И поверил в чудо...
К.Паустовский. Из писем жене

13/V-45
Таня, сейчас четыре часа ночи, мертвая тишина, только стучат часы, я только что вернулся.. после того, как простился с Вами на углу Ордынки, и, может быть, навсегда, на всю жизнь, до смерти унес в памяти, в своем сознании и это бледное Ваше лицо, и улыбку, и голос - все, что заставляет меня думать о Вас непрестанно, мучительно, радостно. Какая-то голубая, лунная, магическая ночь. И глупо говорить о любви (ведь Вам не нужны "объяснения") - глупо, потому что это не любовь. Это - что-то такое огромное, сжимающее сердце, чему я не подберу названия на нашем человеческом языке. Это и дружба, и ощущение чудесной человеческой нежности, и желание следить каждый Ваш шаг, беречь Вас, отдать Вам всю свою заботу, всю радость, всю силу, все то хорошее, что еще, быть может, осталось во мне...
Мне временами хочется умереть - потому что, умирая, я имею право позвать Вас и сказать Вам ту единственную правду, которой я живу сейчас.
Это длится уже давно - с той снежной глухой зимы в Алма-Ате в 1942 году - длится три года. Это так сильно, проверено временем, что я спокойно, не боясь ошибиться и не боясь бессознательно обмануть и себя, и Вас, говорю Вам об этом...
Я напишу еще. Сейчас мне трудно. Может быть, потому, что я понял - вся жизнь была как ожидание Вас и только для Вас мне стоит жить на этом свете...
Это даже страшно.
Не сердитесь на меня, Таня, милая.
Ваш К.Паустовский

19/V-45
Опять глубокая ночь, - я никак не выйду из этих глухих и поздних ночей, опять синеет за окнами рассвет, и кажется, что этот рассвет - единственный в мире, самый томительный, самый прекрасный, потому что вот в это столетие, в этот год, в эту ночь, - и на этом свете живете Вы, Таня. Я благодарен судьбе за то, что живу именно сейчас, в одно время с Вами, и мне страшно от мысли, что могло быть иначе, что на протяжении огромных времен я мог бы не встретить Вас.
Начинаешь верить в судьбу. Она есть. И, пожалуй, ни на какое счастье не променяешь всю эту щемящую тревогу, горечь, необъяснимую печаль и любовь (такую же необъяснимую), которые измучили сердце. Как-будто дыхание чего-то огромного, того, что сильнее смерти, входит в жизнь. В этом есть какая-то непомерная чистота, ясность. И какая-то внутренняя дрожь, какая бывает только холодным, чистым, очень ранним утром, когда еще вся земля спит. Чистота. "Да святится имя твое", - помните?
Как странно, даже страшно, но прекрасно, когда поэзия становится самой жизнью. Это бывает, наверное, раз в сотни лет...
Ваш К.Паустовский



Солотча Ряз. обл.
6/Х-45
Таня, не хмурьтесь, не сердитесь за то, что я Вам пишу... По "умным" человеческим законам и по обычным понятиям о порядочности я не должен Вам писать и снова врываться в Вашу жизнь. Я это знаю, но все же пишу. Потому что не могу иначе. Писать я перестанут только в том случае, если Вы мне не ответите и если Вы мне запретите писать...
24 сентября я узнал о Вашем отъезде (совершенно безумном) в Кизляр. Сразу как будто оборвалось сердце. Я не могу привыкнуть к мысли, что Вас нет в Москве. Я не могу понять - зачем это? Мне все время страшно за Вас и очень тревожно, - хотите ли Вы этого или не хотите. Не посылайте меня к черту за это.
Я вспомнил все, что слышал о Кизляре, это диковатое место, там малярия, ветры, степь, Терек...
Если в этом есть доля моей вины (а она есть), то я не заслуживаю ничего, кроме отвращения. Но что бы ни случилось и как бы глупо я не поступал в этой жизни, я знаю перед богом и людьми (как говорили в старину - и хорошо говорили), что Вас я любил настоящей огромной любовью.
24 сентября вечером я уехал в Солотчу. Я не хотел оставаться в Москве. Мне хотелось одиночества глухого полного - я получил его свыше всякой меры. Я живу один в пустом, заброшенном доме. Печальнее и горше этой осени, кажется, не было в мире. Бесконечные холодные ночи. Такой ночью я и пишу Вам... Что-то жжет и жжет в груди и не проходит. И все ночи почему-то не выходят из памяти стихи Сологуба: "В поле не видно ни зги. Кто-то зовет:"Помоги!" Что я могу? Сам я и беден и мал, сам я смертельно устал - как помогу?"
Мне кажется, что Вы мне ответите хотя бы несколько слов... Будьте спокойны, Таня. Москва вернется.
Ваш К. Паустовский

Может быть, все, что я пишу, глупо и не нужно - если Вам хорошо. Тогда простите.
Сад за окнами уже опадает дождем, но остались еще какие-то маленькие трогательные цветы. Вот один из них. И осенние листья. Это совсем не сантименты. Там же у вас нет нашей осени.
Мне страшно хочется, чтобы Вы были по-настоящему счастливы. Я не мог дать Вам счастья - я только усилил горечь и разочарование. Но я буду бесконечно рад и спокоен, если Вам будет хорошо..
К.Паустовский

Был до Солотчи в Ленинграде, ездил в Финляндию, познакомился с удивительным человеком - Ахматовой.
Пишу - с трудом - вторую часть автобиографической повести.
Видите, я никак не могу окончить это письмо. Мне все кажется, что я не написал самого главного...
Кончаю. Сейчас два часа ночи. Тьма, ветер. Я выходил в сад, там глухо, страшно, только огромные звезды в черном небе и шумит под ногами палая листва, и нет Вас. Вы не понимаете, как это больно и как это страшно. Вы ничего не понимаете,- как важно, как нужно для меня сейчас услышать хоть одно Ваше слово, хотя бы издали Ваш голос.
Будьте счастливы, спокойны, не грустите.

Солотча Ряз.
15/Х-45
Таня, я получил Вашу телеграмму из Кизляра. Я не ждал ее и поэтому обрадовался, как моя солотчинская хозяйка старушка Пожалостина относится к деньгам, которые ей присылает по почте дочь из Ленинграда. Она прячет их и боится потратить, так как ей кажется, что это те самые милые и дорогие ей деньги, которые дочь держала в своих руках и от них даже пахнет ее духами. Старушка забывает, что это совсем не так и что деньги ей принес сопливый мальчишка-почтарь. Так и я читал и перечитывал Вашу телеграмму...
Здесь выпал глубокий снег, морозы, ветер. Пустой дом гудит по ночам, как разбитый корабль... в общем я хлебнул одиночества, темноты и холода. Как в песенке Луговского:" Если мы не сдохнем от холода и голода, мы еще увидимся, милая моя". Писал здесь, читал, бродил по лесам, думал о всяких странностях в жизни. В лесах еще много золота и доцветают белые сухие гвоздики - очень пахучие.
Третьего дня послал Вам вторую телеграмму. (Почта здесь - на отлете, в избе, у стены старого монастыря в сосновом лесу.) Потом я ушел в луга, за старое русло Оки, на так называемый "Остров". ( Ради бога, не бросайте в этом месте читать письмо, - дальше будет интересно.)
Остров огромный, со всех сторон окружен водой, Окой и ее старым руслом. Было солнце, синий день, в тени лежал иней. И так как я все время думал об одной милой женщине, которая теперь так далеко, я пробродил до сумерек. К вечеру я подошел к старому руслу и увидел, что моста нет, он затоплен и над ним на метр стремительно идет вода. Потом только я узнал, что на Оке в связи с концом навигации открыли все шлюзы и начался обычный здесь поздней оенью второй разлив Оки. Вода прибывала на глазах, я был один на острове, до Солотчи было далеко. Стемнело, нагнало тучи, сорвался ветер, и пошел густой снег. И не было вблизи ни одного стога. И холод был собачий. И я понимал, что влип в очень скверную историю. И все время думал о Вас. К счастью, у меня были спички, я с трудом развел костер, его издали вечером заметили с того берега, и за мной приехал на челне в темноте и буре рыжий мужичок Люхин. Он сказал мне:" Это козырный случай, что я тебя заметил, а то к утру обязательно весь остров затопит".
Утром я посмотрел из окон мезонина - на месте острова ходила валами серая окская вода, и мне задним числом стало страшно. Как же тут не задуматься о странностях жизни...
Я не знаю, чем это объяснить, но мне бывает физически больно от мысли, что все окружающее меня так далеко от Вас, что Вы никогда не увидите и потому все это - напрасная красота. От нее только щемит на сердце.
Вот и сейчас в саду, на чистом голубом снегу, стоят золотые и красные кусты и деревья, и на снег дождем падают желтые листья.
Я пишу и спохватываюсь, - может быть, все это для Вас неинтересно. Вам трудно, должно быть, Таня?..
Пишу вторую часть автобиографической повести ("Классическая гимназия"). "Чегой-то такое получается",- как говорит Зощенко. Первая часть должна скоро появиться в "Новом мире". Я Вам пришлю. Она Ваша по праву ( как и все остальное).
Прощайте, Таня. Я боюсь написать большее.
Ваш К.Паустовский

Мсква 13/ХII-45
Я ждал Вашего письма, Таня, но его все нет и нет...
Я признаюсь Вам, - я очень измучился за последние дни, много раз порывался написать Вам, но все откладывал и откладывал. Я тянусь к Вам всем существом, и, может быть, в этом гораздо больше детского и желания привязанности, чем взрослого мужского отношения.
И вместе с тем я знаю - с Вами я должен быть честным до конца,- что я не смогу переменить свою жизнь и уйти к Вам... У меня не хватит сил, мужества, я никогда не избавлюсь от сомнений (а их много - и мой возраст, и то, что я до сих пор не знаю, что у Вас на душе, и еще многое другое). И вот получается так, что среди множества недостатков у меня есть одно достоинство - возможность писать и хотя бы этим путем передать окружающим все то подлинно хорошее, что есть у меня за душой. К сожалению - только в этом, громко говоря, в писательстве я - настоящий. И это, пожалуй, единственное, что мне остается сейчас. Почти все время я чувствую себя совсем чужим и очень часто беспомощным в этой тугой и недружелюбной жизни.
Мне очень горько, очень, но об этом не стоит говорить. И как на донышке каждого дня есть немного золота, так и на донышке души есть немного, совсем немного надежды, что Вы поймете меня и простите...
Напишите мне. Я буду ждать...
Ваш К.Паустовский

Ленинград
24/III-50
Танюша, родная моя (маа), моя радость, - мне так плохо без тебя и так здесь одиноко, как никогда еще не было. Если бы можно, я сегодня же уехал бы в Москву, к тебе, золотоволосый мой человек. Ты очень-очень любимая - слышишь? Это главное, а все остальное существует только при тебе, а без тебя все кажется совсем ненужным, и мертвым, и неинтересным. Вот! Ленинград какой-то холодный и белесый, несмотря на всю его красоту...
Был уже в доме Пушкина. Шел мимо Адмиралтейства и Главного штаба, а обратно прошел через Зимнюю канавку к Неве - все это очень величественно и грустно, как прекрасный покинутый дом - нетопленый, с заколоченными окнами...
Около "Астории" встретил Михаил Михалыча (Зощенко). Оба очень обрадовались. Долго говорили. Выглядит он неважно... пальто потертое, рваное, но спокоен и горд, как всегда.
Завтра иду в Эрмитаж к Орбели.
Береги себя и еще одно существо - наше общее. Целую тебя...

Ленинградцы не замечают, что Ленинград - морской город. На Неве - прекрасный морской воздух, а вдали видны в тумане мачты огромного океанского парусника.
Погода ясная, прохладная. Сухо. Я совершенно здоров. И очень нежно тебя целую...

18 сентября - 50
Солотча
Танюша, моя радость... Очень обидно, что ты уехала именно сейчас, когда началась такая золотая и необыкновенная осень. Я даже писать о ней не буду, - не хочу тебя огорчать. Говорят, такие дни простоят до половины октября. Сад весь золотой, весь уже шуршит, но цветы отдыхают и все цветут и цветут. Расцвел неожиданно чудесный белый кариопсис, - мы о нем и не подозревали.
Но очень пусто и одиноко. И тишина такая, что когда рыжий котенок подымается по лесенке на мезонин, то кажется, что идет человек.
... Я все время думаю о тебе, о том, какое это счастье, что ты пришла ко мне и что мы теперь совсем родные. И, несмотря на то, что мы как будто привыкли друг к другу, ощущение свежести и необыкновенной радости и прелести никак не уходит, все остается и, должно быть, останется навсегда...
Что думает Алешка? Ты с ним поговори о себе и обо мне, - пусть знает, что он появился на свет от большой любви и потому и ведет себя соответствующим образом.
Я работаю, хотя осень такая, что это трудно. Вот и сейчас - за окнами какой-то слабый серебряный туман, полная тишина, безветрие и такое солнце, что вяз за окном ( у балкона) стоит, как литой из золота и бронзы...

Сталинград 29/IV-51
Тануш-Тануш, милый мой человек... - я радуюсь каждому прожитому дню, потому что все меньше остается дней до отъезда...
Живу в "Интуристе" над рестораном, где всю ночь бушуют командированные.
Сегодня, может быть, перееду на дебаркадер на Волгу, - там на втором этаже есть крошечная чудесная гостиница: вместо комнат каюты, окна выходят на Волгу, пароходы причаливают рядом. Там тихо, масса воздуху и чистота корабельная...
Цент города совершенно новый, залитый асфальтом, с великолепным новым театром, колоннадами и скверами, но тут же, в двух шагах - все еще в развалинах и пыли и невыносимом запахе, - роют фундаменты для домов там, где был передний край обороны,- и - отсюда запах, хотя и прошло уже восемь лет.
Был в старых блиндажах. Кое-где еще живут какие-то старики и старухи. Свои землянки они обносят очень интересными заборами из всяких остатков войны - простреленных аэропланных крыльев, пулеметных стволов, порванных гусениц от танков...
На Волге - большой разлив. Волга мутная, быстрая, пахнет нефтью.
Цветет сирень. У всех волжских грузчиков в рваные кепки воткнуты ветки сирени. Пыль и жара...

Коктебель. 13/V-1953
Радость моя, Танюшка, получил сегодня твое первое письмо и телеграмму. Ты все думаешь, что тебя мало любят, а я все никак не умею сказать, как я люблю тебя бесконечно и трогательно, - ласковый единственный для меня человек.
Я привязался к тебе так, как никогда и ни к кому не мог бы привязаться в жизни, - всем своим существом.
Я разговариваю с тобой отсюда каждый день - тихонько, шепотом - и даже смеюсь от счастья. Бог наградил нас этой любовью, и все прошлое кажется мне... обидной и напрасной тратой сил и лет. Это письмо придет после твоего дня рождения. Будь спокойна, счастлива - главное у нас есть...
Чего стоит только один совершенно крошечный мальчик...
Я много сплю, читаю, брожу и ничего не делаю. Вчера был на берегу, в том месте, где я строил для тебя дорожку из камней, - помнишь? А сегодня ездил в Судак (через Старый Крым). В Старом Крыму была короткая остановка, и я успел пройти на кладбище, на могилу Грина. Она очень запущена, но вокруг нее множество высохших цветов, кто-то приносит.
В Судаке - изумительное море, совершенно неправдоподобного цвета, во все стороны уходят мысы в синем тумане, и на круче над городком стоит Генуэзская крепость - суровая и прекрасная - со множеством мальтийских крестов, высеченных в камнях, и латинскими надписями. Все стены - в маках и диких пионах. Крым в эту пору хорош - все цветет, все горы и долины в густой, сочной траве и в удивительном запахе. Особенно хороша вся горная и мало известная маленькая страна между Судаком и Коктебелем. Это - совершенно особая часть Крыма...
Были очень холодные дни, но сегодня сразу потеплело и уже жарко. Я даже загорел...
За одно утро у меня под окном расцвело больше сотни сиреневых ирисов. Пишу вечером. Море молчит, и только раз в полчаса вдруг накатится и уйдет волна.
Хочется писать, Танюша, но я все сдерживаюсь.
Обнимаю тебя, милый мой человек... Поцелуй Алешку. Как он там, в Солотче?

Татьяне Алексеевне
Танюша, мне стало очень плохо. Ужасные боли в груди и в сердце. Никого нет.
Если что случится, солнышко мое, береги себя, Алешку и Галку.
Очень я тебя люблю, даже сказать не могу. И Алешку и Галочку.
Не горюйте очень.

Май 1966 г. Больница.
Танюша, как хорошо, что ты здесь. Я лежу тихо, как мышь, чтобы не морочить врачей. У меня все хорошо. Наша любовь такая, что с ней не может ничего случиться.
Я буду жить ради тебя, а ты живи для меня. Целую.

Нежность, единственный мой человек, клянусь жизнью, что такой любви (без хвастовства) не было еще на свете. Не было и не будет, вся остальная любовь - чепуха и бред. Пусть спокойно и счастливо бьется твое сердце, мое сердце! Мы все будем счастливы, все! Я знаю и верю...
Танюша, родная, мы еще будем жить - такая любовь, как наша, не кончается. Вся жизнь моя до последней капли - только в тебе, в одной тебе, целую и жду, верю в последнюю милость если не людей, то жизни.
У меня нету слов, а было так много, чтобы передать тебе силу моей любви.
Пишу бессвязно, прости. Но я мужественно буду ждать тебя все время, всю жизнь и здесь, на земле, и там, где нас пока нет...