По совету друга поехала за город, на природу, чтоб бороться с апатией, которая на меня навалилась... Сидела, обняв колени и уткнув в них подбородок и растворялась в лете.. Хорошо.. Уже лучше..Но, видимо, еще не один раз прийдется съездить на природу, чтобы восполнить душу, которую я выложила на картины...

А пока предлагаю вашему вниманию один рассказ, т.к. сама ничего писать пока не могу... Период реабилитации еще не закончился..



Утренняя прохлада осела на листочек клевера прозрачными изумрудинками росы; если оглянуться назад, видны темные цепочки следов, спешащих за тобою; вдали, в круглой ложбинке, застыли растрепанные нити тумана. Легким дыханием веет от овражка, что вон там, слева; по дну его бежит речка; свежесть охмеляет, от нее сладко во рту, в увлажненных глазах; и кажется, где-то глубоко внутри тебя – так, как это бывало в детстве, – шелком шелестит и благоухает весенняя трава, сияет изумрудами, просвечивает на солнце.

Поля на рассвете в июле, после теплой или душной ночи, словно покрыты зеленым маревом, а марево легкое и какое-то призрачное – то ли звездная пыль плавает в воздухе, то ли лунный пух не уляжется. И дорога в предрассветных полях, белая, с усыпленной пылью, лениво-неповоротливая, совсем еще пустынна, а по ней вкрадчиво прохаживаются сны. Первый – сон полыни, горьковато-тревожный и запыленный; второй – сон василька, синеглазый, почти девичий; третий – сон цикория, легкий и душистый. Но не только эти сны прохаживаются по дороге, еще вдоль нее дремлет чабрец, душица, чернобыл, шиповник; стоят не шелохнувшись рожь и пшеница. Торжественно стоят они, с врожденным достоинством, которое не позаимствуешь и не изобразишь. Глядя на все это, кажется, что из зеленой воды сейчас выплывет русалка, изо ржи выйдет полевая царевна или какой-то живой дух этих просторов... И очень жалеешь, что они не выйдут и сказка в действительности невозможна.

Вдруг останавливаюсь, потому что все заметнее и ощутимее зеленоватый свод неба расширяется, растет и растет в высоту, светлеет, набирает торжественности, и не бесстрастной, а такой, что пробуждает холодок восхищения, а в глазах зажигает искры – даже ощущаешь, как засветился твой взор. Солнца еще нет, оно за горизонтом, но присутствует уже во всем: там, на востоке, тепло и мягко переливаются скупые еще краски, словно разбавленные жиденьким свечением, которое пока не сияет, однако с веселой улыбкой празднует свое появление. Там, над горизонтом, замерли малиновые крылья облаков – в тех крыльях есть перья, лиловые и розовые, и желтенький гусиный пушок. Крылья замерли как бы в парении, не шелохнутся, и окраска их неспешно меняется: лиловые перья светлеют, распушиваются, желтые выгорают, белеют, как одуванчики. Но вот невидимое солнце внезапно выпускает пучок стрел из своего колчана, и стрелы те, пронзив крылья, ранят их без боли, и они вспыхивают тихим пламенем. Славно тогда под этим огромным сводом, и мысли хорошие приходят в голову, и жаждешь хоть как-то сравняться с окружающей тебя чистотой, хотя толику перенять от природы непорочности, добра и любви. Если бы можно было перестать ощущать себя, раствориться в бесконечности, стать частицей и этой высоты, и этих красок, и этой торжественности – и в этом обрести смысл бытия!

Ровный луг покрыт росой, как звездной сбитой пыльцой, по нему идти да идти. Вот пасутся кони; прохожу мимо, а глаз сам косит на них, и я невольно забираю все левее, пока не оказываюсь рядом с ними. Чалый и карий щиплют траву так осторожно, словно своими влажными губами целуют, голубят этот луг; меня они будто и не замечают, но стоило только приблизиться к ним еще на два шага, как чалый и карий подняли головы, гривы их всплеснулись и растеклись; теперь кони настороженно всматриваются в меня, какое-то мгновение в их глазах видно бездонное удивление, потом они поворачиваются ко мне хвостами, опять пасутся, слышен короткий, с придыханием, звук, когда они срывают траву...

В.Тор