Если бы у него было простое, нормальное существование! Но он же все время жил в каком-то бешенстве. Был комок нервов. Приходил домой в яростном состоянии, с ощущением своей невысказанности, "невостребованности". Почему он так мучился, так страдал, почему ему было так стыдно сниматься? Он был слишком честен и уязвим - без щита и без шлема, но с копьем в руках. "Искусство больнО, и тут уж ничего не поделаешь, когда оно в заскорузлых умах и цепких руках нашей партии и правительства" (из дневника О.Д.). Он был демократичен как истинно русский интеллигент - ненавидел начальственный тон и вид, мог резко ответить директору или режиссеру, но никогда - помрежу или рабочему. Художница киногруппы Белла Маневич вспоминает: "В Петрозаводске, где снималась "Утиная охота", несколько раз в день уходили экскурсионные пароходики на Кижи. Билеты продавались заранее, а Олег был занят на съемках и не успевал купить. Я спросила, почему он не подойдет к экскурсоводу, его ведь знают и всегда возьмут! Он ответил: "Не могу и не пойду".
Если бы он был свободен, если бы ему хоть раз повезло и он прошиб бы медные лбы всех этих "великих" режиссеров! Но они его боялись. Боялись его знаний, его таланта, его непокорности и старательно его обходили. Маститым подавай пусть менее талантливого, зато более сговорчивого. Он попадал к плохим режиссерам, а когда случались понимающие его, он всех "заражал" - и вытаскивал картину.

Ему повезло однажды - с Козинцевым. Это эталон отношения режиссера к актеру. Даже когда Олег сорвал последнюю, труднейшую съемку, Козинцев взял вину на себя. Жене объяснил: "Мне его жаль, он - не жилец". (Страшно и пророчески звучат эти слова сейчас.) И Шут короля Лира получился настолько удивительным, настолько непохожим на всех своих собратьев, что об этом даже писали английские газеты... Спасибо и Гайдаю ("Не может быть") - он не мешал делать то, что Даль считал нужным. Сколько юмора было в Олеге, и как ему хотелось играть комедийные роли!..

Уйдя из "Современника", он бросился на Высшие режиссерские курсы. "Хочу быть объективным: за 12 лет Ефремов мне многое дал, но больше я сам взял. Взял то, что мне нужно, а ненужное отбросил". Алексей Симонов - постановщик "Обыкновенной Арктики" - писал: "Его уход в режиссуру был закономерен. Как закономерно и то, что он в нее в итоге не ушел, ибо режиссура - это терпение, а Олег слишком большую часть своего терпения истощал на себя самого. Да и не наигрался он..." Но была и другая причина, которую чувствовал только сам Даль: "Меня стали учить неуважаемые мною дуболомы, и я не выдержал. В этом болоте легко потерять свое "я", стать исполнителем чужой музыки. Снова ушел и снова остался один со своими мыслями и идеями, со своими Олешей и Платоновым, Толстым и Чеховым, Шекспиром и Достоевским, Фальком и Мане, Моне и Колтрейном, Гиллеспи и Шоу - всеми мною любимыми мертвецами..." Он полюбил Булгакова задолго до того, как его стали любить все. Черный кот в Доме творчества "Репино", совершенно серьезно утверждал Олег, - Бегемот.

Когда Эфрос пригласил его в театр на Малой Бронной, он записал в дневнике: "Мне с этим режиссером легко работать - он дает свободу и понимает". И... почти тогда же: "Нет, не легко! Подмять хочет". А бездумное подчинение чьей бы то ни было воле Далю было органически чуждо. Он подготовил, но так и не сыграл две прекрасные роли: Лунина и Дон-Жуана. Накануне премьеры Олег, как гоголевский герой в "Женитьбе", убежал из театра - подал какое-то бессмысленное заявление, где писал о невозможности... Он был болен одной из самых прекрасных болезней - манией совершенства. Знал, как надо играть, но нельзя было на этом безумном темпераменте, на этих беспредельных боли и нерве, на этих слезах в горле провести всю роль - так можно было только умереть.