Кязим МЕЧИЕВ

* * *
Мир – крутая тропа. Оступившимся – горе.
Кто измерит ущелий его глубину?
Мир – такое огромное горькое море,
Чей корабль не пошёл в нём однажды ко дну?

В море мира плывём, не страшась многоводья,
Хоть не знаем, когда кораблю затонуть, –
Ведь и падая, всадник сжимает поводья,
До конца, продолжая стремительный путь.

Мир, какими бы ни были моря глубины,
Ты для каждого – отчий, единственный дом.
Мы по тропам твоим через кручи кручины,
Хоть порой и споткнёмся, а всё же идём!

1910, Багдад


Мир полон горя, радость же – редка.
Я к счастью путь найти не смог пока.

Изрешетили сердце сотни бед –
Кязим воюет с ними много лет.

Глаза араба, горца ли глаза –
В них горечи безвыходной слеза.

Печаль – повсюду, где ни прохожу.
В лицо всем нищим с болью я гляжу.

1910, Мекка

* * *

Неправедно, неправо наше дело!
Дурное время давит и гнетёт.
Коварству в мире больше нет предела.
Так светопреставленье настаёт!

Во тьме кромешной наш блуждает разум.
За это нам самим держать ответ.
Наш каждый шаг окажется напрасным,
Пока царят слова, а дела нет!

Кругом полно наставников негодных,
Над книгой не склоняющих чела,
Не чувствующих чаяний народных,
Добро не отличающих от зла.

Совсем, совсем не та у них забота,
Чтоб скотник ждал приплода от скота,
Чтоб работящим делалась работа,
Чтоб воплощалась давняя мечта.

Им не по нраву наши разговоры.
Нам не дают ни отдыха, ни сна,
И что ни день – то новые поборы.
Когда же их наполнится мошна?!

Нет, мы не сможем сбросить это бремя.
Уже своих не смеем стричь овец…
Иссякшая земля не примет семя –
Задумайтесь над этим, наконец!

Хромой Кязим, слагал я эти строки,
И слёзы у меня текли из глаз.
Терпенья больше нет, прошли все сроки.
Пусть мой прощальный стих дойдёт до вас!

1928

* * *

Смирюсь ли я с трескучим этим вздором?
Кто приписал мне муть чужих словес?
Кто голову мою покрыл позором,
Огонь пустил в мной выращенный лес?

Что за наглец сорвал с меня одежды,
Свои лохмотья сунув мне взамен?
Угодливый язык и слог невежды –
Кто мнил, что я обману сдамся в плен?

Кто цвет весенний рад побить был градом,
Кто травы заморозить был готов?
Всю жизнь свою я был с народом рядом,
А выгляжу теперь, как пустослов…

1939

* * *

Я – часть живого. Жил. Горел светильник.
Кузнец я был. И много книг прочёл.
Я, старших уважая, годы чтил в них
И путь земной, страшась греха, прошёл.

Останутся мой горн и наковальня.
Мой молот, что в работе был горазд.
Никто не знает с миром расставанья,
Покуда всё, что должен, не отдаст.

Умру – в мой двор придут односельчане,
Придут, скорбя, со всех концов села,
Молясь, чтоб на меня не осерчали
Те, кто итожит бренные дела…

Молитву старцы вознесут неспешно.
Рвать волосы останется сестре.
Мой старый пёс завоет безутешно…
Три дня толпиться будут во дворе.

Могильный холод стиснет моё тело.
Минкир с Накиром жизнь мою прочтут.
При жизни от молитв лицо светлело –
Я буду там таким же, как и тут.

«Един Аллах…» – так скажут возле кузни
Седые старцы, встав из-за стола.
Даст Бог – и я, своей могилы узник,
Живым останусь в памяти села.

1943