- Господин музыкант! Господин музыкант! А ещё разочек, ну эту, где волной ррр-аз! - ныл маленький невзрачный человечек в прогоревшей местами кепчонке и шарфе, с которого моль слетала на прогулки, чтобы потом вернуться восвояси.

Первое время Аристарху нравилось: как-никак, собственный поклонник! Но скоро видеть этого плюгавенького мужичонку стало невыносимо. И прогнать нельзя - бомжи, как грибы,- появляются неизвестно откуда и неизвестно куда исчезают. Свобода - вот их главный жизненный принцип. Свобода...У Аристарха этой свободы никогда не было. А как она нужна! "Господин музыкант!" Это для такого поклонника он - "господин", а на работе с ним особо не считаются. "Аристарх Аристархович! Не забудьте, что в конце четверти необходимо тщательно подходить к оценке.Мы - элитное учебное заведение!" И всё. А ноты, а музыка, а настроение?! И рояль, звучащий, как железная ржавая дудка!

Сколько раз просил: "Давайте сменим инструмент! Ну, найдём спонсоров, обратимся к родителям, в Департамент образования!" Директор лишь насмешливо улыбался: "У нас математический лицей, а не Гнесинка!" И кружится в голове мотив из перестроечного фильма с похожим сюжетом, да где ж то самое, моё окно в Париж?...И шёл на урок к будущим рокфеллерам, биллгейтсам и лобачевским местного разлива, которые измывались над чуднЫм дядькой, говорившим совсем не по-русски: "а капелла", "выше ноту", "диафрагму",- махал руками и всё время чего-то хотел от них. Да ещё включал заунывный вой в магнитофоне, утверждая, что это оперный шедевр."Господин музыкант!"

*   *   * 

...Когда-то в прошлой жизни малыша с восхищёнными глазами ввели в огромный зал с люстрами, картинами, лепниной на потолке. "Ну-с, господин музыкант, прошу. Такой ли Вы, как о Вас толкуют!"- голос сверху будто посмеивался, а может, показалось. Да и не важно. Вот в центре зала любимый, обожаемый друг. Аристарху всегда казалось, что он живой, что ждёт его руки и страдает, если малыш задержится на прогулке с няней. Он взобрался на табурет, поёрзал усаживаясь и... звук был резкий, холодный, совсем-совсем не такой, как на домашнем рояле. Это не друг, это чужой! Но уже поздно. Пальцы летят, звук уходит к потолку и парит, врываясь вдруг резкой волной. И так же улетает на волнах Шопена малыш.Взгляд его уже странный, недетский, отрешённый и даже страшный. Руки играют, а душа плачет: "Не то, не то, это совсем не то, другое. Мама! Я так хочу домой!..."

"Н-да! Ваш сын, несомненно, талантлив. Только манера играть несколько, несколько.. как бы сказать, агрессивна?.. ну, да это ничего. Он, разумеется, принят!" Исчез тот насмешливый тон. Голос звучал как-то глухо, как прибито. Но малыш больше не хотел играть здесь. Этот инструмент такой чужой, такой жестокий. Та же музыка, те же ноты, но совсем-совсем не те же звуки! Как он мечтал поступить сюда! Как мечтала мама! Какой гордостью теперь наполнены её глаза! Но всё чужое: инструмент, люди, даже Шопен уже и не свой... А потом восхищённое шептание в коридоре: "Ваш мальчик!", "Вылитый отец!", "Талант!", "Моцарт!" и это не понравилось. Он не любил Моцарта. Он любил Шопена.Как они не понимают! У выхода тот же самый голос сверху:" До свидания, господин музыкант. Я рад познакомиться с Вами." И мамины слёзы...

 

Дзынь! Ещё монетка упала в коробку. Перед ним стоял большеглазый малыш лет семи. Мама тянула его за руку, а он молча упорно сопротивлялся. Рука уже белела. Аристарх присел на корточки перед мальчишкой: - Что ты хочешь услышать? Я сыграю специально для тебя.
- Я не знаю, как называется музыка. Просто это хорошо.
- Я Шопена люблю. Это очень хорошо. Хочешь?...

 

И поплыли мягкие ноты, кружась, взлетая, чуть подпрыгивая и дрожа, как первые снежные пухлявые комочки - ещё не сформировавшиеся снежинки, но нежные-нежные, лёгкие-лёгкие...

 

Это было невыносимо. Пальцы болели так, словно их долго ломали и гнули. Та лёгкость, тот полёт и очаровательность звука исчезли. Эти десять ежедневных часов за роялем, бесконечные этюды и арпеджио для беглости выламывали не только пальцы, выворачивали душу. О мой Шопен! Но мама появлялась в дверях при первых же аккордах. "Ты должен", "Ты обязан", "Талант- это пять процентов, а девяносто пять- труд". "Ах, мамочка!Ах, профессор!Вы лгали, лгали! "Господин музыкант!" Не господин! Раб, раб, самый бесправный, самый несчастный! Футбол- нельзя! Турник- нельзя! Даже в нос дать соседу за обиду- категорически нельзя! Пальцы, пальцы, пальцы! А потом- взрыв! Он бил, ломал, крушил свой родной, обожаемый инструмент голыми руками. Он ненавидел музыку, профессора, даже маму! Он плакал, кричал, ломал, даже грыз этот чёрный лак, отплёвываясь щепками. Потом больница, врачи, забинтованные руки с выбитыми суставами. И мама у постели. И снова слёзы. "Не надо, сынок. Не хочешь- не надо..." Но он знал, что надо, что должен, обязан, потому что играл дед, бабушка, мама, отец, погибший так рано, что не успел стать мировой знаменитостью, как говорили родственники. Надо....

 

Музыка лилась нежно-нежно, звуки кружились и возвращались, чуть касаясь плеч, губ, щекотали за ухом, заставляли дрожать ресницы. Он играл, играл для малыша и для себя, и никого не было в мире, кроме их двоих. Нет, троих: Малыша, Музыканта и Флейты. Да, флейта; не рояль, ставший врагом после того приступа ярости и отчаяния, а флейта, хрупкая, нежная и такая свободная. И скромное место учителя музыки сначала в обычной школе, затем, по знакомству, в престижном лицее. А для души раз в месяц - место в переходе метро.Он приезжает сюда из своего маленького города, сюда, где его никто не знает и не узнает. Только слушают. И этот мужичонка - поклонник, и другие люди. И только здесь он не жалкий неудачник с неоправданными надеждами, не маменькин сынок, без семьи, без детей, а "господин музыкант".

 

- Спасибо, господин музыкант, - маленькая тёплая ладошка чуть коснулась его руки и исчезла в кармане. Исчез и малыш, увлекаемый маминой крепкой рукой. В другой руке матери был большой баул с торчавшей из него хоккейной клюшкой.

Серия сообщений "Написанное":
Часть 1 - Господин музыкант
Часть 2 - Новогодняя история