой.

18 апреля вышел указ об изъятии из титула императора России слов: «…и Великий Магистр Ордена Св. Иоанна Иерусалимского».

26 апреля новый именной указ Сенату повелел убрать из герба Российской империи символику Мальтийского ордена.

Всё! Россия отказалась от претензий на Мальту, которая стала английской колонией. И никто почему-то не назвал за это практичных и расчётливых англичан безумными. Таковым вошёл в историю лишь император Павел, пытавшийся сделать то же самое, но для своей страны! Но давайте выслушаем мнение о Павле и его царствовании видного историка В.О. Ключевского:

 

Я не разделяю довольно обычного пренебрежения к значению этого кратковременного царствования… Инстинкт порядка, дисциплины и равенства был руководящим побуждением деятельности этого императора, борьба с сословными привилегиями его главной задачей.

Но идеализировать тоже не стоит. Да, Павел был умным и дальновидным политиком, раньше других понявшим, с какой стороны грозит России наибольшая опасность в наступающем XIX веке. Он был неплохим организатором и имел широкий кругозор. Но отрицательные черты его характера часто подрывали, а то и сводили на нет многие полезные его начинания, добавляли ему врагов и недоброжелателей.

Конечно, глава государства, особенно такого огромного и сложного как Россия, должен иметь больше терпимости, такта и дипломатичности. Но разве один Павел был таким? К сожалению, мы знаем в истории таких персонажей, на фоне деяний которых даже самые неблаговидные и сумасбродные поступки императора Павла выглядят более чем здраво и пристойно. И, тем не менее, этих «деятелей» кто-то старательно преподносит нам как великих политиков и выдающихся реформаторов: уж очень они в своё время угодили определённым могущественным силам.

Сейчас же мы уже можем отличить правду от клеветы и на вопрос, виновен ли Павел I в приписываемых ему пороках, должны ответить: Невиновен! Реабилитировать… посмертно.

Десять лет назад я был в Петербурге. Посетил Михайловский замок, вместе со многими другими памятниками старины отреставрированный к 300-летию бывшей столицы Российской империи. Купил буклет «Мальтийский орден в России». Побывал я и в Павловске – загородной резиденции императора Павла. Вместе с моим товарищем, жителем Павловска, имеющим простую, но такую многозначительную для этого места фамилию Павлов, мы ходили по парку, созданному в английском стиле, прошли мимо разрушающегося Мариентальского замка, построенного по приказу императора, подошли к его памятнику, стоящему перед дворцом… Мы решили сфотографироваться, попросив одну пожилую туристку сделать снимок. По иронии судьбы она оказалась из Франции – страны, за союз с которой Павел поплатился жизнью.

Владимир Агте, публицист

http://pereformat.ru/