А детская мечта все-таки сбылась: в телеспектакле "По страницам журнала Печорина" у Эфроса Олег сыграл своего любимого героя (1977 год). В 1841 году навсегда захлопнулись двери за Лермонтовым, спустя ровно сто лет они распахнулись перед Далем. Совпали цифры, совпали "группы крови" и эпох, и этих натур. Ах, какой шквал писем обрушился на Всесоюзное радио в 1987 году после моноспектакля "Наедине с тобою, брат..." по знакомым всем Бог знает с какого возраста стихам! "Это исповедь - поэта ли Лермонтова, актера ли Даля или кого-то третьего, возникшего из их единства!" Когда Олег читал "Мцыри", приходилось сдерживаться, чтобы не зареветь. Казалось, он сам был этим мальчиком, и все, что он рассказывает, происходило с ним.
Ираклий Андроников очень хвалил - Олег был счастлив. В Тарханах он добился разрешения открыть семейный склеп, где похоронен поэт, и долго оставался в подземелье, возле надгробия, наедине с прахом. О чем он думал тогда?..
Сотрудники Музея А.С. Пушкина однажды заметили удивительное внешнее сходство артиста с В.И. Далем. Не потомок ли он литератора, лингвиста, врача, друга Пушкина? В архивах подтверждений не нашлось, но судебная экспертиза на основе тщательного сравнения пришла к выводу о бесспорной принадлежности В. и О. Далей к знаменитому роду: Олег - правнук Владимира Ивановича в пятом колене по побочной линии (его прапрапрапрапрабабушка жила в Луганске, куда не раз наезжал "Казак Луганский"). Так что писательский талант актера не случаен (его стихотворения, рассказы, эссе - это жизнь после смерти), как не случайна тяга к "любимым мертвецам".
...На диванчике в кабинете Пушкина лежит ящик с дуэльными пистолетами. Олегу позволили подержать их. Обрадовался по-детски: "Я бы в те времена и до двадцати не дотянул. Пришлось бы через день драться". Возможно, в эти минуты он думал о "Мосфильме". В свое время Олег отказался от съемок в "Экипаже" (мирно решив вопрос с режиссером А. Миттой), и заведующий актерским отделом Адольф Гуревич затаил злобу на строптивца. Когда Даля назначили на главную роль в фильм "Незваный друг", Гуревич дал волю "благородному" гневу: "Да кто вы такой? Воображаете, что артист, а вас знать никто не знает. Вон Крючков приезжает в другой город, так движение останавливается. А вы... просто рвач!.."
Когда Олег записывал события в дневник, он обычно давал определение дню - по состоянию, в котором тот был прожит. Этот был день самосуда: "Жрал грязь и еще жрал грязь. Подонки, которых не принимаю, хохотали мне в лицо". Были в дневнике дни черные и серые, дни опустошения и разочарования, дни размышлений и аналогий... И молитва: "Господи, дай мне мужество изменить то, что я могу изменить, дай душевный покой принимать то, что изменить мне не под силу, и дай мудрость всегда отличать одно от другого". Его кодекс чести включал отвагу мысли и готовность расплаты за право не только мыслить, но и поступать по велению совести.
Когда это не удавалось, горечь пытался залить горькой. Посредственности-"сальери" прикидывались искренними друзьями. "От гения отскакивает, - убеждали они. - Тебе все можно. Подумаешь, съемка. Сыграешь ты ему..." (дальше следовала кличка режиссера). О походах в рестораны ВТО, ЦДЛ Олег дома не рассказывал: там он главным образом пил, а не ел. Это была возможность общения и свободной выпивки, когда ничьи глаза его не укоряли. Дома же видел в Лизиных и тещиных глазах тревогу из-за каждой следующей рюмки: сколько нальет, как выпьет. После страшных запоев-перепоев он переходил на пиво, но употреблял его в таких количествах, что из тоненького молодого человека делался пузатым мужиком. Пьянеть от пива - это еще хуже, чем от водки. На юге они с Лизой покупали иногда молодое вино, но Олег не был ни знатоком, ни ценителем, для него на первом месте была водка, водка и еще раз водка. Он боролся с собой, пытался себя ограничивать, вшивал "торпеды". Тогда семья вела роскошную жизнь с милым, умным, очаровательным человеком - прежний Олег исчезал, словно его и не было... Это новый Олег двигался по комнатам Тригорского и Михайловского и так прикасался к вещам Александра Сергеевича, что ни один самый придирчивый зритель не ощущал панибратства актера с великим поэтом. Безошибочное чувство меры, дистанции!
Без театрального костюма, без грима, спокойно-взорванный, он временами казался Пушкиным, как бы приснившимся Пушкину.
