Опять снилась тюрьма. В черно-белом формате, даже, скорее в сером. Какие-то бесконечные этапы, пересылки, бушлаты, серые лица. Потом сон неожиданно приобрел цвет и чей-то далекий голос возвестил: «Елец!» Эта крытая снилась часто. Иногда она становилась Тобольской, иногда смешением обеих. Снова и снова К. уходил в побег, потом неведомая сила возвращала его обратно. Сейчас тюрьма была ни на что не похожа, хотя К. и знал – это тюрьма. По огромному светлому залу сновали хорошо одетые люди. Самое поразительное: здесь находились женщины в ярких нарядах. Никому не было до К. никакого дела, надзиратели в мундирах равнодушно проходили мимо. К., в своем зековском одеянии, чувствовал себя здесь совершенно лишним. Ему почему-то непременно хотелось отыскать темные коридоры и свою камеру. Он знал, там его ждут.
Ритмично прозвенел будильник, августовское солнце пробилось сквозь занавеску. Сладко посапывал пес, в соседней комнате спала жена. «Присниться же такое!» – подумал К. одеваясь. Надо было ехать в Москву. На днях К. позвонил по газетному объявлению в охранное агентство, насчет работы. «Приезжайте, поговорим». Почти с самого своего освобождения, 20 лет тому назад, К. работал в котельной. Работа его устраивала. Скользящий график позволял ездить в Москву, на работе К. занимался своей наукой, писал, читал. Работа его не устраивала. «Прямое приложение сил было бы эффективней». Но никто ничего не предлагал, а он не просил. Иногда его брала досада, потом успокаивался, подумав: « Многим бывшим политзаключенным еще хуже, чем мне».
В последние годы дирекция воровала совершенно неумеренно, производство разваливалось, и без того небольшая зарплата уменьшалась. Приходилось искать новую работу. В городе ничего подходящего, даже по рабочим специальностям, не было. И везде возрастные ограничения, в основном до сорока лет. К. знал, в охрану можно устроиться и после пятидесяти. «Сутки – трое» тоже не плохо, не мотаться каждый день в Москву. Несколько смущала необходимость охранять. Посидев в уголовных зонах, К. давно уже привык сверять свои поступки с арестантскими принципами. Он чувствовал, что не хотел бы признаваться сокамерникам в такой работе. «Возможно, реальность ныне другая и ничего зазорного в охране теперь нет», - думал К.. - Да я и не собираюсь, вроде бы, сидеть. Но ведь в той, давней камере своей юности, как было бы признаться? Да, я охранял сады после отсидки. Но все-таки, яблоки не фирма какая-нибудь…» Услужливая логика твердила, что в охране самой по себе нет ничего предосудительного, но ощущение компромисса не покидало К..
Громыхала электричка, за окном мелькали давно знакомые картины. Пруд на околице деревни, К. когда-то купался тут в детстве, в одном из походов. Опушка леса и поле, которое, лет десять назад, пересекал с собаками. Тех собак уже нет…. В далекой деревне, едва заметной на горизонте, однажды ночевал зимой. Как всегда, К. поразился упорству сосны, вцепившейся корнями в склон и не желающей падать. «Есть чему поучиться», - восхищался К.. Снова пробегали платформы, поселки, какие-то склады, гаражи, и опять лес, луг, ручеек. Вдоль насыпи, на крошечных пятачках земли, огороженных штакетниками, дощатыми серыми заборам, а то и просто каким-то хламом, трудились люди. «Пора копать картошку».
К. любил Москву. Москва его раздражала. Раньше дурацким плакатами, наподобие «Слава КПСС!», и заносчивостью перед провинцией. Теперь «Славу» убрали, появилось множество вывесок, новых домов, мощенных плиткой тротуаров – город похорошел. Но разлился какой-то желтый тон… Хамоватое выражение лиц, пошлая реклама. Иногда вывески радовали. «Материя первична» – утверждал магазин текстильной продукции. «Мираж» – наивно представлялась некая фирма. «Власть - народу, землю – крестьянам, фабрики – рабочим, деньги – водителю!» – убеждало объявление в маршрутном такси.
Охранное агентство спряталось в незаметном тупичке. Пожилой администратор, расспросив, кто, откуда и зачем, попросил подождать ответственного директора. А чтобы время даром не терять, вручил для заполнения анкету. Как всегда, анкета озадачила К.. «Образование так себе, среднее, - размышлял он. - Не писать же высшее тюремное!» Специальность? К. работал токарем, слесарем, на железной дороге, водителем погрузчика, оператором котельной. Но это была формальная сторона дела. Он и сам себе не мог сказать, какая у него специальность. К. многое умел. Сидеть в тюрьме, инициировать правозащитную кампанию, провести журналистское расследование. Быть защитником в уголовном процессе, представителем в процессе гражданском, разбираться в делах административных. Писать исковые заявления, кассационные жалобы, иные жалобы и заявления. Писать статьи, рассказы, стихи. Выводить новые формулы. Лечить собак. «Но что я умею лучше всего?, - спрашивал себя К., машинально наблюдая за попыткой мухи пробиться сквозь оконное стекло на тихую августовскую улочку. - Хорошо бы ответить подобно древнему спартанцу - быть свободным. Мы страна дилетантов. Любой нормальный мужик умеет чинить технику, делать ремонт, копать огород и многое другое в том же роде. Толку то…. Вот инженер, вкалывающий после работы у себя на участке. Утром уставший, не выспавшийся, снова приходит на службу. Ну, какой из него инженер, хитроумный изобретатель? Его зарплаты должно было бы хватать на вагон картошки. А спроектированная им же техника должна быть по карману земледельцу. Прогресс, черт возьми, заключается в разделении труда! Все всё умеют, и все всё умеют плохо. Наверное, из-за отсутствия главного умения – быть свободными. И у меня, в том числе…»
Муха вырвалась, наконец, через открытую форточку на улицу и К. порадовался за нее: «Так просто и так трудно!»
Графа «национальность» снова поставила К. в тупик. По привычке он поставил «еврей», хотя вроде бы теперь, по закону, национальности указывать не надо. «Подумают, что скрываю, а главное – мне самому бы так не подумать». Но правды в ответе не было. Имея русскую мать и отца еврея, К. не ощущал своей национальности. Впрочем, как и национальности других. Получая в 16 лет паспорт, К. указал в пятой графе – «еврей». Из того же чувства протеста: «Русским быть проще, евреем труднее». «Надо быть с теми, кому хуже», - сказал тогда отец. Что хуже, К. убеждался не раз. При сдаче экзаменов в физтех, устройстве на работу. О национальности напоминала ему история предков, иногда внезапная осторожность в словах собеседника, некстати звучащие реплики, вроде «вот у меня был приятель еврей, хороший человек», перехваченные косые взгляды, антисемитская пресса в последние годы. Прямые оскорбления бывали редко, К. жестко на них реагировал, при необходимости и кулаками. Но значения всему этому не придавал: «Нас мордуют постоянно без различия национальности, зачем обращать внимание на несколько лишних пинков благодаря ей? Ну, какой я еврей!, - изредка вспоминал К. - Языка не знаю, в Бога не верую, обрезанию не подвергался, пельмени ем со сметаною. Впрочем, какой я и русский». К. понимал, в России его не признают своим из-за отца, в Израиле не признавали бы из-за матери. Но он давно уже не желал быть своим ни для кого на воле. «Единственное место отдохнуть душой – тюрьма». В арестантском мире национальные проблемы никого не волновали. Клички, указывающие национальность, наподобие Мора, Бабай, Зяма, Зверь, были просто кличками и не имели негативного оттенка. К. хорошо помнил, как в связи с националистическим выпадом одного сомнительного авторитета в какой-то разборке, Вагиф, один из самых уважаемых воров в законе, послал общаковую ксиву по хатам Тобольской крытой: « У нас не было и не будет национализма». О том же говорил и Володя Анкундинов (Хозяйка), вор в законе, он и К. вместе ели в чахоточной зоне.
Наконец пришел начальник чего-то там, ответственный за подбор кадров. Одного взгляда было достаточно – действительно начальник, в зековском понимании слова.
К. всегда удивлялся этому свойству: с ходу узнавать бывших зеков. Или ментов и кагэбэшников, хоть бывших, хоть нынешних. Разумеется, те тоже были не без такого дара. Несколько взглядов - К. и ответственный уже многое знали друг о друге. «Конечно, он не просто мент», - размышлял К. - Слишком заметен вкус к оперативной работе. Может быть, из службы собственной безопасности, или кум с зоны. А то и сотрудник кафедры глубокого бурения. Но тогда, скорей всего, не из «родного» управления. У тех, занимавшихся диссидентами, явственный цинизм в повадках. Мол, и вы нормальные люди, и мы нормальные люди, идеология чушь, но работа у нас такая. Этот же слишком серьезно демонстрирует свои профессиональные навыки».
Разговор тем временем продолжался.
- Вы никогда раньше охраной не занимались?
- Охранял сады с яблоками. У меня и сейчас пес служебной породы.
- Вот и хорошо, поручим охранять склады с собакой.
Дальше живописался объект в Подмосковье, где предстояло работать. Условия заманчивые. «Сутки - трое», собака ставится на довольствие, зарплата вдвое больше привычной для К.. Но не все так просто. Тут К. начал ощущать некие крючочки. Оказывается, периодически надо поступать в распоряжение дежурного по агентству. Могут вызвать на любой объект. Приплата за это минимальная. Возможны вызовы и в связи с чрезвычайными ситуациями, наподобие всплеска терроризма…. «Что делать, под милицией ходим. Но за последние годы нас привлекали лишь пару раз».
«Здорово!, - сообразил К. - В стране несколько тысяч охранных агентств, сотни тысяч вооруженных охранников. И все под ментами, следовательно, и под другими интересными органами. Случись что, целая армия готова действовать. Умно, ничего не скажешь!» Крючочки становились все заметнее. «Да, вот еще что. Каждый наш охранник должен иметь представление о клиентах, с которыми имеет дело по работе. Мне ни к чему постоянная информация. Например, о заместителе охраняемой нами фирмы. Но, если вдруг потребуется его характеристика, вы должны быть к тому готовы». «Тоже неплохо, - думал К. - Дашь согласие на пустяк, и вовсе увязнешь».
Дальше – больше. Начальник намекнул на необходимость охранникам наблюдать друг за другом. Мол, коллективная работа того требует. Потом стало совсем интересно.
- У нас запрещено поддерживать нерабочие отношения с клиентами, даже в нерабочее время. Например, заводить роман с дамой из нанимающей нас фирмы. Узнаю, что где-то встречаетесь, уволю. Лучше сразу обращайтесь ко мне, если такие дела намечаются. Может быть, переведу на другой объект. А о встречах, как бы ни скрывали, все равно узнаю.
- Работа такая.
- Вот именно.
Договорились встретиться для окончательного решения дней через десять. Надо где-то что-то с кем-то согласовать…. «Все ясно, - догадался К. – По базам данных милиции и ФСБ получат обо мне раскладку. А что, и на работу примут, даже обрадуются». Подступило ощущение липкой гадости. «Разумеется, я не стану никого закладывать. И романы не собираюсь заводить. Но, поступив на работу, как бы молча соглашусь быть с ними заодно». В этом и заключалось самое скверное. «Конечно ерунда, пустяк, подумаешь – работа охранником!» Но К. понимал, все с пустяков и начинается. Пусть и не в них именно дело, а в умалчивании. Многие примеры тому свидетельствовали. Этот первоначальную известность получил благодаря прямому указанию Хрущева напечатать его повесть. Тот получил известность во многом благодаря разработке мощнейшего оружия. Некая пламенная революционерка приобрела популярность после публичной поддержки Ельцина. «Бог бы с ними, с этими компромиссами, - думал К.. – Да и кто не шел на них, хотя бы в малой степени? Но почему все они так старательно замалчивают роль властей в своей судьбе? Признав, насколько бы лучше выглядели. Конечно, работа охранником мне известностью, тем паче славой, не грозит. Всего-то на сотню, другую долларов в месяц больше…. Но молчаливое, тайное согласие – вот где собака зарыта». Перед его мысленным взором длинной чередой проходили вроде бы порядочные люди, которым не за падло было встречаться с генсеками, доморощенными президентами, жать им руки, получать награды и звания. Попросту даже находиться в одном зале! Услужливая логика опять подсказывала, мол, одно дело вляпаться во власть прямой ее поддержкой, другое – принимать от нее знаки внимания, третье, как в собственном случае – молчаливо соглашаться на сомнительные правила игры. Но К. знал, ощущения бывают правдивее любых рассуждений. Он снова и снова пытался в себе разобраться. «Да, охранная контора еще не власть, но как зависима от нее и близка ей по духу. А власти надо одно – чтобы ей поклонились. Потом можешь сколько угодно обличать, вставать в оппозицию, революционерствовать. Все – ты для них свой, даже и преследуемый ими. Если только прилюдно в грехе не покаешься. Ведь чего им мучительно хочется: чтобы приличные люди и их считали приличными людьми».
К. миновал череду тихих улочек, запутанных, как и его мысли. По Садовому кольцу с ревом несся поток машин. В толчее пешеходов никому ни до кого не было никакого дела. Снова вспомнилось прозябание в котельной, возраст, обрекающий на бесплодные поиски работы, жалкая зарплата, не позволяющая даже и мечтать увидеть иные края и страны. «Полно, не зря ли я себя накручиваю? Что за нелепая привычка по любому поводу решать мировые проблемы! К чему это вечное, не дающее отдохнуть противостояние? Можно подумать, весь мир только на тебя и смотрит!» Растворившись в толпе, К. испытал некоторое облегчение. «Ладно, потом решу».
Эскалатор уносил его вниз. Тени от стоящих на ступеньках людей самостоятельно разыгрывали на стене замысловатое действо. «Подлинны лишь голод и холод, да выбор в их пользу, остальное тени, - навязчивые мысли не отпускали К. – Нет, есть еще кое-что…. Уважение врагов. Они знают подлинную цену себе и друг другу. Потому-то, в глубине души, и признают наше превосходство. Страшно потерять уважение врагов. Друзья всегда простят что-то, не заметят. Враги не упустят ничего».
Наконец К. снова выбрался на тихие августовские улочки. В их хитросплетении, почти в центре Москвы, находилась некая правозащитная организация. Здесь он договорился встретиться с Юрой Ш., желающим его повидать и заодно решить некоторые вопросы. Руководитель организации, человек благополучный во все времена, отсутствовал, чем и порадовал К.. Молодые сотрудники его в лицо не знали и К., оповестив о назначенной встрече, стал спокойно наблюдать.
Приходили, звонили люди. Пенсионер, завсегдатай подобного рода организаций, с какой-то неимоверно запутанной историей о пострадавшем лет шесть назад мотоцикле. Бесконечные поиски справедливости: суды, жалобы и заявления во всевозможные инстанции приятно скрашивали скучную пенсионерскую жизнь. Кто-то жаловался по телефону на незаконное помещение его недавно в психушку. Две женщины зрелых лет, полные боевого задора, противостояли намерениям властей удалить их гаражи со двора. Юрист, молодой человек, давал юридически грамотные советы, но далеко не исчерпывающие правовые возможности ищущих помощи. Желая помочь, К. занялся гаражами, сперва вызвав удивление молодого человека. Затем юрист успокоился и, довольный, зарылся в бумаги. Приблизительно через час коллизия с гаражами прояснилась, были выработаны юридические и общественные методы защиты. Тетки К. явно зауважали и робко осведомились, не некий ли он достаточно известный адвокат. К. развеял заблуждение и раскрыл инкогнито. Зато обрадовались молодые сотрудники, заявив, что многое о нем слышали. Выразив надежду, что - не слишком плохое, К. выпил заслуженную чашечку кофе. Подоспел и Юра. Расправившись с поджидавшими его бумагами, он пригласил К. в близлежащее кафе.
Говорили о делах, деятельности и безделье. Юра, руководивший правозащитной организацией в крупном сибирском городе, был одним из тех немногих руководителей, которые действительно чем-то занимались. Хотя бы в перерывах между раздуванием щек на всевозможных форумах-конгрессах и вояжами в Страсбург.
- Ну и как тебе сегодняшняя публика? – поинтересовался Юра.
- Странное дело. В милицейских участках пытают, избивают, нередко убивают. Где толпы пострадавших? Какие-то гаражи…
- Чего же ты хочешь? Люди бояться милиции и не надеются на помощь. А главное – привыкли к произволу. Как их винить, семьдесят лет под коммунистами даром не проходят.
- У наших людей, - возражал К., – вечно кто-то виноват: коммунисты, демократы, евреи, американцы, только не они сами. Утром выхожу выгулять собаку. Ночью в лифте обильно помочились. Это коммунисты заставляют их гадить где попало? Кодовый замок на двери опять сломан, наверное, не без происков демократов. На перекрестке машины мчаться как бешеные на красный свет. Не иначе, как евреи здесь замешаны. С риском для жизни перехожу шоссе, на дорожках груды битого стекла. Ясное дело, американцы постарались, бьют бутылки из под какого-то там «Клинского».
- Вот заладил, - горячился Юра. – Я тебе о бесчинствах власти и страхе, а ты про мелкие житейские безобразия каких-то идиотов. Где же связь?
- Есть, и самая непосредственная. Житейские безобразия составляют систему, а российская власть высшее в ней безобразие.
По мере убыли в бутыли хорошего вина - не крапленого, как заметил Юра - разговор становился все отвлеченней.
- Мы живем в дикой, варварской стране, - заявлял К.
- С высочайшим уровнем культуры, - парировал Юра.
- Правильно! - радовался К. – И в стране этой добрый, терпеливый и очень жестокий народ.
- Тоже верно, - соглашался Юра. – Но где же еще ты найдешь столько совестливых, умных, образованных людей?
- Согласен. Но где и ты еще найдешь, чтобы все вместе составляли такую толпу бессовестных глупцов?
- Нигде. В общем, как в том анекдоте: живем мы здесь. Что же делать?
- Да что всегда и делали. Тебе нравится твое занятие?
- Да, - отвечал Юра. – Правозащита мое призвание. Я чувствую, что занят именно тем, что мне нравится и удается. Особенно, когда есть результат - помощь конкретному человеку. А ты как?
- Я не в восторге от нашей бесконечной войны. И с кем? С наглыми прокурорскими, судейскими, милицейскими и прочими тупицами. Помочь конкретному человеку хорошо, если удается. Но это как бриться: результат приятен, а процесс не очень. Привычка. Но за жизнь так устаешь…
- Наверное, я несколько в лучшем положении, - вслух размышлял Юра. – А ты пропадаешь в своей котельной, да еще и воюешь за бесплатно. У меня хотя бы финансовый тыл, гранты. И возможностей больше, езжу свободно, на картриджах и бумаге не экономлю. Но в чем-то и тебе лучше, раз всем этим занимаешься, не смотря на свое отвращение и скудость средств.
- Экий ты диалектик!
Выпили по последней и дружески расстались.
Спускаясь извилистой улицей, К. с наслаждением закурил. Ветерок приятно холодил разгоряченное лицо. Удлинились тени, спокойствие вечера передавалось К. В толчее на Арбатской площади, у подземного перехода, торговали с рук. К. почти миновал продавцов, когда до его слуха донесся тихий просящий голос: «Купите, пожалуйста, купите». Сделав еще несколько шагов, он внезапно остановился, и повернул назад. Бедно и аккуратно одетая пожилая женщина держала в руках выцветшие, никому не нужные журналы – «Декоративное искусство СССР» двадцатилетней давности.
- Сколько вы хотите? – спросил К.
- Не знаю, сколько дадите.
- Нет, все-таки, сколько они стоят?
- Не знаю, сколько дадите. Купите, пожалуйста.
Не взяв журналы, К. протянул тридцать рублей, почти все, что у него имелось.
«Простите меня, простите, - на глазах женщины наворачивались слезы, - такие дорогие лекарства…» Удушающий комок подкатил к горлу К. Чтобы самому не расплакаться, он молча сжал руку женщины и быстро пошел прочь.
« Как, и я должен быть на стороне этих мародеров, с их милицейскими участками и ворованным благополучием? – Чувство гнева и веселой дерзости охватило К., поднимая все выше и выше. То давнее чувство полета над тюремной судьбой, что толкало на отчаянные поступки, изумлявшие начальников, братву и его самого. – Как, и я должен охранять их поганые склады, фирмы и банки? Да они заслуживают ограбления! Если бы не риск убийства… Убийство из-за денег – такая пошлость».
Снова громыхала электричка, К. тоскливо глядел в окно на знакомые пейзажи. «Простите меня, простите…», - звучало в ушах. «Конечно, современная литература полным полна бедных старушек, - размышлял он. – Но разве им от этого легче? Да и какое дело реальности до всей нашей писанины? До этого вечно декоративного искусства нашего вечного СССР?»
Утром К. позвонил в охранное агентство: «К сожалению, я не смогу у вас работать».

2004г.

Журнал "Время искать" (11), 2005, Иерусалим.

Марии Николаевне повезло.Лифт уже сутки не работал,но надо было идти в магазин.Мария Николаевна спустилась с десятого этажа,со страхом думая о предстоявшем подъеме. Как раз за время странствия по магазинам лифт починили.Повезло и с продуктами.Еще на прошлой неделе сосед Валерка сообщил о дальней палатке,где пшенка на полтинник дешевле.Известие подтвердилось.К сожалению,купила она только два килограмма. Конечно,знать бы все заранее,взяла и четыре.
Впрочем,если лифт и ломался регулярно по нескольку раз в месяц,было несравненно легче,чем осенью. Тогда его попросту отключили на две недели за неуплату частью жильцов коммунальных услуг.Мария Николаевна с горечью думала,как не повезло ей жить на последнем этаже.Присутствовала и досада на жильцов."Вот им,например,молодым с третьего этажа,все нипочем.Вроде и неплохо получают,а всегда в должниках..." Думая о некоторых соседях она начинала раздражаться. Тогда же осенью тепло в ее квартире появилось на две недели позже,чем у большинства в доме.Самые злостные неплательщики жили в ряду квартир под Марией Николаевной и слесарь Коля перекрыл стояк отопления. На упреки он отвечал, что действует по приказу начальства,а сам бы рад обеспечить всех теплом.Позже,зимой,она убедилась в истинности этих слов.Сосед Валерка по секрету поведал ей,как слесарь Коля втихомолку расширил патрубок на прямой линии.Мария Николаевна ничего не понимала в патрубках,но восхищали горячие батареи.Теперь,в феврале,они вновь стали привычно тепловатыми,как и у всех в округе,а Мария Николаевна начала зябнуть.Всезнающий Валерка рассказал о жильцах тридцатой квартиры,написавших жалобу в управление,мол им жарко.Слесарь Коля получил нагоняй и вернул патрубок в исходное состояние.
Мария Николаевна прожила долгую жизнь и думала,что все понимает и ничему не удивится.Но каждый раз не понимала и удивлялась."Ну почему не открыть форточку, если жарко? Неужели написать жалобу проще? Тем более, - размышляла Мария Николаевна, - что в действительно важных случаях никто и не думает жаловаться.Протекает крыша в подъезде,сломан лифт,на лестницах тьма египетская - нет лампочек".
Поднимаясь в лифте она старалась забыть о непривлекательных соседях,радовалась везению и с теплом вспоминала Валерку."Какой молодец, узнал по чем крупа.Наверное и пшенку бы сам купил." Мария Николаевна несколько дней не видела соседа. "Опять запил.Скоро объявится и попросит в долг." Обычно она давала на опохмелку небольшую сумму,которую Валерка неукоснительно возвращал.Сосед по лестничной площадке,лег-
кий,веселый человек,вечно что-то мастерил,частенько помогал ей: то по дому,то картошки принести.Но пил... При этом и пьяный отличался неизменной доброжелательностью и держался с Марией Николаевной еще уважительней.
Лифт подозрительно скрипел и раскачивался. "Опять бы не застрять,как на прошлой неделе", - встревожилась Мария Николаевна.Но обошлось.На лестничной площадке слышались детские голоса и выйдя из лифта она увидела стайку ребятишек.Они весело галдели,окружив что-то.Это был щенок.Белый,с черными пятнами,он недоуменно таращился на детские руки сующие ему кусок хлеба.Перебивая друг друга дети рассказали,что нашли щенка на улице,совсем замерзшего,что принесли на верхний этаж потому,что Игорь /соседский мальчик/,обещал щенка кормить,что они все будут заботиться о нем, и гулять с ним, и дрессировать. Мария Николаевна растерялась, представив последствия: грязь,крики детей,лай собаки. Но делать было нечего. Она понимала, ругать сейчас ребят невозможно.Уже к вечеру предчувствие сбылось. Щенок скулил тихонько,но почему-то все было слышно.Мария Николаевна не находила себе места.Даже любимый сериал не доставил удовольствия. Она говорила себе,что на маленькую пенсию и одной не прокормиться,что нет сил и за собой ухаживать,что в мире огромное количество нуждающихся в помощи людей, не то что бездомных собак.Все напрасно.Перед глазами стоял забившийся в углу на темной лестнице щенок.
Выдержав характер Мария Николаевна легла спать. В пять часов в очередной раз проснулась,встала,открыла дверь и вышла на лестницу.Взяв щенка вернулась в квартиру и,не выпуская его из рук, села в любимое кресло.Началась новая жизнь.
Щенок стал Принцем.Он проявил понятливость и свойственную возрасту игривость.Какие-то охотничьи инстинкты бродили в шаловливом Принце. По несколько раз в день он выходил на охоту и его добычей становилась Мария Николаевна.Вернее,тапочки на ее ногах. Из подходящей засады он кидался на них с грозным,как ему казалось,рычанием.Она прогоняла щенка и тот обиженно удалялся.Но ненадолго. "Ах ты Принц беспринципный, - выговаривала ему Мария Николаевна, - ты же решил обижаться,а снова лезешь!" Щенок радостно вилял хвостом,чувствуя ласковые нотки в голосе хозяйки,и снова кидался в атаку.Мария Николаевна любила смотреть на него спящего."Чудо мое лохматое", - думала она.Чудо тихонько посапывало.Иногда во сне Принц начинал смешно тявкать и перебирать лапами.В какой-то неведомой стране он с вечной стаей преследовал царственную дичь.
До сих пор Мария Николаевна не подозревала,что люди делятся на две категории: имеющих собак и не имеющих.Она и раньше здоровалась с женщиной из первого подъезда,выгуливающей абрикосового пуделя.Теперь они не только здоровались,но и несколько минут болтали.В первые же дни она получила множество полезных советов от собачников во дворе.Например от владельца огромного ирландского волкодава по кличке Барсик. Мария Николаевна почти не боялась собак, а Барсик был наидобрейшим существом.Тем не менее,она неизменно вздрагивала,когда перед ней внезапно распахивалась дверь подъезда и в нее просовывалась лохматая серая морда.Владелец Барсика настойчиво советовал щенка привить.О том же говорил и врач с шестого этажа,хозяин эрдельтерьера - Мария Николаевна начинала разбираться в породах.Узнав цену прививки она ужаснулась.На это ушло бы четверть пенсии.Не менее еще четверти тратилось на коммунальные услуги.На еду оставалось совсем немного.К тому же кончались лекарства,которые она постоянно принимала.Брать в долг не любила,да и у кого занимать? Она жила одна,без родственников рядом.
Муж Марии Николаевны был похоронен на городском кладбище,под березами.Летом она часто приходила сюда,вспоминала Андрея,слушала шум листвы и думала о смерти.Или о жизни? Мария Николаевна плохо представляла себе смерть.Она не могла понять "меня нет"."Если нет,то кого? Если меня - значит есть."
Дочь в Эстонии вышла замуж за хорошего человека.Мария Николаевна любила двух своих внуков,но много лет их не видела.И раньше деньги на поездку находились с трудом.Тогда,еще при СССР,дети ей помогали - зять неплохо зарабатывал.Теперь он давно работал от случая к случаю,дочь получала мизерную зарплату медсестры,семья бедствовала.Если бы,чудом,и нашлись вдруг деньги на проезд,оставались еще почти непреодолимые для Марии Николаевны препятствия.Загранпаспорт,виза,консульские сборы,декларируемые суммы,новые и новые формальности и траты.И везде чиновники,режимы работы,очереди,справки,при невозможности толком понять,что все-таки наконец требуется.И еще ездить в Москву,узнавать адреса,писать заявления.Кружилась голова только при мыслях об этом.
Покойный муж всю жизнь проработал мастером на заводе, а Мария Николаевна учителем начальных классов в городке ближнего Подмосковья.Единственным ценным имуществом являлась однокомнатная квартира.Наверное ее следовало продать и на вырученные деньги с семьей дочери перебраться куда-нибудь.Но квартира и так оставалась детям,а Мария Николаевна не могла покинуть этот город и кладбище на его окраине,рядом с лесом.Жизнь заканчивалась и она хотела быть похороненной там, под березами.
Прошел март.Пенсию,как обычно,задерживали.Хозяин эрдельтерьера обещал при случае достать дешевую вакцину,но она твердо решила с первых же денег сделать прививку.День восьмого апреля выдался на удивление теплым и солнечным.Мария Николаевна отправилась с Принцем гулять в сквер и с благодарностью смотрела не зеленеющие почки."Дожили!"- говорила она Принцу.Ошалев от весенних запахов щенок радостно носился вокруг хозяйки.
Вечером Принц отказался от каши.Напрасно Мария Николаевна посыпала кашу сахаром и просила его поесть.Он безучастно лежал в углу на подстилке и грустно смотрел на Марию Николаевну.Потом щенка замучила жажда.Он часто ходил пить и с трудом тащил задние лапы.Сомнений не оставалось,Принц заболел.
Марию Николаевну охватило то чувство беспомощности и отчаяния,которое посетило ее,быть может,лишь несколько раз в жизни.Звонить,бежать? Куда? Вызвать на дом ветеринара она явно не могла.Везти утром Принца в ветлечебницу,нанимать машину,представлялось невозможным.Да и бесплатно ли там лечат? Денег просто не было.Мария Николаевна помчалась к врачу на шестой этаж.Хозяин эрдельтерьера находился на дежурстве в больнице.Жена обещала,что Алексей Петрович утром непременно зайдет.Оставался еще Валерка.Новость его страшно огорчила.Он постоянно приносил своему любимцу разные кусочки,а Принц отвечал взаимной симпатией:хвост вилял,едва слышались Валеркины шаги на лестнице.
Стараясь ее успокоить Валерка обзвонил знакомых и к полуночи выяснилось следующее.Желательно срочно начинать лечение,нужен шприц и лекарства,аптеки закрыты,ни у кого ничего нужного поблизости нет.Завтра зайдет знакомый по прежней работе на заводе дежурный слесарь.Сейчас он в смене.Мария Николаевна уже слышала о странном человеке,бесплатно лечащем собак и консультирующем ветеринаров.Пообещал также Валерка найти деньги и купить все необходимое: "О чем речь,сочтемся!"
Мария Николаевна заснула только под утро.В восемь часов разбудил вернувшийся с дежурства Алексей Петрович.Он принес шприц и сделал Принцу какой-то укол.Потом составил длинный список лекарств,заметив при этом о необходимости посоветоваться со специалистом именно по собачьим болезням.Пообещав приходить,Алексей Петрович ушел.Она снова задремала,но скоро пришел слесарь,то есть ветеринар,нет,специа
лист...Она окончательно запуталась.Главное,пришедший соглашался Принца лечить.
Константин внимательно осмотрел и выслушал щенка.Не менее дотошно выпытал у Марии Николаевны сведения о Принце: как ел,как пил,как на двор ходил.Узнав об Алексее Петровиче сообщил,что лучше один плохой врач,чем два хороших,а на корабле принято иметь одного капитана.Мария Николаевна тут же согласилась.Тогда составился новый список лекарств,еще длиннее предыдущего.Константин выделил те из них,без которых невозможно обойтись,поместив остальные в разряд желательных.Кроме того,многие лекарства имели аналоги и весь список оценивался как более дешевый.Приступили к обучению Марии Николаевны.Константин извлек из своей сумки шприц,антибиотик,физраствор,вату,спирт и наглядно показал технологию инъекции.Затем ей самой пришлось сделать укол Принцу.Потом долго записывала что и как разводить,когда и как давать и вводить,как кормить,поить,выгуливать,измерять температуру,вести дневник и многое другое.Константин заявил о необходимости все назначения неукоснительно выполнять и при малейших неясностях звонить ему домой или на работу.И вообще,надо регулярно сообщать о состоянии Принца,а при ухудшении разыскивать Константина немедленно.В свою очередь он и сам будет и звонить и приходить.Еще желательно сегодня Валерке побывать у него,есть некоторые лекарства - остались после лечения других собак.Наконец,пробыв не менее двух часов,Константин удалился.
Валерка принес кучу медикаментов,Мария Николаевна приободрилась и приступила к лечению.Сперва получалось плохо.При вскрытии ампулы раздавливались,из шприца вытекало,Принц выплевывал таблетки обратно.Па¬мять не удерживала названия лекарств.Она по своему их сокращала и то и дело заглядывала в конспект.Сутки прошли в каком-то тумане.Отдыхала Мария Николаевна урывками,снились кошмары отягощенные схемой лечения.На следующий день руки и память стали лучше слушаться ее,в действиях ощущался некий порядок. Даже заинтересовали названия лекарств и она одолжила у Алексея Петровича справочник Машковского. Читая, не все понимала,тем не менее выяснилось нечто любопытное.Оказывается,медицина не являлась неким таинством,доступным только жрецам,а не простым смертным,вроде Марии Николаевны.Вместе с тем убедилась,как много дол¬жен знать лечащий и сколь многое не знают и знающие.Медицина представилась искусством,где нужны и знания,и талант,и интуиция. "Но ведь я понимаю музыку,даже если не разбираю ноты", - думала Мария Николаевна.Главное,она и сама принимала участие в спасении Принца.
Двое суток прошли без изменений,на третьи Принцу стало хуже.Он прерывисто дышал,иногда по телу пробегала волна судорог.Приехавший Константин помрачнел и решил ставить капельницу.Банку с приготовленным раствором подвесили на швабре,Принца положили на диван и остригли переднею лапу.Марии Николаевне хотелось плакать,глядя на худую,в синих жилках лапу щенка.Она держала ее,пока Константин,проклиная российские иголки,свертываемость крови и еще что-то,не попал в вену.Принц даже не дернулся.По прозрачной трубочке побежала жидкость.Словно в странных водяных часах капли в рассекателе начали отсчет времени.
Константин куда-то долго звонил,а потом сообщил о приятеле,работающем в бактериологическом институте за полсотни километров отсюда.У приятеля есть чудодейственная,поднимающая из мертвых сыворотка.Константин убедился в ее силе и давно собирался пополнить запас.И вот теперь знакомый Константина,обязанный ему спасением собаки - тут промелькнула фамилия директора фабрики - отправлен за этой сывороткой.Часа за два должен обернуться.
Тревога Марии Николаевны все усиливалась.Пришел Алексей Петрович и они долго спорили с Константином. "Шок...клинические испытания...много они понимают,ваши разработчики!" - доносилось до Марии Николаевны.Она не разбиралась в предмете спора,но уловила суть: иные лекарства опасней болезни и важно правильно оценивать риск от обеих напастей.Прошло два часа,Принца несколько раз укололи,машины все не было.Наконец глубокой ночью послышался гул мотора во дворе.
Константин предупредил: после введения сыворотки собаке будет хуже,но впоследствии состояние улучшится. "Куда же еще хуже! - ужаснулась Мария Николаевна, - Наверное дела совсем плохи и Константин сам не уверен в исходе".Совершенно обессиленная она опустилась в кресло.От яркого бокового света лампы по стене метались тени,наклонялись над диваном,то уменьшаясь,то возрастая до гигантских размеров.Она чувствовала наступление решающих событий,болезнь и лекарства бросали в бой последние силы,а полем битвы им служило бедное тельце щенка.Прошло еще три часа.Наконец дыхание Принца выровнялось,прекратились страшные хрипы,судороги стали реже.Ушел Алексей Петрович.Мария Николаевна задремала ненадолго,а когда проснулась,солнце уже проложило на обоях яркую дорожку.Остро пахло медикаментами.На столе перемешались пустые ампулы, шприцы,упаковки.На полу валялись измазанные кровью куски ваты. Принц спокойно спал.Константин тоже спал,уронив голову на подлокотник кресла.
Выздоровление шло медленно.Константин говорил,что лечение будет долгим,надо опасаться рецидивов болезни. "Если бы вовремя привили,по крайней мере обошлось без таких тяжелых последствий", - сожалел он и назначил сильное противосудорожное средство.Оно оказалось очень дорогим,пенсию опять задерживали.Если Принц шел на поправку,то окончательно разболелась Мария Николаевна.Мучили головные боли,поднималось давление,отказывали ноги."Вызывать врача?" Он бы конечно выписал прежние средства,или,скорее всего,направил в больницу.Она не доверяла больницам,знала,каково там находится.И куда девать Принца? Щенок нуждался в лечении и уходе.Валерка опять запил.Не могла она обременять и двух своих приятельниц,таких же старых одиноких женщин."Кому нужна больная собака?" Мария Николаевна понимала,без нее Принц пропадет.
В ночь с четверга на пятницу Мария Николаевна видела чудесный сон.Счастливые,они идут с Принцем по зеленой долине,следом за ними могучие добрые собаки,похожие на Барсика,а впереди их ждет Андрей.Проснулась она солнечным утром и вспомнила,что послезавтра Пасха.Мария Николаевна всегда ходила в Пасху на кладбище.Но теперь сил не было."А ведь все равно принесут", - подумалось ей.Она написала записки дочери,Константину,Валерке."Прости...Возьмите лекарства...Умоляю похоронить рядом с мужем..." Взяв щенка на руки вышла на балкон.Давнее,почти забытое чувство свободы,молодой легкости вдруг охватило ее.Лес на краю города уже стоял в зеленой дымке.Принц лизнул Марию Николаевну в щеку и она невольно улыбнулась.Потом крепко прижала его к груди и перегнулась через перила.
Похоронили Марию Николаевну под березами,рядом с мужем.Позаботился об этом Валерка.И Принца он закопал сразу за кладбищем,на опушке леса.На похоронах присутствовали Валерка,Алексей Петрович,Константин да две приятельницы Марии Николаевны.На устроенных им же поминках Валерка сидел на удивление трезвый,чуть отпивая из рюмки.В тот же вечер он дозвонился в прямой эфир популярной народной программы и сообщил,что у них в доме старушка выбросилась с балкона со щенком на руках.Реакция ведущего была молниеносной: "Что со щенком?"

Примечание.
Эпизод со звонком на телевидение действительно имел место.
1999г.

Сны

Иногда их проклинаешь. В тюрьме снится воля, на воле - тюрьма. Когда видишь волю, наблюдающее со стороны "я" ухмыляется: "Ты же знаешь, что это лишь сон. " Когда видишь тюрьму, вдруг появляется серьезность: "А может быть это не сон?"
Иногда им благодарен. Только во сне отдыхаешь от снедающей тебя ненависти. Шустрый парнишка по кличке Самара: острый язык, вечная ухмылка. Сейчас он спит и я вдруг вижу на его лице чистую, спокойную улыбку...

Еще не все потеряно

При аресте мир вдруг делится на две части: тюрьму и волю. Ты принадлежишь тюрьме и невидимая преграда в душе крепче всех стен и решеток. Пережитое, родные, друзья, свершения, весь мир - там. Ты - здесь. Первое время еще чувствуешь реальность воли. Но постепенно краски воспоминаний блекнут, остатся только тюрьма. Лишь изредка свобода напоминает о своем существовании. Какое-то событие, мысль, просто мелочь вдруг ломают преграду в потрясенной душе.
На рассвете поезд остановился. Столыпин спал, утомленный этапом. Сонное безмолвие, настоянное на сроках и лагерях, нарушали надсадный кашель чахоточного да глухие шаги конвоира. Сержант приоткрыл окно, по счастливой случайности, напротив секции. В прокуренный вагон ворвался рассветный ветер, апрельский воздух наполнил легкие. Великой тишиной весеннего пробуждения дышала земля. Почки придорожного куста дерзко смотрели в окно. Еще не все потеряно! Легчайший туман рассеевался, всходило солнце. Еще не все потеряно.

"Смерть" Щаранского

"На кичмане холодно и сыро". Второй месяц изолятора, одиночка. Днем повели на беседу с кумом. До ругани с ним пока не доходило. Очевидно, он решил, что политический воспитанный, так сказать культурный человек. "Ну вот, твоего приятеля Анатолия Щаранского на днях расстреляли. Сам понимаешь - измена родине. " Начал я с примитивной посылки кума на...и, развив оригинальную комбинацию, закончил классическим лагерным матом. Итого - еще 15 суток. Возвратившись в хату сложил в уме стихи на смерть Щаранского. Через несколько месяцев узнал, жив Анатолий. Сто лет теперь жить будет!
Хозяин и зек.
Согласно исправительно-трудового кодекса заключенные при встрече с начальством должны снимать головной убор. Положение это почти никогда не выполняется.
Как-то раз хозяин вместе с высокими чинами инспекции областного управления шел по зоне. Навстречу им известный в лагере весельчак и балагур. "Осужденный, почему при встрече с нами не снят головной убор?" грозно вопросил хозяин. Зек, изобразив необыкновенный испуг, хлопнул шапкой об земь и пал на колени: "Прости барин холопа!" Полковники торопливо проскочили мимо. Долго смеялась зона.

Мужичок

Хорошо весной! На зоновском пяточке покуривают, сидя на корточках, греются на солнышке зеки. Другие тасуются по два, три человека. Второй день мой собеседник маленький, тихий мужичок, лет пятидесяти. Интересуется латынью. Из оной я знаю лишь несколько фраз, типа "cogito ergo sum" Декарта. О нем и идет сейчас речь. Вдруг до нашего слуха доносится от проходящих мимо: "Чем так жить, лучше освободиться!"
- Да, действительно, - тянет собеседник.
- Много еще? - вопрошаю сочувственно.
- Пять впереди, пять сзади, - и заметив в моих глазах интерес добавляет - Сижу в кабаке. Не понравился трем здоровым таким парням напротив. Решили мне морду бить. Молодые, глупые...Один на месте скончался, другой в больнице. Последний убежал. При таком раскладе и моей пятой ходке, считаю червонец - по божески!Ну вот, если продолжить о Декарте...

"Соловей"

Знаменитый Тобольский острог, ныне Тобольская крытая. Карцеры второго этажа. Соседа справа Саню я никогда не видел, но, судя по всему, он хороший парень. Потихоньку переговариваемся. Из репродуктора в дежурке слышится музыка, "Соловей" Алябьева.
- Ну вот, опять тягомотина, - жалуется сосед, - Хоть бы чего стоящее передали.
- Ты не прав, Саня, - возвражаю я. - Автор этой музыки сидел здесь. И мы слушаем ее там, где, возможно, стояла его шконка.
- Добро, - оживает Саня, - Жаль, что я не пишу музыки.

Ура!

Все те же карцера второго этажа. С утра из репродуктора дежурки доносится только медленная музыка. "Наверное сдох", - делится догадкой сосед слева. Перед обеденной пайкой музыка обрывается и следом из ближайшей камеры ликующий вопль: "Парни, Брежнев сдох!" И все тонет в оглушительном "ура!" Неважно, что эта смерть ничего не меняет. Неважно, что, быть может, станет еще хуже. Тюрьма сотрясается тысячеголосным криком. Кричат все: на всех этажах, карцерах, корпусах. Кричит хозобслуга и полосатые, кричат вчера пришедшие в тюрьму и те, кто больше из нее не выйдет. Я представляю: над огромной заснеженной страной, с ее тюрьмами и лагерями, промзонами и запретками висит в студеном воздухе многомиллионное "ура!" Умер жалкий, больной, ничтожный человек...Страшная смерть.

Плевок

Я сплюнул, поднимаясь по ступенькам медчасти чахоточной зоны. Посмотрел и ...Плевок был красным. Сплюнул еще раз: сомнений нет, я харкал кровью. "Ну все, приехали" - пронеслось в голове - "Последняя стадия распада. Сколько осталось жить?" Машинально растер плевок ногой. Явственно отпечаталась красная полоса! Ступеньки, облицованные красной плиткой, прикрыл тонкий снежок, поджидая меня этим утром.

Проповедь вора

Углич, барак чахоточной зоны. Под вечер авторитетные собрались в секции, чифирим. Самовар идет по кругу, развязываются языки. Вот Володя Анкундинов, мы вместе едим. Он вор в законе, явление редкое в лагере. Его дорога - из крытой в крытую. Я тоже с крытой и политических в зоне тоже, наверное, давно не было. Все слушают Володю.
- Вот часто говорят, такая-то зона красная и делать в ней нечего. Но так не бывает, люди везде есть. Кому-то стремно в нее подниматься! А я вам говорю, если есть в зоне хотя бы один человек на сотни сук, надо там быть. Кто же ему поможет? С нас спросится и за то, чего мы не сделали. Из моей семьи скажет любой: "Вот ты был в зоне, как исправил положение? Собирал общак, пробивал дорогу в бур?" Спросят с меня, если я отдыхал, абы-абы время прошло. Знайте, с каждого , считающего себя человеком, могут спросить. И каждый, считающий себя человеком, может спросить. А если не пресек беспредел, не помог бедолагам в шизо, жил "я и мое пузо", какой же ты человек? Есть такая мода, греть только своих кентов. Разве мы не все свои? Если он человек, плохого за ним не известно, значит достойный. У тебя смола, музыка - пошли в бур. Есть последняя пачка махорки - отдай ее. Им хуже, чем тебе. Главное, не ссортись понапрасну, не надо этих дешевых разборок. Он такой же, как ты. Лучше помоги ему, мы братья.
Я слушаю и вспоминаю благую весть далекого прошлого. Настоящее свело нас вместе: свояка, уголовников, политического. А на вышках охрана, адепты "светлого будущего". Ну где еще возможно такое смешение идей, времен и судеб? Удивительна Россия.

Теплый карцер

Зек молится Удаче. Везение нужно во всем: выиграть в карты, попасть в хорошую зону, не спалить ксиву, поймать заварку.
Тобольская крытая. Долгий зимний месяц дрожу от холода в карцере. А впереди еще не менее пятнашки. И вдруг со второго этажа переводят в подвал. Наверное, решили засунуть подальше. Захожу в карцер. Как странно, тепло. Но почему? Все ясно - под полом пролегает узел центрального отопления. Горячий пол, ложись и спи! Это надо же, как повезло: попасть в легендарный, единственный на всю крытую, а может быть и страну, теплый карцер!Не много было таких счастливых случайностей в жизни.

Которая всегда с тобой

Прошли годы. Тюрьма все время напоминала о себе: туберкулезом, арестами друзей, угрозой снова попасть в нее. Она присутствовала в мыслях, звучала в строках, снилась по ночам. Страха перед ней нет. Но как будто часть души осталась там, мотается по пересылкам и только и ждет воссоединения. Оказывается, на воле с тюрьмой устанавливается прочнейшая связь. Тюрьма остается с тобой. Боюсь, что если существует бессмертие, то обрекающее душу на вечные лагерные скитания. Вечные? Быть может, когда наконец исчезнет архипелаг, миллионы душ обретут освобождение и покой.

1989г.

Примечания

Бур - барак усиленного режима.
Греть - передавать нечто ценное.
Заварка - заварка чая.
Запретка - запретная зона.
Кент - друг
Кичман - карцер, изолятор.
Красная зона - лагерь, полностью контролируемый администрацией.
Крытая - тюрьма, где отбывается срок.
Кум - начальник оперативной части.
Музыка - чай.
Полосатые - заключенные особого режима.
Промзона - промышленная зона.
Пятнашка - пятнадцать суток
Самовар - кружка для чифира.
Свояк - вор в законе.
Смола - махорка, табак, сигареты.
Спалить ксиву - допустить захват записки администрацией.
Столыпин - вагон для перевозки заключенных.
Хозяин - начальник лагеря, тюрьмы.
Чахоточная зона - лагерь для туберкулезников.
Червонец - десять лет.
Шизо - штрафной изолятор.
Шконка - койка в тюрьме.

Журнал "Индекс" (10), 2000, Москва.

МОЛИТВА ЗА ИЕРУСАЛИМ.

Иерусалима узкие улицы.
Христиане, арабы, евреи.
Матерь Божия, всем заступница,
Без различия расы и веры.

Сохрани этот путь извилистый,
Этот город веками раненый.
Сохрани Ты его из милости
К обездоленным, неприкаянным.

Я пришелец и в Бога не верую,
На скамейке сижу под оливой.
Но воздай милосердной мерою –
Самой истинной, справедливой.

26.5.09. Иерусалим.

СИНАЙ.

Здесь море плещется и выжженный песок
Завидует беспечности коралла.
Великий Ра, надменный солнце-бог
Наносит сокрушительно удары.

Здесь разноцветье рыб, отец песков Синай
Бесплодные свои раскинул земли.
Когда наступит ночь, попробуй-ка, узнай,
Каким богам пустыня тихо внемлет.

За веком век, как за волной волна -
Истории придирчивые судьи.
Все сбудется, и сбудется сполна.
Но как узнать… меня уже не будет…

17.6.09. Шарм-эль-Шейх.

КАИР.

Дворцы, трущобы, и дома
Свой коротают век без крыши.
Жара сведет тебя с ума,
Но веселись, пока ты дышишь.

Квашня беспечная Каир –
Ей не сдержать людское тесто.
Но многолик восточный мир,
И для величия есть место.

Там тень великих пирамид
Ложится вечером на Гизу.
И ласков Ра – податель жизни,
И Сфинкс молчание хранит.

19.6.09. Каир.

«ЛЮБОВЬ ЗЕМНАЯ И ЛЮБОВЬ НЕБЕСНАЯ».

Все дороги ведут в Рим.
Довела, наконец, дорога.
Повидал я и Крым и Рым,
А сюда добирался – долго.

Что сказать на исходе лет?
Потерял я любовь земную,
А небесной и вовсе нет.
Почему-то о ней тоскую.

Ну, утешь меня, друг Тициан.
Ведь была и на то причина:
Облик женщинам - разный дан,
Лица женщин – неразличимы.
13.7.08. Рим, галерея Боргезе.

ФЛОРЕНЦИЯ.
1.
Бронзовый конь Медичи.
Мраморный конь Нептуна.
Из дальней России едучи,
Я во Флоренции юной.

Лошадка стоит на площади,
Сонно махая ресницами.
С этой прекрасной лошадью
Статуям не сравниться.
15.7.08.

2.
Вот и старее мы стали,
Но растревожил душу я:
В этот цветок Италии
Влюбился, как будто юноша.
18.7.08.

3.
Хочу умереть здесь,
На площади Сеньории.
Люблю наше поле, люблю наш лес,
И небеса наши синие.

Но здесь, на углу галереи Уффици,
Где время над прошлым не властно,
Многое, верно, должно проститься
Тому, кто влюблен в прекрасное.
27.7.08.

ВЕНЕЦИЯ.

Я снова весел, снова молод.
Хожу хмельной, как будто с кьянти.
И открывает дивный город
Свои старинные объятья.

Каналы, храмы и лагуна.
Вода целуется с палаццо.
И я опять как будто юный,
Хочу и плакать, и смеяться.

Гондолы кланяются низко,
И голубям, и людям жарко.
Крылатый лев на обелиске
Летит над площадью Сан-Марко.
18-19.07.08. Венеция – Москва.

ИТАЛИЯ.

Спорят краски и камень,
Спорят слово и музыка.
И остается с нами
В вечность просвет узенький.
18.7.08.

(Григорию Михайловичу Шурмаку).

Все та же боль от века к веку,
Но человек неизлечим;
И позади осталась Мекка,
И позади остался Рим,
Бредет усталый пилигрим.

Бредет, не ведая начала.
Бредет, не ведая конца.
Какие б речи ни звучали
Из уст пророка-мудреца
Для вразумления глупца.
---
Когда Вселенная потужась,
Себя на свет произвела,
Мир поразил и этот ужас,
Что все свершенья, все дела,

Все мирозданье и законы,
Планеты, камни, человек –
Найдут конец во время оно,
И время свой окончит бег.

И этот ужас отголоском
Пришел, с Галактикой кружась,
И никаким сужденьем плоским
Его не вытравить из нас.

Его удар – как будто плетью,
Когда незрима эта плеть.
А мы бессильны перед смертью.
И как нам страх преодолеть?

Но есть и музыка над нами,
И солнце блещет в вышине.
Трепещет бабочка крылами,
Прижавшись к каменной стене.

Ей жить совсем уже недолго –
Быть может, до исхода дня.
Но вся она полна восторгом,
И счастья трепетом полна.

И человек, пожалуй, тоже,
Без суеты своих обид,
Стать бабочке подобен может –
Последней из эфемерид.

К чему скитания без смысла?
И не находится ответ.
Перебираем мифы, числа,
А счастья не было, и нет.

Один мудрец сказал угрюмый:
«Живущий умножает зло».
И, значит, тем, кто раньше умер -
Конечно, просто повезло.

Другой мудрец, сомненьем мучась,
Сказал, излишне увлечен:
«У всех одна и та же участь,
И, значит, смысла нет ни в чем».

Но мудрецы всегда капризны,
Ведут одну и ту же ныть:
Мол, если нет загробной жизни,
Тогда не стоило и жить.

А мы живем на этом свете,
И все-таки, в конце концов,
Опровергаем, значит, этим
Неблагодарных мудрецов.
- - -
Кричат усталые насосы,
Котлы грохочут невпопад.
А за окном гуляет осень,
Шумит последний листопад.

На горизонте месяц молод.
«Скорей на волю позови!»
И принимает серый город
Меня в объятия свои.

Потом вечерняя прогулка.
Нам этот лес навеки дан!
Лай к небесам несется гулко,
Бежит веселый доберман.

И на опушке, под дубами,
Я, наконец, забудусь сам.
Горят созвездия над нами,
Лес тихо внемлет небесам.

Там, в вышине, огонь и холод,
Перемешались мрак и свет.
О наковальню бьется молот
Пятнадцать миллиардов лет.

И рассыпаясь, звезды-искры
Ведут гигантский хоровод.
И свет летит дорогой быстрой,
Который год, который год…

И вот, весь этот странный вызов
Пространству, времени, судьбе,
Мир совершил, чтоб лучше вызнать
Хоть что-то о самом себе.

А мы опять глядим на небо,
То, проклиная, то любя.
Без нас и мир бы зрячим не был,
Не посмотрел бы на себя.

Не смог понять, когда придется,
Окончить свой круговорот,
И, наконец, исчезнут солнца,
Ничто великое придет.

Иль Нечто? Может быть когда-то
Итог бывал уже таков:
Мир разрушался для уплаты
Каких-то гибельных долгов;

И воскресал, чтоб сохраниться,
Чтоб уступила миру мгла,
И никогда ее десница
Разрушить космос не смогла.
- - -
Когда последний лист закружит,
Гладь пруда черна и чиста,
Поля и лес готовы к стуже,
Шуршит опавшая листва,

И небо серое печально;
Тогда в чернеющем лесу
Я отыщу цветок случайный,
Домой тихонько принесу.

Он в вазе постоит недолго,
Ведь стебель – тоненькая нить.
Зачем дано то чувство долга,
Что нас обязывает жить?

Зачем нам горькая свобода?
Чтоб понимали все ясней:
Необходима нам природа,
И мы необходимы ей.

И космос с нами неразлучен.
Когда-нибудь, когда-нибудь,
Нам выпадет великий случай:
Оковы миру разомкнуть

И космос вызволить из плена,
Его продолжить бытие.
Мы дети Матери-Вселенной,
Должны оберегать ее.

И не все нужны ответы,
Тут неуместна наша прыть –
Скорей всего, что бога нету,
Но Бог, конечно, хочет быть.
- - -
Зима. Снежинки закружились.
Ночь, тихо ждущая утра…
И небо оказало милость –
Земли укрыта нагота.

И землю с небом примиряя
В их одиноких белых снах,
Мне в поле песня ветровая
Расскажет об ушедших днях.

И о поникнувших былинках,
Что снегом чуть занесены,
И о восторгах лета пылких,
И обещаниях весны.

Кто скажет, что напрасно травы
Росли, согретые теплом?
Кто скажет нам, что мы не правы,
Не сожалея о былом?

И жить пускай уже недолго,
И неизбежна наша смерть…
Зачем дано то чувство долга,
Что позволяет умереть?

Зачем нам горькая свобода?
Чтоб понимали все ясней:
Необходима смерть природе,
И мы необходимы ей.
- - -
Холодным утром тени длинны
На ослепительном снегу.
Я по заснеженной равнине
Тропой морозной пробегу.

Скрипят стремительные лыжи,
Несется рядом милый зверь.
Мне эти лес и поле ближе
Всей скучной мудрости теперь.

Здесь красота созвучна правде
И всей гармонии небес,
И словно музыкой Вивальди
Заворожен застывший лес.

Пускай неведомые сроки
И к завершенью близок пир,
Тот полон счастием глубоким,
Кто мир, одобрив, посетил.

А мир своей не выдаст тайны.
Он, как и мы, пришел сюда,
Чтоб отцвести цветком случайным,
Уйти, быть может, навсегда.

Но человек напрасно ропщет
На тягость жребия сего.
Насколько было бы все проще,
Кода бы не было всего!

Ни этой памятной поляны,
Ни этих елок на ветру,
Как будто бы немного пьяных,
Когда проснулись поутру.

Ни этой дали величавой,
Снежинок быстрых на лице,
Всего того, что есть в начале,
Всего того, что есть в конце.

Ни тихой грусти (вечереет –
Пол неба в розовом дыму).
Насколько было бы скучнее,
Пускай неведомо кому!

И мы подобно звездной пыли
Уходим медленно во тьму.
Но мы ведь были, были, были!
И мир свидетелем тому.

А если мир исчезнет вовсе,
Как мимолетный чей-то сон,
И никогда никто не спросит,
Каким он был, и был ли он;

На этой памятной поляне,
Где радость смешаны и грусть,
Стою свидетелем упрямым:
«Он был прекрасен – я клянусь!»
- - -
Кто знает, может быть и скоро
В последний раз увижу лес.
Уйдут и радости, и горе –
Покой возможен только здесь.

Пускай шумят верхушки елей,
Склонив свой траурный наряд,
И ветер с небом слышно еле
О самом главном говорят:

«Мы только истину взыскуем,
Куда она бы ни вела».
И снег прощальным поцелуем
Коснется моего чела.

05.03.07.

НАША ЛУЖА.

Все та же лужа у подъезда,
Как двадцать, тридцать лет назад.
Ушли КПСС и съезды,
Кто был и не был виноват.

Другие песни и газеты,
Другой в политике расклад.
Иначе все, но лужа эта -
Как двадцать, тридцать лет назад.

Ей ничего от нас не нужно.
Пройдут бессчетные года,
Исчезнет все, но наша лужа -
Нет, не исчезнет никогда!

5.3.02.

***

Это и есть моя родина,
Это и есть мое счастье.
Сколько дорого ни пройдено,
Здесь бы хотел упасть я.

И, головой на корни
Березы, озябшей в слякоть,
Взором следить покорным
За небом, готовым плакать.

28.10.04.

***

Февраль. Дороги заведут
Невесть куда: в седое утро
И лес, закутанный как будто,
В добротный дедовский тулуп.

Я здесь услышу тишину.
И только звонкая синица
На голой ветке суетится,
Уже предчувствуя весну.

28.1.05.

***

И сожалеть о том не надо,
Что погубила жизнь страсть.
Ведь для того, чтобы упасть,
Откуда-то необходимо падать.

7.3.05.

ПОЛЬ ГОГЕН.

В музеях Парижа, Лондона
Картины висят на стенках,
Когда-то художником проданы –
Отданы за бесценок.

Что слава и почести мира!
Жаркий тропический полдень.
Там, где его могила,
Краски его полотен.

4.4.05.

МОИ СОБАКИ.

За Роночку, за Мурзика,
Их преданность великую,
Кусочек сыра узенький
Я предлагаю Вику.

За городской околицей,
В лесу зеленоглазом
Друзья мои покоятся.
Мы их помянем разом

Кусочком сыра узеньким,
Под вековечной кроною.
За серого, за Мурзика!
За черненькую Рону!

12.4.05.

НАША КОЛЫБЕЛЬНАЯ.

В синем море корабли,
Конь в лугах зеленых,
Зеки сроки огребли
И сидят на зонах.

Закрывай скорей глаза.
Почему не спится?
Вот сейчас придет коза,
Заберет в милицию.

Надо деткам молока,
А козлам - капусты.
Отмотает зек срока,
И его отпустят.

Будет в море кораблю
С берегами встреча.
Баю баюшки-баю,
Засыпай покрепче.

2.6.05.

У МОРЯ.

Здесь, на краю земли,
Где солнце ныряет в воду,
Белые корабли
Ищут свою свободу.

Будет ли воля здесь,
Кто парусам ответит?
Грезится мачтам лес,
В кронах зеленых ветер.

Здесь, на краю земли,
Время считает волны,
Чтобы они смогли
Список его заполнить.

30.7.05.

***

Итогов нет, и в том итог:
Я сделать большего не смог.
Над миром сим довлеет случай,
Кто может - сделает получше.

31.12.05.

***

И старый сад, и старый дом,
Бурьян, ютящийся по краю -
Все чаще, чаще с каждым днем,
Все безнадежней вспоминаю.

Когда растопим нашу печь,
На потолок ложатся тени,
И будет ночь клубами течь,
Не обещая сновидений.

В углу храпит лохматый пес,
Да кот мурлычет на диване.
Наш дом как будто в землю врос,
В святую землю ожиданий.

31.01.06.

***

Выгнали верблюда из пустыни,
Выгнали верблюда навсегда.
И зачем ему трава отныне,
И зачем прохладная вода?

Далеко сыпучие барханы
По ночам шуршащие во мгле.
И теперь верблюд не перестанет
Тосковать по горестной земле.

03.03.06.

***

Через все искушенья, сомненья,
Через все ожиданья пройдя,
Остаешься один во Вселенной,
Сотворенной для этого дня.

18.04.06.

***

Покидая этот город,
Эту землю покидая,
Вспомню я, что был здесь молод,
Что стоял у двери рая.

Обещала счастье юность,
Обещала жизнь – удачу.
Только сердце обманулось…
И могло ли быть иначе?

18.06.06.

***

Шепчет лист зеленый:
«Умирать не страшно.
Пожелтеют кроны,
Зачернеет пашня.

И под ветра стоны
Облетят деревья».
Шепчет лист зеленый,
Сам себе не веря.

12.07.06.

***

Жили да были в нашей котельной,
Ссорились часто, мирились порой;
Спали отдельно, ели отдельно
Кот водогрейный и кот паровой.

Кот водогрейный черный как вакса.
Рыженький с белым кот паровой.
Первый разбойник - по прозвищу Вася,
Федею звался разбойник второй.

Так вот и жили, и не тужили,
Беды котов обошли стороной.
Встретятся снова в заоблачном мире
Кот водогрейный и кот паровой.

Звезды клубятся в просторах Вселенной,
Словно пчелиный сверкающий рой.
Крепко подружатся в вечной котельной
Кот водогрейный и кот паровой.
02.08.06.

***

Теперь на все один ответ,
И я живу, о том не споря –
В конце туннеля будет свет,
А за темницей будет - воля.

Но дорог мне тюремный срок,
И этот свет иного – ближе.
Пусть даже белый потолок –
Последнее, что я увижу.

30.08.06.

***

Последний гриб этой осенью.
Может быть, последний и вовсе.
Октябрь заладит моросью –
Осень, поздняя осень.

Листу, упавшему с ветки,
Не возвратиться назад.
Гриб поздний, осенний, редкий
Надежно укрыл листопад.

29.09.06.

ЩЕНКУ САМУРАЮ.

Пойдем гулять Самурай!
Пока еще ходят ноги,
Когда уже лапы быстры,
Лучшей в мире дорогой
Пройдемся неспешной рысью,
Увидим зеленый край.

Пойдем поскорее в лес,
Пока не пришла усталость,
И ноги и лапы крепки…
Нам столько дорог досталось!
Когда мы уйдем навеки,
То все-таки будем здесь.

21.11.06.

***
Налегке приходит старость
И шаги ее тихи.
Что тебе еще осталось?
Книги, формулы, стихи.

Юный лес и чисто поле –
Пусть шумит зеленый край!
Есть еще покой и Воля,
Да веселый Самурай.

15.04.07.

***

Пока есть лес, пока есть поле,
Я буду здесь - и здесь доколе,
Всевышний не назначит срок.
Потом умру… и возвращусь в лесок.

2.10.07.

СТАРЫМ БАШМАКАМ.

Я выбросил сегодня башмаки.
Они служили верою и правдой,
И были на ногах моих легки.
Теперь стоят под лестницей парадной.

Прощайте, мои старые друзья!
Потрепанные, рыжие…но жалко,
Что вечно никому служить нельзя,
И ваш черед отправиться на свалку.

Да мы и сами, годам вопреки,
Все бегаем, надеждою гонимы.
Я выбросил сегодня башмаки,
Но часть души отправилась за ними…

И если есть какой-то мир иной,
Где встретятся все вещи, звери, люди,
Вы непременно будете со мной,
И, может быть, там счастливы мы будем.

19.10.07.

***

Самураю очень скучно,
Очень скучно доберману.
Вы его пустите лучше
На широкую поляну.

В лес, на речку, на площадку –
Пусть походит колесом.
А иначе, ох, не сладко,
Вам придется с этим псом.

20.10.07.

***
Звуки печальные, легкие звуки…
Звуки дороги, судьбы и разлуки
Вдруг закружились в осеннем лесу.
Скоро ли крест до конца донесу?

Ветви нагие, нагая природа.
Пусть одиночество – но и свобода.
За руки взялись сестры-подруги.
Звуки печальные, легкие звуки…

Брошена всеми, чернеет деревня.
Словно в начальные дни сотворенья
Ласково солнце взирает окрест,
И на холме водружается крест –

Жалкие тени озябших рябин.
Значит, и ты на земле не один.

31.10.07.

***

Ну, кто тебе еще напишет
Такие грустные стихи,
Где ветер в поле ночью свищет,
Зовет приятелей лихих?

Где одинокий лай собачий,
Да тихо дремлет синий лес,
А по утрам осины плачут,
Услышав музыку небес.

Где неизменно все дороги
Ведут в объятия зимы.
И не надышимся мы строгим
И вольным холодом тюрьмы.

Зима кончается. Сугробы –
Детей своих - оплачет мать.
Ну, кто еще на свете смог бы
Тебе вот так же написать?

5.12.07.

НА СМЕРТЬ САМУРАЯ.

Опять кружится белый снег
Над свежевырытой могилой.
Метель свой продолжает бег
И этой ночью, ночью стылой.

Она несется в дикий край
Через поля, леса, озера,
Сквозь человеческое горе –
Лежит в могиле Самурай.

Но, может быть, в рассветный час
Он все же выйдет из могилы,
И будет бегать, прыгать милый,
Навеки потерявший нас.

И я на утреннем снегу
Увижу лап следы как будто…
И в сердце мне ударит утро,
И я дышать еще смогу.

18-20.12.07.

***

Побежим с тобою Воля
За дремучие леса.
Там заснеженное поле
Повстречает небеса.

Там заснеженные елки
Благодарны небесам.
И сухой морозец колкий
Вскружит головы и нам.

Побежим скорее Воля,
А закончится побег,
Нету смерти, нету боли –
Только белый, белый снег.

6.2.08.

СЕМЕЙНАЯ ИСТОРИЯ.

Дед мой, еще сорокалетним,
В году тридцать восьмом,
Расстрелян в месяце летнем.
Я знаю теперь о нем


Лишь по отцовским рассказам,
Да тонкому, тонкому делу,
В котором полсотни, разом
Приговорены к расстрелу.

Отец мой, двадцатилетним юношей,
По воле чекистского опуса
В тюрьме оказался, ныне улучшенной
Пристройкой нового корпуса.

В году восьмидесятом,
Зоны сменив многократно,
И я посетил этапом
Этот самый Саратов.

Двадцативосьмилетним парнем,
Подрался тогда с конвоем.
Правда, не в корпусе старом
Сидел я, а в корпусе новом.

3.3.08.

ВОЗВРАЩЕНИЕ.

Я сюда возвращусь, в эту зимнею слякоть.
По февральской дороге пройдусь не спеша.
Потому, что уже невозможно заплакать,
Потому, что уже отгорела душа.

По дороге, белеющей в сумраке ночи,
По дороге, под полной и ясной луной,
Будут тени бежать – то длинней, то короче -
Догоняя собак, что остались со мной.

И когда посветлеет, опять на распутье
Я, как прежде бывало, взгляну на окно.
Потому, что душа ничего не забудет,
Потому, что она отгорела давно.

13.3.08.

***

Скажи «спасибо» самому себе,
И вежливо ответь «пожалуйста»,
За все, что есть в твоей судьбе.
Молчи, терпи, не жалуйся.

3.08.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ,

Когда-то, кто-то обо мне
Наверное, напишет так:
Писал стихи, сидел в тюрьме,
Бывал упрям, лечил собак.

24.4.08.

***

Холодный ветер северных равнин,
Холодный ветер крыльями звенящий,
Срывая листья с дрогнущих осин
Промчался над зеленой чащей.

И я подумал: так же вот и смерть,
На крыльях осени стремительна, легка,
Над целым миром может пролететь.
Но остаются лес и облака.

16.9.08.

***

Города, в которых я не был,
Далекие города…
Мне мало досталось неба
И хлебом бедны года.

Но знаю, что все увижу,
Внизу города проплывут…
И к небу я стану ближе
На крыльях последних минут.

5.10.08.

***
Возвышают свой голос реки,
Возвращается снова ветер.
Всем усталым закроют веки
И дадут на дорогу меди.

Опечалится месяц тонкий,
Перед временем все неправы.
Но достанется меди звонкой
На последнюю переправу.

21.11.08.

***

Захолустье, дремота, вокзал.
Но и спать почему-то не хочется.
Ты доселе еще и не знал,
Что бывает таким одиночество.

И в пустыне, и в дебрях тайги,
И в морской неизведанной дали,
Нет, нигде ты не будешь таким
Одиноким, как здесь, на вокзале.

12.12.08.

***

Что для тебя Россия?
Снега, снега, снега.
Минует ли чаша сия,
Которой уже века?

Что для тебя удача?
Что для тебя печаль?
Над нищей страною плача.
Ветер несется вдаль.

И голову сложит гордый
На плахе чужих эпох.
И только, глотком свободы,
Морозного небе вдох.

13.4.09.

***

Я враждовал смертельно с веком
И презирал и век, и власть.
Вот так же немощный калека
На землю не желает пасть.

Не избегай судьбы и плена!
И что тюрьма, и что сума?
Свобода есть, неволя – тленна,
Как тленна эта жизнь сама.

И мы судьбу свою догоним,
Я не скажу стране «люблю».
Как старой женщине в вагоне
Ей тихо место уступлю.

7.5.09.

***

Как последний глоток вина,
Чтобы строчки последние были…
Если вечность уже видна,
Чтобы плыли они и плыли

По раздолью широких рек,
К неизбежным просторам моря.
Так кончается человек –
Старый, усталый, хворый.

И последний вина глоток,
И последняя к миру жалость…
Одиноко стучит молоток
По гвоздям, что ему достались.

26.9.09.

Кирилл Пинхосович Подрабинек родился в 1952г. в Москве. Участник правозащитного движения, в 1977-83 годах – политзаключенный. Печатался, в основном как публицист, в «самиздате», за рубежом, российских изданиях постсоветского времени. Живет в городе Электростали Московской области. «Возвращаясь к грядущему» – первый поэтический сборник автора, увидевший свет.


С временем вдвоем.

« На Восток и на Запад –/ Две дороги в России…».
Так начинает свой разговор с читателем поэт Кирилл Подрабинек в своем первом сборнике стихов «Возвращаясь к грядущему».
Вот так, прямо сходу, не заманивая его в свои убеждения, не соблазняя душевным покоем.
Не оставляя даже время подумать – верить сказанному или нет.
Начинает разговор и сразу уводит нас в ЗАСТЕНКИ, где всего-то пространства: «Два с половиной – вправо,/ Два с половиной - влево…».
И мне, как читателю, становится страшно, что он свое и мое виденье Мира, ограничит камерой тюрьмы, в которой сам провел долгие годы, как один из непримиримых и яростных противников режима.
Но, видимо, зная Кирилла давно, я знал его плохо, не как человека, а как поэта, без читающей его аудитории.
Не усвоил я и простой истины, что власть может ограничить лишь возможности тела, но не души, мысли, гнева и страсти.
Да, книгу «Возвращаясь к грядущему» можно и нужно назвать неспокойной и даже гневной. Но это гнев, не за прожитые в неволе годы (хотя Кирилл мог бы, и даже имел право озлобиться), а гнев к равнодушию, не любознательности, и если хотите, - к нелюбви.
«В России высокая честь/ От власти гоненья и кара…».
Этакий высокомерный реверанс в сторону тюремщиков и душителей! Не «будьте вы прокляты» и не христианское всепрощение, но и не отлучение от жизни, за совершенные грехи.
Себя и своих читателей он предлагает увидеть полуразрушенной церквушкой, оскверненной властью, истекающей слезами по блеклым ликам:
« В России множество людей/ Подобных этим храмам,/ И им гораздо тяжелей,/ Чем стенам безымянным».
Вот так вот, любой человек в России – полуразрушенный храм (полуразрушенный, но Храм, а не сосуд, который можно кое- чем наполнить!) и в его воле восстановить себя в России или окончательно рухнуть вместе с ней, заживо превратиться в тлен своей покорностью и безразличием.
И тут же, сразу, не давая читателю передохнуть, пожалеть себя и свою участь, вбивает в душу строчки, как гвозди в руки Христа:
«Отечества нет у пророков…», «России нет, но есть ее вина…».
Не знаю, может кто, перелистывая книгу, и увидит в ней какую-то максималистскую требовательность к человеку – маленькому, слабому, ощущающего себя всего лишь одной миллиардной частицей вселенной, а мне это кажется поэтической молитвой, покаянием, глубоким сочувствием.
Именно поэтому стихи Кирилла Подрабинека и становятся стихами, а не прозаической проповедью, так уже опостылевшей нам в 20 веке.
Ведь откуда в них тогда:
«Прощаю все, мне шорох листьев/ Велит сегодня позабыть/ И всех мучителей плечистых,/ И их палаческую прыть./ Лет паутинок осторожный,/ Денек погожий сентября –/ Все говорит, что в мире божьем/ Хватает красок и добра».
И опять ведь, как молитва, но не за себя и не о себе:
«Дайте коню напиться / После шального бега,/ Хлеба - моей синице,/ Осени черной – снега…».
Конечно, при таком эмоциональном напряжении поэт не замечает, что порой (очень редко) невольно уходит в поэтическую журналистику, поразившую минувший век и чуть было не вошедшую в моду, вспомним: «Поэт в России больше, чем поэт!»
Например, в стихотворении «Критика»: «Все обращая в шутку,/ Я вытворял проказы,/ Только чужую дудку/ Не поломал ни разу».
Здесь в споре с неизвестным критиком, Кирилл Подрабинек уже почти прозой отстаивает свою поэтическую самостность, сам не заметив, что уже отстоял ее своей самостоятельностью в поэзии пронзительнейшими стихами, не похожими ни на чьи.
Поэтому лишними кажутся и строчки, как бы желающие вызвать сочувствие:
«В России лучше не писать,/ У ней особенная стать» или «И, может быть, России вовсе нет,/ Когда не гибнет за нее поэт». И еще, чуть сорвав голос: соотечественник «Копает сам себе могилу/ И вот, улегшись под гранит,/ Свой жалкий счет предъявит миру,/ А мир надменно промолчит».
Но, слава богу, что таких «срывов голоса» у Подрабинека в книге мало, на пересчет. Он и сам замечает это и уходит от дидактичности в философскую музыкальность: «И окончание мира – /Лишь продолженье сна…»… «Не смешивай с шампанским слезы в чаше,/ Пока мы вместе – это время наше»…
«Бывает редкая удача/ Остаться с временем вдвоем…».
Вообще, самой большой удачей мне кажется раздел книги, посвященный жене – Татьяне, хотя невидимо она присутствует почти во всех стихах Кирилла. Сам он не разделяет ее со временем, а время с ней. Это ей, а не нам он вдруг признается: «Я, конечно, не там родился,/ Я, конечно, умру не там».
И вовсе это не желание вырвать у читателя сочувствие, это уверенность в сочувствии и понимании...
«Только в поле волен ветер,/ Лишь надежда рушит стены,/ Только смерть, одна на свете,/ Справедливо жизнь оценит».
«Во мне столкнулись две страны:/ Песок и камни Палестины,/ Простор заснеженной равнины,/ В котором жить обречены…».
Еще и еще раз, перечитывая стихи Кирилла Подрабинека, понимаешь, что это настоящая поэзия и что очень жаль, что мы так долго жили без нее…
Понимаешь и другое, труднопростимое: это мы, читатели, жили в тюрьме, а поэт Кирилл Подрабинек всегда оставался на воле…
Геннадий Жаворонков.

Читать сборник

...