А я вот все же верю, что когда-нибудь меня будут любить просто за то что я красивая и хорошая, а не за Верлена в закладках, Бродского наизусть, Эко у подушки. 

это страшная вещь.

Вот мы с папой подбрасываем палку спаниелю какой-то солнечной осенью. Вот бабушка вяжет и ругается, чтоб ее не снимали. Вот я тычу пальцем в фотографа и кричу беззубым ртом. А мама и бабушка смеются, раскинув руки (у бабушки зуб золотой). Вот моя мама когда-то там на балконе на фоне океана в прошлой жизни. Вот папа  роется в рюкзаке, а я что-то пихаю ему в волосы. Вот с мамой и папой в каком-то болгарском придорожном кафе, пыльные. Вот мы на скалах с Сережкой (он в этом году женится) и семействами. Я - слева мелкий самый черный пацан с длинными космами. Вот мы с папой на плоту посреди озера (его любимая песня, кстати).Вот я сижу с соком.. вот мама.. вот я.. вот папа.. вот бабушка.. вот мы.. вот папа...

что же вы со мной делаете что же вы со мной делаете

 

Да. Почаще смотрите семейные фотографии. 

Мальчик в автобусе так похож на Есенина (эх сгубят сгубят жалко)

созвездие овна
братец лис, дружище, здравствуй, ты как будто поседел,
да уж, мы не молодеем, тут не выйдет молодеть,
хочешь - выпьем и закусим, хочешь - просто посидим,
слабо колет временами где-то слева от груди.

эмигрировал в канаду братец кролик - вот хитрец!
если хочешь извернуться, в жизни надо пошустрей,
вот и скачем, словно кони, все быстрее, все бегом...
нарисуешь мне барашка? можно даже без рогов.

нарисуй коробку, травку, чтобы было что жевать,
у барашка есть копыта, уха два и глаза два.
у барашка шерстка вьется, цвета млечного пути -
нарисуй дорогу, чтобы я хотел по ней идти.

нарисуй мне дом с крылечком, скрип ступенек под ногой,
чтоб хотел туда вернуться, чтобы - тихо и покой,
чтоб цвели, не вяли розы в нарисованном саду,
чтобы было ощущенье, что меня хоть где-то ждут.

нарисуй мне веру - сможешь? хоть немного, хоть чуть-чуть,
у окна горячий ужин, да горящую свечу,
нарисуй такую старость, чтобы не о чем жалеть,
да на кладбище могилу без особенных примет.

братец лис, ты смотришь мимо, ты меня, балду, прости,
ты считай, что я нелепо и бездумно пошутил,
завтра вылет, завтра "лайтнинг" снова станет на крыло,
будет бой, и будет небо, в небе сине и светло.

что ж, удачи, рыжий братец, позабудь мои слова,
взгляд мой желтый, как колосья, век мой сорный, как трава,
может, буду через месяц, может, вовсе не приду...
нарисуешь мне на крыльях ярко-алую звезду?

созвездие тельца
ада - одна сплошная гулкая голова,
вечером было пиво, утром рано вставать,
ада шипит сквозь зубы, мрачно стоит в метро,
напоминая бомбу: лучше ее не тронь.

не стройна, не вежлива, не красавица:
ну кому такая понравится?

ада идет домою поздно, опять одна,
бронзовыми рогами ей покачнет луна,
примет подъезд знакомой надписью на двери,
комната-кухня - теплый замкнутый лабиринт.

аду читают многие; она пишет яркими, точными фразами,
и рассказы про жизнь называет сказками.

сев за компьютер - кофе - булочку - лучше две...
молча берет вязанье, и не включает свет.
нить свою мерно тянет, шелком по бирюзе,
может, тезей увидит... впрочем - зачем тезей?

минотавр в ее маленькой комнате едва помещается,
но кого это касается?

созвездие близнецов
где-то там живет тот, кто мог быть мной,
он слегка веселый, изрядно злой,
и за голенищем, конечно, нож,
ну а как могло быть иначе?
он флейтист и вор, грубиян и хам,
верно, он смеялся б моим стихам,
у него синица всегда в руках,
а журавль ничего не значит.

он порою видит меня во сне,
но какого толку ему - во мне?
он - как ветер, я - словно горсть камней,
да и камни - речная галька.
он проснется затемно, до зари,
про меня ни слова не говорит,
только тускло что-то болит внутри,
только странно смешно и жалко.

но порой, когда застревает вдох
в узкой глотке; когда вдруг и дом - не дом,
друг - не друг, а сердце - мешок со льдом,
он приходит - беззвучно, молча.
тихо скалясь из-за моих зрачков,
бьет кому-то морду моей рукой,
обманув и правила, и закон,
наплевав на сто тысяч прочих.

а потом, спокойно - "держись, не ной,
ты, в конце концов, ведь могла быть мной,
так легло небесное домино,
так сложился пасьянс однажды."
и уходит прочь. ну а я - держусь,
(в животе - голодная злая жуть) -
но - живу, пишу, с кем-то там дружу,
остальное - уже не важно.

порою мне, честно, хочется сказать "отстань" и дать ему в рожу,
но как-то глупо бить свое же лицо, правда, Боже?

созвездие рака
за окном - рядовые весны и солдаты вселенной
маршируют рядами, уходят в сиреневый дым,
я, наверно, смешон им - презренный, скучающий пленник,
как отшельник в ракушке у кромки соленой воды.

а в далекой галактике - войны, а в мордоре - ливни,
под копытами черных коней раскисает тропа.
где-то лепят людей из горшечной коричневой глины,
где-то взрыв через десять секунд, догорает запал...

а у нас - все как прежде, соседка, диван, телевизор,
по дворам распевают коты о пришедшей весне.
все привычно, как старые джинсы, понятно и близко,
я почти и не помню тебя. разве только во сне.

я - не воин, не жрец, не прислужник и не император,
обо мне не поют, не мечтают, не врут, не скорбят.
если ты вдруг вернешься... когда ты вернешься обратно,
я здесь буду. и я сохраню этот мир для тебя.


созвездие льва
джим не спит до утра, забывается только с рассветом,
через час уж пора на работу, какой к черту сон?
джиму - год до тридцатника, миру - полгода до лета,
миру пофиг на джима, таких у него - миллион.

джим попробовал все: теплый мед и горячие ванны,
сорок видов таблеток, пять видов вонючей травы...
джим не спит до утра. по утрам ему снится саванна:
раскаленное солнце в плаще из густой синевы.

ему снятся когтистые лапы на спекшемся камне,
и подсохшая кровь, и медовая жесткая шерсть.
просыпаясь, джим щупает стены квартиры руками,
словно могут рассыпаться крошкой из папье-маше.

джим не сделал и шаг за границу родного нью-йорка,
джим почти что не черен - уж всяко бывают черней.
в жизни джима был телек, макдональдс, работа - уборка,
а теперь вот - саванна. и синее небо над ней.

джима снова ругает за леность жирюга начальник,
джим устал. он как будто в ловушке, тисками зажат...
джим, вздохнув, поднимает глаза, головою качает,
и рычит.
и от рыка его - даже стены дрожат.

созвездие девы
Мария смотрит в небо и ищет Бога,
найти не может; может, надеть очки?
Мария курит, только совсем немного,
ее считают хамкой и недотрогой
за стрижку и игольчатые зрачки.

а у нее всего-то - замерзли руки,
в кармане дырка, в сумке живет медведь
сто раз зашитый, плюшевый и любимый,
Мария смотрит метко, стреляет - мимо,
мечтает бегать осенью по траве.

а у Марии - кольца на тонких пальцах,
на кухне - кофе, в аське - опять молчат.
ее учили падать, вставать и драться,
но как, наверно, стоило огрызаться -
она соображает лишь через час.

уже три семилетия за плечами,
а Бог not found.... error and try again?
она умеет все: не рыдать ночами,
готовить, флиртовать, даже ставить чайник,
будь ведьмою - летала б на кочерге.

будь ведьмою, водой, орлеанской девой...
и скоро двадцать два на календаре.
Мария опускает взгляд - прямо, влево,
потом глядит направо и видит Еву,
ей Ева улыбается, как сестре.

созвездие весов
а за Стиксом, понимаешь, уж скоро лето,
а в Вальгалле макароны дают на ужин,
а Анубис сердце взвешивает, вздыхая.

тут - сложнее. тут ты робок, устал, простужен,
от соседей снова пахнет борщом с котлетой,
у тебя же пахнет пылью с сушеным чаем.

а за гранью - там, конечно, всегда получше,
там светлей, теплей, уютнее, в чем-то проще,
может, даже сессии взяли и отменили.

ну а тут - все кошки серы, все мыши тощи,
здесь из каждых стен мохнатые видно уши,
в ванной комнате - веревка и чье-то мыло.

вот уехать бы куда-нибудь - скажем, в Бристоль,
трость купить, пальто, поселиться в старинном доме,
привидений распугать на чужих аллеях...

мир твой держит тебя, как птенца, на одной ладони,
на другой - голубиные перья, песок и листья,
и вторая ладонь, мне кажется, тяжелее.

созвездие скорпиона
уходи, я сказал. убирайся. уматывай к черту,
хоть верхом, хоть пешком, хоть попутками, хоть на санях.
я не первый, не третий, и даже не двадцать четвертый -
ты найдешь себе лучше, умнее, красивей меня.

топай прямо и прямо, там вскорости будет дорога,
и по правую руку - деревня, а слева - лесок...
может, я не змея, только я ядовитее многих,
без тебя будет легче - раз этак примерно в пятьсот.

уходи. будет теплая ванна, обед и постелька,
я останусь. так надо. я лучше умею - один.
смерть-старуха подавится мной. вместо мягкого тела
на зубах будет только колючий и жесткий хитин.

уходи. нету сил видеть эту несчастную рожу,
и не надо моргать, пряча слезы обратно в глаза.
я ведь старше, салага, тебя и по званию тоже -
мой приказ: убирайся. не вздумай вернуться назад.

уходи. я прикрою.

созвездие стрельца
они сказали: бросай винтовку, башка дурная,
они сказали: цветут каштаны, начало мая,
они сказали: а скоро лето, песок и травы,
вот подрастешь и поймешь, конечно, мы были правы.

они сказали: езжай на море, погрей простуду,
они сказали: смотри какая, ресницы, кудри,
идет так плавно, какие бедра, какая шея,
иди знакомься, ну что стоишь тут, как украшенье?

они сказали: смотри на небо, как солнце светит,
а по дворам все скрипят качели, играют дети,
могли - твои быть, да что ты рвешься, куда не просят,
вылазь с канавы, оставь засовы, отставь вопросы.

довольно, вольно, уйди из строя, сними фуражку,
пора на отдых, теперь все бары и бабы наши,
да что ты честь отдаешь, дубина, давно бы смылся,
гуляй, свободен, какие чувства, какие мысли.

а я стою тут, такой с винтовкой, пень пнем, дуб дубом,
зажав надежду промежду ребер, да стиснув зубы,
и вроде все, и конец войны, и расслабить тело -
а я молчу, ну такой я дурень, ну что поделать.

созвездие козерога
в декабре встаешь, как водится, раньше солнца, выдыхаешь дрему в зимний застывший мир. фонари за автострадой мигают сонно, под ногами снег замешан и пересолен, разлипаются ресницы, в ушах звенит. город ночью - полу-сказка и полу-призрак, золотистая придуманная метель. чей-то след в сугробе - кошка? собака? гризли? по кустам чихает кто-то слегка капризно, и, фырча, топочет лапами в темноте.

чей-то след - нагнись, попробуй, испей водицы! чуть подтаяло да светится по краям. зазвенел трамвай, в ветвях шелохнулась птица, кто умрет? воскреснет? кто-то опять родится? лучше сядь, а то до конечной опять стоять.

старый год припал на задние в ожиданьи, по проспектам - тихий хруст ледяной крупы. кем ты был? кем нынче стал? кем уже не станешь? сказка скалит зубы - полно, нас не обманешь, по утрам в снегу - раздвоенный след копыт.

созвездие водолея
вы были - тот же курс, в параллельных группах, у вас марин-сергевна тервер вела.
ты помнишь девочку в синей кофте и черных брюках? так вот, она - умерла.
а вместо нее - вот эта, и у нее глазища, как будто зубная боль,
потухшие сигареты, уверенно шумящий в ушах прибой.

она говорит: надо больше верить и меньше лгать,
и поток пронесет мимо труп твоего врага.

она - как лужа на перекрестке, ступи на лед - провалишься по бедро,
(а снег так мягок, похож на простынь, мурлычет сонно под головой метро,
ложись поглубже, усни навеки, и уплыви за паводком по весне,
куда текут все земные реки? мне кажется, я видел ответ во сне)

она говорит: нельзя дважды войти в один и тот же ручей.
ее лоб и губы все горячей.

она проходит мимо, спокойно, быстро, под каблуками тает хмельной февраль,
в прогнозах - будет оттепель, в небе чисто, и на деревьях лопается кора.
радиоволны шипят в эфире, в кефире млечном кружится воронье.
все реки, знаешь, все реки мира
текут,
конечно же,
сквозь нее.

созвездие рыб
затерялись твои истоки, закатилась твоя звезда,
на казенной усталой тройке не умчать в голубую даль,
на губах твоих соль и горечь, и не смыть никаким вином...
ночью тихо приходит море и стучится в твое окно.

ты живешь на четвертом; морю нету дела до этажей.
вот не верил, ковчег не строил, а теперь-то поздняк уже,
подоконничный кактус счастлив и мутировал в анемон,
и виднеются чьи-то снасти, где полвека курился смог.

остается - бултых с балкона, да по азимуту - вперед,
по послушным упругим волнам, вплавь, бегом, или просто вброд,
под тобой в глубине - теченья, словно кракен, сплелись в клубок,
проникая в тебя сквозь вены и на миг становясь тобой.

оставайся таким навеки, отрасти чешую и хвост,
неразумные человеки свою гордость пустили в рост,
разучились смотреть и слышать, только так было не всегда:
из воды мы когда-то вышли, наше тело - и есть вода.

... к девяти ты домой вернешься, в голове пустотой звеня.
надо снова привыкнуть к легким, кислород по крови гонять,
ночью снова стучится море, много сотен ночей подряд.
на губах твоих соль и горечь. бабам нравится, говорят.
 

©wolfox  

Оттого что вы меня все-таки знаете и запоминаете раз за разом с каждым словом катящимся по этой крутой тропинке ведущей за угол я не стану смеяться говори, пожалуйста, только говори, я ужасно глупая и в этих своих драных джинсах разные мальчики говорят разные вещи да что ты да как так можно нет я этого ровным счетом не понимаю как можно оставлять холст белым а они говорят езжай езжай а они говорят так не бывает и никогда не скажут пока не вляпаются сами мимо запах булочек с сыром мм очень любят люди азиатских степей в грязных халатах это потому что у них другая коррозия почв моя почва под моими ногами асфальтом и тремя километрами метро вниз я иду по ней на свидание со своими парижанами когда ты мне скажешь ату ее ату я отрежу себе ухо как ван гог (потому что вы ничерта кроме этого его отрезанного уха не знаете) и принесу его тебе как старой проститутке потому что нельзя так жить чтобы не сделать такого и пускай мое ухо будет не ухом рукой и не рукой даже а выколотыми глазами моя тебе идульгенция как говорят нынче будет тяжела как этот поезд что рвет почву моего города. что если еще по пуду соли? месье? эти ужасные пельмени которые давят не на желудок или пищевод но давят на легкие изнутри как будто тебе не воздуха туда закачали а этих чертовых жареных пельменей и вместо сердца теперь своим фаршем наколи на вилку у меня есть длинное розовое платье с голой спиной приятно проводить молнией сбоку если только проводишь не ты но кто-то чтобы никто никогда не докоснулся спи голой чтобы никто не дай бог не приснился дальше застегнутой молнии на левом боку впереди мелькает волхонка знаменка страстная на старинный лад когда сюда приезжал картье-брессон он навряд ли он плакал всю ночь а жаль плюс десять плюс двадцать плюс тридцать лет туда-сюда мама не плачь ты хочешь я знаю внуков но что мне поделать с этим длинным платьем я стану совсем большой если одену нахожу завалявшуюся ириску и пытаюсь проявить характер но не дотрагиваюсь и захлопываю ящик как будто увидев и я хотела бы быть гогеновской полинезийкой потому что только такие цветы умеют быть такими неуязвимыми ничем а если бы я прыгнул ты бы прыгнула может прыгнем эти чертовы попрыгунчики наеврное у них в уборной висят календари с морской тематикой ну что еще мне делать в этом мире ведь это так просто узнать что все кончено но в фильмах обычно на этом месте начинаются титры а я даже не знаю главных ролей.

 

Дилогия о кошке

Внутри каждой кошки
гуляющей сама по себе,
есть еще одна кошка,
которая гуляет сама по себе.
Внутренняя кошка не может разгуляться,
Поэтому внешняя кошка не может нагуляться
Возможно однажды
Они догадаются
пойти в разные стороны
... но вы когда-нибудь видели кошку,
вышедшую из себя?

По ночам кошка мечтает встретить мышку,
которая гуляет сама по себе,
И поговорить с ней о свободе,
Но мышки гуляют там где нет кошек,
Собаки гуляют там где есть хозяин,
А кошки слишком дорожат
cостоянием отрешенности,
Чтобы помнить
о страхе и любви,
И слишком равнодушны,
чтобы чувствовать одиночество.

* * *

Мы видим луну -
темное небесное тело
только потому, что она
отражает солнечный свет.
(общеизвестный факт)

Я лишь незаметное темное тело -
Холодное темное тело.
И если кто-то замечает во мне свет -
Значит, я просто отражаю тебя.

* * *
Моя крыша поехала к тебе
Встреть её, пожалуйста, с оркестром.

 

САшке

Я никогда не скажу нужного
И не пойму несказанного
Не нарушу твоего
врубелевского одиночества,
Не выдержу огня твоих кричащих глаз
Не смирюсь с живущей
в твоей комнате обреченностью,
не сдую осевшую на мебель усталость,
и не увижу свет в твоем тоннеле.
Но ты как обычно
принимаешь меня ласково -
ведь ты рад всякой божьей твари;
И я выбиваюсь из сил,
Но все что я могу -
Это тихо сидеть рядом
Как пес,
оберегая от чего-то,
быть скучной собеседницей,
любить твои стихи и рисунки,
верит в твое живое будущее
и мысленно крестить тебя на прощание.

 

Мне стыдно. Я знаю этого, и этого знаю. Проносимся мимо. Не здороваемся. Не здороваемся. Пролетаем. Мы не знаем их. Вокруг люди. Стоят, идут,  слышу их. Мне стыдно за свое присутствие. Мне стыдно. Стыдно, что я занимаю место. Мне стыдно, что я дышу с ними воздухом. Они дышат воздухом, я тоже дышу воздухом. Я. Мне стыдно, я пытаюсь исчезнуть. Проносимся мимо. Не здороваемся. Мне стыдно перед тобой. Ты не можешь знать, как мне стыдно перед тобой, потому что ты хороший. У тебя нет и не может быть такой вины, как моя и стыда такого быть у тебя не может. А мне стыдно. Я спотыкаюсь об это, я костяшкой нарываюсь на воздух - за который- цепляюсь - и мне стыдно.  Вероятней всего, это прощению не подлежит, а когда сказано что "Бог простит", это значит, что на земле тебе такого прощения нет и быть не может. Скоро полетит тополиный пух. А от меня. Что летит? Ничего не летит. Только улетает. Ничего не улетает. Все улетело. Мне жарко на затылке. Прийти домой и лить воду себе на волосы, на свое тело лить холодную воду и глотать ее. Она шла по московским трубам, по водопроводу, а теперь я глотаю ее в себя и вода тепреь внутри меня. Писать стихи. Не писать стихи. Доходя до места, где понимаешь, что с этим нельзя ничего сделать: не отправить не решишься, ни простить этого нельзя - стираешь. Писать стихи. Не писать стихи. Спотыкаться. На правой щеке красная гуашь. Лить воду. Не здороваться. Не подлежать прощению. Откашливаться.

Когда ты был маленький, ты ходил в магазин за майонезом и в качалку. 

 Они каменные и ненастоящие. И никак к ним не хочется прижиматься и смотришь их как фильм. Говоря "Дай мне в тебя уткунуться" пытаешься завернуться в них и не можешь. Потому что не чувствуешь изнутри. Изнутри не_чувствуешь. Другая порода, планета и измерение. Когда я с кем-то не могу заснуть, я пытаюсь дышать одновременно со спящим и попытаться. Не получается. Не получается, легкие не переходят в другой режим, они не могут дышать в этом инопланетном ритме, не могут перейти как часы на зимнее время или другой часовой пояс.Как будто бы тебя заставляют делать что-то отвратительное, противоестественное. До головы дотронуться только с ужасом: под этими головами они совсем как живые и даже теплые. И в темноте я затыкаю во рту свою жалобу ладонью, я иду наливать себе воды. Потому что нечего. Нечего пить кроме воды.

Я читаю много книжек. Я очень часто читаю книжки, где пишут письма. Иногда мне хотелось бы думать, что где-то там, если не в будущем и не прошлом, то в какой-нибудь книжке или мире, где все хорошо, можно будет писать такие письма: "Радость моя, сегодня за окном идет снег. И если дотронуться до него.." или даже нет, не так, а вот так: "Сегодня мы решили подняться немного в гору и там, как будто приподнявшись над морем на цыпочки (не правда ли, мы уже  стали большие?) устроить пикник. Генри купил себе соломенную шляпу и теперь прикрывает ей свое лицо от солнца, лежа на спине. Джим говорит, что где-то поблизости есть родник и мы туда обязательно сходим, как только он доделает свои эскизы, у него получается все лучше и лучше. Свет мой, если тебе было б видно, то ты наверняка бы разглядел рыбацкую лодку на слепящей ряби моря и маленького рыбака, с которым мы уже кажемся старыми друзьями, будто в этом мире сейчас нет никого кроме нас и его. И обязательно надо тебе рассказать, какие здесь запахи, потому что там,, где ты сейчас, в такие запахи даже не верят. Но вот Джим говорит, что ему надоело сидеть на месте и он нарисовался. Поэтому мы снимаемся с места и идем на поиски родника. А заместо остального отчета, вот тебе веточка дикого розмарина. Мы все тебе улыбаемся".

Все-таки жаль, очень жаль, что нельзя пистаь такие письма. И все же я оставляю записку: "На столе стоил разлапистая охапка черемухи, которая зацвела буквально вчера и не давала спать всю ночь. Как там с тельняшками? Я все же тебя очень прошу. У меня есть пара-тройка затей и надеюсь, что ты оценишь. Спешу делать дела. До связи тебе"

.

 Да, у меня в доме до сих пор слушают музыку на кассетах, говорят тосты, любят Лепса, "грузинских евреев", маланцев и грузинско-украинскую кухню. Да, у меня дома до сих пор вспоминают "Ну Миша, ну хахаль дочери Марины, шо замужем за Семой, троюродным братомКольки". Да, у меня дома считают себя жутко гордыми и независимыми друг от друга, более того - чуть ли не аристократами. И у меня дома пьют за "пис оф пис" и говорят "Мы должны жить".

И пока ночь летит Маргарита.. И глаза блестят и за спиной остаются расписные журавлики и сказки на обрывках, залитых чаем.

Я вот ночью звонила, чтобы рассказать сказку. И испугалась и осеклась.

Сегодня божий день и в нем есть смысл. Вся эта весна закончится моей госпитализацией.

Ну вот теперь я развожу руками и показываю, мол, а что вы удивлялись, что я так боюсь зависеть от человека? Сидела на свободных местах - а тут на тебе. Пассажир. И ведь не мешает вроде, может, так и веселее. Но раздражает эти терки плечом, эти"простите ивините". Сидишь как кинематографическая среди своих подушек и отшвыриваешь телефон. И этот душащий горло ужас от того что ждать и по нарастающей "..и зависеть и терпеть". Как говаривала Алиса в небезызвестной стране "нееет.. скрее прочь отсюда".

А тут со своими стишками, странными сказками - собрала пожитки, понимаете ли. Черта с два, надевай кастрюлю на голову и труби наступление - мы должны быть мужчинами, девочка.

А я вот хочу приходить и искать тело в разноцветных простынях на широкой застеленной кровати. Обязательно закрытые двери, зашторенные окна, бумажные светильники, ящерицы и стрекозы. Все на ощупь и по запахам. Как слепые щенки зарываемся в темень, натыкаясь носом на весну.

Рыбы выходят боком. Никогда не говорите о рыбах. Рыбы же о вас молчат.

Голая по весне, не-влюбленная по призванию, живу законным браком с давно затаенной злобой на лучших людей, не отвечаю. В пропахших кофе местах говорю о южных-южных странах и пудрю мозги от четверти души. Попытки отвести отощавшие плечи назад закончатся всеобщим расстрелом.
Где вы все?
мне вас не надо.

А я - транжирю деньги, называю детками без разбора и всех подряд. Если выпустят вдруг заряд - удивлюсь и выдохну "свят же свят, иш чего ребятки теперь хотят!". Я - с утра по всем адресам, щуря глаз от излишней серости стен. Если вдруг потащат за нитки вен - быть покусанным тут же, и трогать - вот трогать меня не смей. И когда мне звонят среди ночи и слышат полумертвый голос, сообщающий жителям нашего проклятого Багдада "Все нормально и тихо, все спят" - не разубеждайте меня, не надо.

Последние оставшиеся держатся на ниточке кофе, цепляя друг друга острыми зубами. А иначе - сорвешься с истошным шепотом "да идите вы все".

 - .. Ну вот и встречаю я его на днях в метро. И рассказывает, мол, с девушкой своей с 8ого класса, отношения это очень важно для него, ответственность, все такое, все по-серьезному..

- Ну так.. гей? Гей же он?