От редактора: продолжаю потихоньку делиться сокровищами из архива Бурсак.ru. на сей раз — небольшой рассказ про ту пору, о которой иные вспоминают с нежностью, иные — с ненавистью. Я вот, например, почти вовсе не вспоминаю. Ну да ладно. В общем, .«Абитура»

Пришла пора вступительных экзаменов. Приехав за день до их начала, я был поражен: большинство поступавших трудилось в семинарии уже в течение нескольких недель. Впрочем, всем нам было присвоено почетное звание абитуриентов. В неопытном сознании слово «абитуриент» вызывало ассоциации со словом «аспирант». Стать абитуриентом для многих означало получить ученую степень. В холодных покоях «Чертогов» (семинарские спальни, по преданию, воздвигнутые на месте царских конюшен), где мы поселились, царила сырость, строгость и лицемерная духовность. Я чувствовал себя отъявленным неофитом в обществе молодых ортодоксальных подвижников, слетевшихся со всей страны.

Со второго дня «абитуры» начались продолжительные утренние богослужения, возроптать на которые или пропустить, означало проститься с экзаменами и уехать домой. Под вечер второго дня православный театр, начал потихоньку закрываться. Подвижнические маски были убраны в чемоданы. Перед нами открылся реальный мир «абитуры».

Компания нашей комнаты состояла из пяти хулиганов, заглянувших за месяц до экзаменов в деревенские храмы и получивших рекомендации, из Николая Р. (ходили слухи, что он работал дворником в NASA), из загадочного товарища грузинской внешности, появлявшегося поздно вечером и исчезавшего до рассвета и из меня.

Коля Р. стал объектом насмешек и упреков в первый же вечер. Он скрупулезно завел будильник и, что самое страшное, поставил стрелки оного на 5 (!) утра. Мне было все равно, во сколько просыпаться, но для моих соседей сон был таинством, а Коля — гадким кощунником над ним. В тот вечер я впервые услышал грубые ненормативные выражения в стенах древнего монастыря из уст «будущих пастырей».

Экзамены в «Русский Оксфорд» (так называл московские духовные школы англиканский богослов XIX-XX века, Пальмер) вызывали страх. Около кабинета, в котором сдавали пение, толпилась молодежь в костюмчиках ветхозаветного покроя. Человека, выходившего из аудитории после теста, они воспринимали почти как Чайковского или любого другого авторитетного композитора. Из реплик новорожденных «композиторов» братия делала порой невероятные выводы. Например, бытовало мнение, что лишь выпускники консерваторий имели реальные шансы на поступление.

Признаюсь, уже тогда я скептически относился к «инстинкту толпы» (описанному психологом Лебоном) и держался особняком, наблюдая со стороны за колебаниями масс. Петь я не умел. Вернее, я мог издавать звуки, подобные пению, но совершенно не владел нотами. Мой репертуар на экзамене был представлен единственным песнопением «Царю Небесный» в знаменном исполнении. Упитанный игумен, принимавший экзамены, прервал мое выступление в середине первого акта и пригласил следующего исполнителя. Данное обстоятельство повергло меня в состояние печали.

Вечером обитатели спальни бурно обменивалась мнениями о пережитых событиях. Кто-то вспомнил, что после сдачи экзамена необходимо отмечаться у помощника инспектора и отправляться на духовное перевоспитание трудом, а кто-то считал, что лучше всего — традиционно отметить пройденные испытания. Из нашей спальни лишь Коля Р. понес трудовой подвиг, но про подробности умолчал, поскольку очень устал. В тот день я проникся глубоким уважением к Николаю. Однако, к сожалению, я понял, что наш стахановский труд никогда не будет оцениваться по заслугам, и решил по возможности избегать послушаний. С тех пор в мой лексикон прочно вошло слово «косить» (избегать тяжелого физического труда; см. Глоссарий). Этот термин сладко отзывался в сознании каждого семинариста, но мог повлечь за собой гнев власть предержащих. Впрочем, в период «абитуры» трудовая повинность не обошла стороной и меня. Под предводительством будущего инспектора Калужской духовной семинарии, иеромонаха Никиты А., по прозвищу Булочник, нашей группе довелось участвовать в инженерной реорганизации хлебопекарни.

На следующее утро во время литургии Покровский храм был переполнен. Сонные абитуриенты буквально расталкивали друг друга на пути к лавочкам. Когда многие уже сидели, по храму разнесся устрашающий шепот, — на крыльях черной мантии несся инспектор отец Всеволод В.. Семинаристы наградили его почтительной кличкой «Мама». Тех, кто не успел встать с лавочек, постигло грозное наказание.

— Молодой человек (обращение звучало весьма унизительно), можете собирать вещи и отправляться домой. Экзамены для вас закончились.

Абитуриент сперва мог подумать, что он действительно успешно сдал все экзамены и зачислен досрочно, но, постепенно начиная осознавать всю правду жизни, взмаливался о пощаде.

— Я устал. Вчера весь день таскал мешки с цементом. Спина и ноги болят, — смиренно оправдывался будущий студент, а кто был немного воцерковлен и знал в какие моменты богослужения можно сидеть, начинал доказывать правоту своего положения:

— Позвольте, ведь сейчас читают кафизмы, что в переводе с греческого означает «седальны», я имею полное право присесть и отдохнуть.

— Вам непонятно? Повторять не буду. Домой!

— Простите, пожалуйста, ради Христа!

— Домой. Пока я не разозлился!

Одного из несчастных, молившихся рядом, звали Алексей С.. На следующий день его вещи были действительно аккуратно собраны. Однако «молодой человек» нашел в себе силы и не поверил грозным речам инспектора. Он продолжил сдавать экзамены, а ныне успешно закончил обучение в Московской духовной академии.

Второй день экзаменов — медкомиссия. Многих постигло разочарование на данной стадии. В основном неугодных «отсеивал» психиатр.

Вечером жильцы спальни по случаю успешно сданных экзаменов решили немного погулять по старому городу. Пиво, сигареты и анекдоты с обилием ненормативным выражений, — составляли необходимый минимум, без которого отдых невозможен, по мнению большинства абитуриентов.

На третий день нас ждало изложение на тему: «Житие преподобного Иова Почаевского». Текст жития читал батюшка с невообразимым дефектом речи. Из десяти слов простого предложения, абитуриент мог расслышать максимум три, в то время как общий смысл фразы оставался сокрытым.

— Отец Алексий, повторите, пожалуйста, дату рождения Преподобного.

— оалфппролыршгптра года, инемешайтемнепроводитьэкзамен.

— А можно уточнить, Агафья — это его отец или мать?

— Мать!

На такие вопросы был способен лишь один человек в нашей группе — Василий П. Он умел скрывать тонкий юмор под маской упорного богословского созерцания.

Последний день экзаменов пришелся на субботу. К тому времени многие уже знали свою дальнейшую судьбу. Наша спальня вечером была невменяема. Тот, кто не был сражен винными парами, показывал впечатляющие акробатические трюки на стонущих пружинах кроватей. Только Коля Р. задумчиво заводил будильник. Его добродушная улыбка, возникшая при виде созерцаемого, застыла на его лице на долгие восемь лет обучения в стенах духовных школ.

Наконец настал долгожданный день объявления результатов, вторник 15 августа 199* года.

Актовый зал и то, что его наполняло, напоминало съезд КПСС времен Сталина. Ни одна душа не смела даже кашлянуть. Первым был зачитан список кандидатов.

— Вот повезло ребятам! — звучал по рядам восхищенный шепот.

— Да. Они, наверное, сразу будут писать кандидатские диссертации!

— Их всего десять. Интеллектуальная элита!

Однако по мере прочтения списка зачисленных в семинарию первоначальное восхищение степенью кандидата улетучилось, как утренний туман в свете солнца. Про них уже никто не вспоминал, а каждый, сидящий в зале внимательно следил за губами инспектора, медленно диктовавшего содержание списка. Прозвучала фамилия Завозчикова, моего товарища, с которым я приехал поступать. Где-то в толпе мелькнуло его счастливое и самодовольное лицо:

«Я и не сомневался», — можно было прочитать в его глазах.

Начались тяжелые минуты ожидания: «Неужели он поступил, а я нет? Да, скорее всего это так, я недостоин. Да, но куда же мне теперь поступать, куда деваться?», — эти и подобные им мысли наполняли мою голову, пожалуй, как и головы многих, сидевших в зале. Наконец прозвучала моя фамилия.

«Послышалось», — скользнула первая мысль. Однако список, повешенный у столовой, удостоверил меня в том, что это была правда!

После объявления результатов, когда судьбы всех были окончательно решены, представитель начальства, старший помощник инспектора Вадим Анатольевич С. (по прозвищу Кекс) предложил задать вопросы.

— Кто поступает в семинарию, и как происходит отбор? — прозвучал унылый голос отверженного брата.

— Раб Божий, в Московскую духовную семинарию поступают а-би-ту-ри-енты, — по слогам произнес Кекс, — а отбор происходит по усмотрению Инспекции.

Последнее слово прозвучало грозно и устрашающе. Несмотря на это следующий вопрос развеял атмосферу страха, вызвав приступ смеха в зале.

— В паспортном столе у меня забрали паспорт, а в канцелярии военный билет, какими еще документами я теперь могу пользоваться? — вопросил счастливчик, соединивший свою судьбу с Системой.

— Хых, документами нельзя пользоваться. Для этого существует бумага, — сострил Кекс. Больше вопросов не возникло.

Вскоре актовый зал опустел. Одни с довольными лицами расходились по спальням, занятые мечтами о предстоящем духовном образовании, а другие уныло упаковывали вещи и отправлялись на вокзал ловить электропоезда. С того дня жизнь каждого из нас, поступивших, приобрела новый смысл. Стены Семинарии стали родными, а наши души навсегда скрепились еще более близким родством, чем братство — родством во Христе.

***